Лето нам всё простит (джен)

Рома сидел на льду посреди пруда. Небольшой, затянутый ряской, словно захудалое болото, он влачил свое бренное существование, готовясь уйти в вечность. Мама запрещала ходить к нему и в принципе приближаться к водоёмам, несмотря на то, что сама отдала его в бассейн. Он умел плавать, но на воду у нее был отдельный пунктик, поэтому она никогда не узнает, где они с ребятами строили плот из мусора и катались на коньках.

Рома сидел на льду, который морозил спину. Он не чувствовал конечностей и мышц, скованных холодом. Пальцы на руках раскраснелись и едва шевелились, словно онемевшие. Пуховик совершенно не защищал от низкой температуры, казалось, покрывшей инеем не только кости, но и душу. Ромка развалился звездой, устремив взгляд на морозное черничное небо, такое же пустое, как его мысли. Что он забыл на пруду? Почему один? Отчего так плохо, что хоть вой на луну. Были бы силы. Лёд, казалось, тянул из него жизнь, а холод парализовал эмоции. Рома чувствовал страх, но уже не мог реагировать. Просто лежал, позволяя ему медленно уничтожать себя.

— Ром, ну что за ребячество, — устало вздохнул Вениамин, и он открыл глаза.

Ни ночи, ни льда. Спину холодила зелёная спинка кресла, пока на него таращилась выключенная трёхглазая лампа. В кабинете, как и в коридоре, старательно гонял воздух кондиционер, из распахнутого окна напротив щекотал лицо летний ветерок. Ромка поёжился, обхватив себя руками. Кожа покрылась пупырышками.

— Я планировал закончить за двадцать минут. А мы уже полчаса осмотр провести не можем. В чём проблема?

Вениамин не ругался, даже не отчитывал толком, скорее драматично страдал, словно играл на сцене. Он откатился на своем стульчике к столу и сидел, уложив голову на сложенные руки, вновь напомнив ему уставшего на паре студента. Готовые инструменты блестели на манипуляционном столике, который Веня попытался поставить вне зоны его видимости. Тётю несколькими минутами ранее отослали за кофе, потому что Ромка испуганно цеплялся за неё, как малыш макаки за маму, и отказывался отпускать: Веня не мог работать.

Инга наизнанку вывернулась, пытаясь успокоить племянника, но даже её педагогические методы не оказали должного эффекта. Упрямство семьи Лебедь неожиданно проявилось в подростке с такой силой, что и совместными усилиями им не удалось его продавить. Непривычно ласковая, нежная и мягкая Инга старательно уговаривала и упрашивала племянника, пока Вениамин боролся с желанием перекреститься, чтобы бес, вселившийся в дерзкую и резкую подругу, случайно не перепрыгнул на него. Впрочем, терпением Ингу природа сильно обидела, и она довольно быстро перешла сначала к подкупу и шантажу, а после к угрозам. Веня, видя, что точка кипения близка, выпроводил её под благовидным предлогом, надеясь, что в отсутствие личного щита Рома быстро даст слабину.

Как бы Инга не ругалась, подросток знал, что за него она любому вцепится в глотку. Даже Вениамину. Он чувствовал себя с ней в безопасности, поэтому и позволял капризы, свойственные малолеткам. Разыгрывал театр одного актера, чтобы потянуть время.

— Ром, давай честно, — лениво протянул Вениамин, неохотно выпрямившись, — ты внимания добиваешься?

— Ничего я не добиваюсь, — рыкнул он. — Просто боюсь. Я раз двадцать повторил. Чего непонятного?

— Все понятно, не кипятись. Я не знаю, как к тебе подступиться. Доводы разума и угрозы на тебя не действуют. Может, договоримся?

Инга уже пробовала, но Вениамин не придумал ничего лучше. Возможно, ему удастся предложить Ромке что-нибудь стоящее, иначе зуб им придется лечить под наркозом. Правда, не у них в клинике и за совсем другие деньги. Заставить Рому силой он, конечно, мог: позвать пару крепких ассистентов в помощь, чтобы они подержали упрямого пациента, как родители маленького ребенка, и пусть кричит сколько душе угодно, лишь бы не мешал работать. Но Вениамин, как ни мечтал, внутренне противился, считая подобный метод жестоким. Тем более по отношению к сыну Лики.

— Ты возьмёшь себя в руки и потерпишь лечение, а я для тебя что-нибудь сделаю. Идёт? — Веня стянул перчатку и протянул Ромке руку.

Тот окинул её нерешительным взглядом и, помявшись, неуверенно пожал в ответ.

— Вы знаете, почему мама поругалась с тётей Ингой?

Вениамин откинулся на спинку, сложив руки на груди. Мрачный подростковый взгляд, иглой впившийся в него, бередил давние воспоминания. Из кресла на него смотрела сама Лика: требовательно и жалобно одновременно. Как дворовая собака, которой протянули еду. И жаждет, и предупреждающе скалится, опасаясь удара. Он невольно стушевался, снял очки, чтобы не видеть, не чувствовать горькой тоски, сдавившей грудь. Вениамин знал.

— Обещай, что не выдашь меня. Я считаю, что ты имеешь право знать.

И он рассказал всё. Тот вечер, когда взбешенная, сломленная Лика без предупреждения вломилась к нему в квартиру, принявшись кричать и крушить всё вокруг, был передан им в мельчайших подробностях, потому как оставил в памяти такой отпечаток, что временами мучил его кошмарами.

Взлетели, размахивая страницами, журналы и конспекты со столика в гостиной; декоративные подушки едва не полетели в окно; осколками разлетелась его любимая кружка, оставив на полу грязное кофейное пятно. Густые длинные волосы, отросшие с того давнего лета, растрепались и местами спутались, скрыв искаженное гримасой лицо. Лика стояла среди комнаты прошедшим ураганом и тяжело дышала.

Он замер в дверях истуканом, бегая взглядом по устроенному беспорядку. Мозг судорожно собирал по крупицам целостную картину произошедшего и прикидывал, сколько у него времени до возвращения родителей, чтобы всё прибрать. Это было совсем неважно, но Веня не знал, чем еще себя отвлечь. На Лику было больно смотреть. Её дерзкая, неуёмная натура, так ему полюбившаяся, уничтожала сама себя. Землетрясение разрушило величественную башню, раскрошив фундамент, и он боялся лишний раз вздохнуть, чтобы едва державшаяся конструкция не сложилась карточным домиком.

— Она ушла!

Вениамин отвлекся от созерцания осколков и поднял глаза, с ледяным спокойствием встретив обращённый к нему взгляд ореховых глаз. Внешне он остался непоколебим, как скала, которую обдало ураганным ветром, внутренне содрогнулся и схватился за сердце.

— Инга ушла, — повторила Лика, и голос её дрогнул. — Бросила нас.

— В каком смысле?

— В прямом! Собрала вещи и свалила!

Окрик разнёсся по квартире, заставив его затихнуть. Соседи застучали по батарее. Он стоял деревянным болванчиком, смотрел на неё и не знал, что делать. Инга была для Лики, как маяк для корабля. Веня предполагал, что однажды маяк может выйти из строя, но даже не догадывался, к каким последствиям это приведёт.

— Думаешь, Инга не вернётся? — осторожно поинтересовался он, шагнув к ней.

— Нет. Я не хочу её видеть.

Веня сократил расстояние и нерешительно притянул Лику в объятия, обхватив руками так, словно она была бабочкой, чьи нежные крылья он мог неосторожно повредить. Веня был готов к тому, что она отстранится, оттолкнёт или вообще ударит, чтобы выпустить пар, но Лика сама подалась к нему, уткнувшись в грудь. Руки её тисками сдавили талию, будто Веня мог испариться. Никто не знал, как долго они простояли вот так, молча, слушая дыхания друг друга, но беспокойно колотившееся сердце Лики успокоилось, дав ему надежду.

Опора. Ей нужна была новая опора, которой долгие годы выступала сестра. Веня отвесил себе мысленную пощечину, не позволяя даже мысли о том, чтобы воспользоваться ситуацией и изобразить из себя рыцаря, сделать её зависимой от себя. Он поможет ей восстановить душевное равновесие, чтобы она сама решила, хочет ли быть с ним.

— Я принесу воды.

Оказавшись на кухне, Вениамин чуть не разбил о стену кулак. Собственное бессилие жрало изнутри, выжигало душу кислотой. Ему казалось, что он чувствовал её боль, как свою собственную. Веня не мог радоваться, когда грустила Лика, не мог спокойно спать, думая, что дома она плачет в подушку. Вениамин понимал, что смертельно болен. «Любовная зависимость» было написано в его медицинской карте, и не существовало лекарства от этого недуга.

— Ты что творишь?!

Стакан с водой выпал из рук, окропив ламинат новыми осколками. Вениамин бросился к дивану, не замечая их, и выхватил у Лики ножницы. Но было поздно. Её шелковые, густые локоны, мягкие как пух, вились уродливыми змеями по полу. Жалкие их обрубки закрыли лицо.

— Лика, зачем же ты...

— Давно хотела это сделать. Это мамины волосы. Не мои. Ненавижу их. А что, не нравлюсь?

Она запрокинула голову, и пряди упали назад, открыв горькую усмешку и чистый взгляд ореховых глаз. Веня сглотнул.

— Нравишься. Очень.

Плотину прорвало. Слёзы брызнули неконтролируемым потоком. Лика бросилась ему на шею и зарыдала. Отчаянный крик, рвавшийся из самого сердца, затерялся в складках его шеи. Веня прижимал к груди её миниатюрное тело, широкие тёплые ладони скользили по спине, не столько утешая, сколько напоминая, что он рядом. Он не уйдёт. Не бросит. Бессильная ярость бурлила в нём, но Веня крепко прижимал крышку кастрюли, чтобы случайно никого не обжечь.

— Остальные не хотят вмешивать вас в свои конфликты, забивать голову бессмысленной враждой, начавшейся ещё до вашего с Верой рождения, — сглотнув свинцовый ком, закончил Вениамин, вернув на нос очки. — Они пытаются создать подобие дружной и здоровой семьи, которой не было у них самих.

Он посмотрел на Ромку, замершего с напряжённым, трудно определяемым выражением и подозрительно покрасневшими глазами. Но Вениамин не жалел о том, что рассказал.

— Дядя Веня, я не понимаю.

— Поверь, я тоже. И мы с тобой едва ли вообще когда-нибудь сможем понять, каково было твоей маме и её сестрам. Нам остаётся только принять их чувства.

— Тётя Инга перестала жить дома, но она ведь не отказалась от мамы, — запротестовал Рома, инстинктивно утерев рукавом сухие глаза. — Она всегда помогала, сидела со мной и с Верой. И в деревню нас к ней отпускали.

— Ром, вспомни свою бабушку и поставь себя на место Лики. Инга обидела её. Сильно. И обида с годами никуда не делась.

— То есть они никогда не помирятся? — в голосе его промелькнуло такое отчаяние, что Веня неосознанно поморщился, ощутив старое бессилие. — И мы ничего не можем сделать?

— Я не пробовал, — покачав головой, признался он. — К тому же сам сильно провинился перед твоей мамой. Но если ты хочешь знать, в детстве они были очень дружны. Это можно увидеть по личным дневникам Рады. Она вела их несколько лет, в течение года пряча в обложках учебников Инги, чтобы Нина Ивановна случайно не наткнулась на них. А летом отвозила в деревню. Я знаю, что Инга не выбросила их. Возможно, они как раз в том сундуке, но куда она в порыве эмоции дела ключ, сказать не смогу. У меня есть лом, если что.

Ромка благодарно кивнул и уставился на сложенные на коленях руки. Он чувствовал себя ещё хуже, чем до этого. Розовый бегемот в его мечтах, миривший семью, стал серым, словно извалялся в пыли, и ушел на дно своего болота. Рома одинаково любил и маму, и тетю Ингу. Он не мог выбирать между ними. И даже мысли о том, что мама не права, загонял поглубже.

— Я свою часть уговора выполнил, теперь твоя очередь, — напомнил Вениамин, и в глаза резко ударил свет лампы, чуть не скинув его с кресла. — Ладно-ладно, не будем спешить. Посмотреть хоть разрешишь?

— Звучите как маньяк, — нервно подколол Рома.

Ему казалось, что внутри что-то надломилось. Злосчастная ваза дала первую трещину, и он не мог смотреть, как разбегаются в разные стороны трещины-вены, испещряя дорогой цветной хрусталь. Ромка насильно заставил себя отвернуться, отвлечься, шутить, лишь бы не видеть крах надежды. Не чувствовать боль невозможности иметь дружную семью.

— У тёти понабрался? Расслабься, это не больно.

— Вот опять.

Рома не удержался от смешка. Медицинская маска хоть и скрывала половину лица, возмущение Вениамина сполна передали глаза, добавив ему сходства с ребенком, у которого отобрали конфетку или игрушку. Впрочем, стиснув кулаки, Ромка силой заставил себя приоткрыть рот, одним этим действием показав, как сильно Вениамин вырос в его глазах. Ещё несколько дней назад он бы его к себе на пушечный выстрел не подпустил. Но ему доверяла мама, тётя Инга, с ним дружил дядя Боря, и он оказался единственным взрослым, нашедшим смелость рассказать ему правду, что заслуживало уважения.

— Тебе уже ставили пломбу? — спросил Вениамин, закончив, по мнению Ромы, один из этапов пытки.

Ему стоило больших усилий, чтобы болезненно не вздрагивать всякий раз, как металлическая палочка стучала по зубу.

— Да. Несколько лет назад.

— Я заметил, — вздохнул он, что Роме категорически не понравилось. — Старая пломба частично разрушилась, под ней развился вторичный кариес.

— Это очень плохо? К чему был тяжёлый вздох? Что вы будете делать?

— Так-так, спокойно, — прервал поток вопросов Веня, стянув маску на подбородок, и выключил лампу. — Сейчас главное понять, насколько глубоко поражение. Если нерв не затронут, просто уберем поражённые ткани и поставим новую пломбу.

— А если затронут? — не унимался Ромка, и голос испуганно сорвался к концу фразы.

— Решим, когда узнаем точно, — отрезал врач и всучил ему бумажку. — Направление на рентген. К той милой девушке, которой вы втирали про гидродинамику слюны в замкнутом пространстве рта и её влияние на коммуникативные способности. Это не больно! Ингу с собой прихвати, пусть проконтролирует.

Рома думал, что почувствует облегчение от очередной отсрочки, но натянутая внутри пружина выдавливала из него жизненные соки. Выбравшись из кресла, он думал только о том, когда же кончится мучение. Рентген его не пугал по большей части потому, что врач, общавшаяся с ними ранее, была доброй и улыбчивой. Не то, что ортодонт. Хотя даже она не могла сравниться с камазоподобной, больше напоминавшей орка, упавшего лицом в краску, чем женщину, которая лечила ему зуб первый и единственный раз в жизни, оставив непоправимую травму. А может, проблема крылась не только в мясистых тяжелых ручищах каменщика и отсутствию сочувствия к напуганной детской душе, но и в строгом взгляде бабушки, отправленной с ним в качестве сопровождения. Рома кричал и заливался слезами от боли и страха, пока его лишь ругали и стыдили за трусость и капризы. Неужели бабушка не любила его настолько сильно? С родными дочерьми она, наверное, обращалась совсем иначе.

— Ромка, стой, — оклик Вениамина остановил его у самой двери. — Ингу не тронь. Я сам с тобой схожу.

— Почему?

Вениамин совсем не по-взрослому стушевался, отвел взгляд, почесал затылок, очевидно, не сильно желая раскрывать очередную карту, но довольно быстро сдался:

— Не выдавай меня только. Инга сама стоматологов до потери сознания боится. И это не фигура речи. Лику и Раду твой дедушка или сама Инга по больницам водили, а вот её, как самую первую, Нина Ивановна. Она не умеет успокаивать.

— Врете?

— Можешь проверить. Но дражайшую тётушку откачивать будешь сам.

Рома не верил, но бледная тётя, поднявшаяся к ним навстречу, развеяла сомнения. И снова она показалась ему маленькой, беспомощной девочкой, которая надела мамины каблуки и неаккуратно накрасила губы, подражая взрослым. Он вдруг подумал, что Инге находиться в стоматологии было так же тяжело, как и ему самому, но она терпела ради него. И неплохо скрывала своё состояние: не скажи ему Вениамин, Рома сам ни за что не заметил, списав на обычную нервозность тёти.

— Нерв в порядке, — обрадовал Веня, рассматривая снимок. — Сейчас уберём кариес и поставим новую пломбу. Но сначала обезболим, — добавил, заметив побледневшее лицо.

Ромка, услышав металлический лязг, на всякий случай отвёл взгляд к окну. Сердце зашлось в бешеном ритме, как у загнанного собаками зайца. Он несколько раз сжал в кулаках собственные штанины и внезапно нащупал что-то в кармане. Носовой платок, вручённый тётей поутру, придал ему немного уверенности. Рома вцепился в него, как в спасательный круг, и покосился на врача, мысленно прикидывая, сколько ещё он сможет бороться с паникой.

— Позовём тётю или сами справимся? — спросил Веня, закончив приготовления.

Рома, подумав, только отрицательно качнул головой. Возможно, дядя Веня и преувеличил, но проверять упадет тётя в обморок или нет ему не хотелось.

— Тогда расслабься и широко открой рот. Не дёргаться, за руки меня не хватать, если что-то не так, подними левую руку, — проинструктировал он, блеснув иголкой.

Ромка, сглотнув, крепче сжал несчастный платок. Игла почти коснулась десны, когда выдержка его резко лопнула. Не помня себя, он подался в сторону, уходя от рук в перчатках. Веня испуганно отскочил подальше, пронзив его гневным взглядом.

Воздух. Ему снова не хватало воздуха. Стены колодца сужались. Он оттянул футболку на груди, но легче не стало. Гневный взгляд голубых глаз, за который Рома неосознанно зацепился, вызвал в нем новую волну ужаса, вынудив сделать рваный вздох ртом, словно утопающий, уходивший под воду.

«Не позорь меня, — грубо осадила Нина Ивановна, что пощечину отвесила. — Сейчас же не успокоишься, скажу, чтобы не обезболивали. Неженка! Лика совсем тебя избаловала: воспитала тряпку!»

Вениамин не был похож на бабушку, но озлобленный взгляд будил нехорошие ассоциации, загоняя его в клетку собственного страха. Пространство сужалось, грубый голос пробивался из глубин памяти, делая его совершенно беспомощным.

— Так, спокойно-спокойно. Что началось-то? — Веня отложил инструменты и стянул маску на подбородок. — Ромка, ты слышишь меня? Рома? Как тебя мама называла, когда мелким был? Как она там своих игрушек, — вслух размышлял он. — Зайчик? Может, котёнок, утёнок? Я бы тебя зайцем назвал, такой же шустрый и пугливый.

Он нес полнейшую ерунду, пытаясь достучаться до подростка. Веня подался было к нему, но сам себя остановил, подумав, что в таком состоянии любое неловкое прикосновение или движение может усугубить ситуацию. Рома паниковал, и следовало срочно отвлечь его.

— Ромашка, — выдавил Ромка.

— Оригинально, — фыркнул он и очень осторожно, словно тянул руку к дикому тигру, положил ему руку на плечо. — Но заяц мне нравится больше. Инге лучше не знать, а то она мои прозвища вспомнит. Успокаивайся. Я ничего не делаю. Что случилось? Ты вроде неплохо держался.

— Не могу, — сокрушенно покачал головой Ромка. — Не могу, хоть убейте. Как слышу, что она жужжит, кислород перекрывает.

Вениамин недоуменно нахмурился, осмотрел кабинет, пытаясь понять, о чем шла речь, и наткнулся взглядом на бормашину в руках коллеги. Большинство кабинетов вмещало до трёх врачей, но они делили кабинет на двоих, периодически меняясь местами с его товарищем, который уступил ему рабочее место после окончания приема. Веня почесал затылок и вновь окинул помещение, пытаясь найти решение их проблемы где-нибудь на столе.

— Тебя только звук пугает?

— Не знаю, — честно признался подросток, шумно сглотнув. — Боюсь, это только один из триггеров.

Он опустил взгляд, стыдясь смотреть в глаза врачу. Взрослый парень, а таких глупостей боялся. Веня этого даже не заметил, увлекшись какой-то мыслью.

— Наташ, — позвал он коллегу, вынудив выключить "сверло", — у тебя сколько сегодня по записи?

— Было двое. Один отменил. Сколько осталось?

— Понял. Освободишь мне тогда кабинет. У меня тут случай тяжёлый...

— Конечно. К тому же мы уже закончили.

Вениамин пообещал ей в благодарность коробку конфет и, дождавшись, когда их оставят одних, вымотано спросил:

— Ну что, попробуем ещё раз? У меня где-то анестезирующие гели были. Или лучше волшебное варенье?

Ромка скорчил рожицу:

— Не пытайтесь даже. Называйте вещи своими именами: меня таким уже не обманешь. Наоборот, напрягает.

— Желание пациента — закон, — пожал плечами Вениамин. — Дети ко мне на прием редко приходят, но им нравится. Клубника, вишня, чёрная смородина, тутти-фрутти?

— Вы как бариста.

— Я буду кем угодно, если позволишь мне наконец вылечить зуб.

Вениамин видел, что Рома и сам утомился. От страха, от недосыпа, долгого пребывания в ненавистной стоматологии, где его, казалось, пугало всё: стены, плакаты, инструменты.

— Ром, по моей команде глубокий вдох и дыши носом, — в очередной раз предупредил Вениамин, на всякий случай свободной рукой придержав подростка за плечо. — Очень больно быть не должно, если сам себя накручивать не будешь.

Рома старательно задышал, поморщившись от укуса иглы, но острой боли, которая запомнилась ему с прошлого лечения, так и не пришла. Тупое, назойливое покалывание преследовало некоторое время и довольно быстро исчезло.

— Ты как? Голова не кружится? Сознание не теряешь? — обеспокоился Веня и, дождавшись отрицательного кивка, позволил себе расслабиться.

В кабинете повисла приятная тишина, дав обоим передышку. Веня разбирал шприц, проверял и готовил инструменты, молясь, чтобы и дальше Рома сохранял прежнее спокойствие, пока сам подросток лежал, прикрыв глаза. Ему казалось, что щека опухла и надулась, как шарик. Он её совсем не чувствовал, что одновременно пугало и успокаивало.

— Венька, надеюсь, мой племянник в целости и сохранности, иначе за твою целостность я не ручаюсь, — заглянула Инга, окончательно разрядив обстановку.

— Тётя Инга, а дядя Веня меня зайцем назвал, — наябедничал Ромка.

— Разрешаю пнуть его под колено, если тебе не нравится. Вы сверлить будете? Я тогда лучше в коридоре... Зовите, если что, я в наушниках буду, ничего не слышу.

— Добрая у тебя тетя. Щека онемела? Чувствуешь что-нибудь?

— Жужжать будете?

Веня растерялся, поняв, к чему был вопрос.

— Давай на берегу разберемся, что тебя больше всего пугает. У нас ведь не совсем официальный прием, так что время есть.

Рома потупил взгляд, крутя в пальцах платок. Он и сам не знал, что вызывало в нем такой ужас, но Вениамин всерьез интересовался его мнением, пытался помочь, поэтому подросток попытался облечь абстрактные страхи во что-нибудь конкретное. Словно контрольная, на которой приходилось вспомнить то, что до этого никогда не знал.

— Боли боюсь, — борясь со смущением, пробурчал Ромка. — Что вы ругаться будете, если я... Ну...

«Буду плакать,» — язык не повернулся сказать. Ему было жутко стыдно сознаваться в такой глупости. Он не ребенок, а уже подросток, который не должен так сильно бояться банальных вещей вроде лечения зуба. Рома и так испытывал дикую неловкость от того, что Вениамин возился с ним, как с маленьким.

— Если я сделаю что-нибудь не так, — с трудом нашелся он.

Веня терпеливо выслушал, кивнув не то ему, не то самому себе, и спокойно разъяснил:

— Во-первых, больно не будет, потому что мы сделали анестезию. Но даже если... Доколем ещё. Во-вторых, ругаться я не буду, даю слово. Я в принципе не имею такого права, иначе бы на меня давно написали жалобу и выгнали. А ты в любой момент можешь тёте рассказать, и она мало того, что наорёт на меня, ещё и ударить может. Я ей до сих по силе уступаю. И в-третьих, тебе всего лишь надо сидеть смирно и дышать. Справишься?

— Да. Но вы ведь остановитесь, если я попрошу?

— Конечно, — серьезно подтвердил Вениамин и вслух подумал. — Инга идею предложила. Хочешь, музыку включим, чтобы ты не зацикливался?

— А так можно?

— Можно всё, пока мы никому не мешаем, — вытащил он из-под стола колонку, переключив штекер из компьютера в телефон, и включил радио. — А теперь открой рот, закрой глаза и постарайся расслабиться. Оставь все беспокойства на меня.

Рома колебался. Удары сердца гулко отдавались в ушах, от собственного бессилия щипало глаза, но он держался, сам не понимая, отчего так расстроился. Расплакаться казалось ему несмываемым позором, поэтому он закрыл глаза и откинулся на спинку. Глубокий вдох вышел шумным и рваным. Вениамин никак его не прокомментировал, на пробу включив бормашину. Ромка весь напрягся, но не пошевелился, когда сверло коснулось зуба, только до боли сжал в ладони мятый платок.

— Если станет больно, просто подними левую руку, — напомнил Веня, начав работу, и сам не заметил, как от напряжения у него вспотели виски.

— Вень, вы живы там? — нетерпеливо заглянула Инга.

— Пять минут, — отрапортовал Вениамин и, взглянув на часы, понял, что прошло уже полчаса. — Ром, ты как? Не больно?

— Нет. Неприятно только. Долго ещё?

— Челюсти сомкни. Пломба мешает?

Ромка отрицательно мотнул головой, и Вениамин облегчённо выдохнул. Выключил лампу и, стянув маску, вытер лицо салфеткой. На радостях потрепал подростка по волосам, пока тот продолжал сидеть в кресле и приходить в себя. На душе у врача разом полегчало, и только тогда он понял, как сам на самом деле разволновался. Но реальность оказалась не так страшна. Рома стоически вытерпел лечение, всего пару раз попросив о перерыве. Вениамин опасался истерики, видя, в каком состоянии был подросток, но всё обошлось. Он скоро прибрал за собой, выключил компьютер и собрался уже отправить Ромку восвояси, когда слуха его коснулся задушенный всхлип.

— Ты чего там?

— Ничего, — огрызнулся подросток, гневно растерев ладонями покрасневшие глаза. — Отстаньте.

Вениамин некстати усмехнулся, вновь разглядев в сгорбившейся фигурке Лику. Ранимую, но гордую. Непривычная волна сочувствия накрыла его так сильно, что он сам не заметил, как оказался рядом и неловко положил руки на плечи, желая успокоить. Сразу же забеспокоился, как Рома воспримет подобное посягательство на личные границы, и поспешил отстраниться, но подросток сам вдруг подался вперёд, так же нелепо прижавшись лбом к его груди. Секундная слабость, которую, они знали, никогда себе больше не позволят.

— Я думала, они зуб лечат, а они тут обнимаются! Марш домой! Максим Веру пиццей кормит, а Борька дразнит меня: фотки присылает. Я сейчас от голода листья у цветов грызть начну.

Появление Инги согнало наваждение. Они мгновенно оказались в разных концах кабинета. Неловкость достигла своего пика. Веня засуетился, раскладывая бумажки, пока Рома ловко выскочил из кабинета, нырнув у Инги под рукой и крикнув «спасибо». Она успела растрепать племяннику волосы и, уходя, бросила:

— Из тебя бы вышел хороший отец.