Языковой барьер (гет)

Впервые за долгое время Ира проспала.

Она открыла глаза и несколько секунд дезориентированно всматривалась в незнакомый деревянный потолок из массивных сосновых бревен . В комнате было непривычно светло: яркое утреннее солнце вовсю пробивалось сквозь плотные кроны деревьев за окном, расчерчивая пол золотистыми полосами . Пахло хвоей, остывающим деревом и едва уловимо — той самой ментоловой мазью Германа.

Ира резко села на постели, и сердце на миг испуганно екнуло. Она была в его комнате. Взгляд девушки невольно скользнул по бревенчатой стене напротив кровати, и она замерла от удивления. Там плотной гроздью висели спортивные медали, а чуть ниже стену украшали многочисленные дипломы и наградные кубки. Несмотря на то, что Герман после той страшной травмы позвоночника в семнадцать лет убрал их все с глаз долой, Анна Владимировна спустя время непреклонно развесила всё вновь. Материнское сердце не смирилось с его глухим отчаянием: «Ты не заслужил закрыть и спрятать все свои достижения, сынок! Это твои награды, твоя сила». Убрать их обратно в темную коробку у Германа тогда просто рука не поднялась.

Ира всматривалась в блеск старого золота и серебра, начиная понимать, откуда в её преподавателе эта монолитная, несгибаемая жесткость. Он был чемпионом, которого сломали, но так и не смогли победить.

Девушка опустила взгляд и обнаружила, что лежит на большой кровати, бережно укрытая мягким шерстяным пледом, а на стуле рядом аккуратно свернут её фартук и лежит пустая синяя сумочка-аптечка. Воспоминания вчерашнего вечера хлынули лавиной: её паника на кухне, укол, звенящая тишина этой спальни, её страшное признание прямо ему в грудь и его тихие, железобетонные слова: «Ты больше не одна, Ирина» . И то, как он прижался губами к её макушке, убаюкивая, пока она просто не отключилась от эмоционального истощения.

На тумбочке у изголовья лежала её тетрадь с английскими словами. Герман Сергеевич даже не притронулся к ней . Вместо опроса он оставил на обложке короткую записку своим размашистым почерком:

«Завтрак на кухне. Из дома не выходить. С Асей всё в порядке. Г.»

Ира невольно улыбнулась, прижимая тетрадь к груди. Фирменный приказной тон «Инквизитора» больше не пугал . Сквозь него теперь отчетливо проступала надежная забота мужчины, который взял на себя её призраков . Но за этой короткой передышкой Ира отчетливо понимала: наступил новый день, и мужчины в этом доме уже начали свою невидимую войну

На кухне уже вовсю хлопотала Анна Владимировна . Кастрюли на плите издавали непередаваемый, сытный аромат домашнего обеда, а на широком деревянном столе Иру уже ждала глубокая тарелка с исходящей паром перловой кашей .

— Доброе утро, Анна Владимировна, — тихо и немного смущенно произнесла Ира, останавливаясь у порога.

Хозяйка дома обернулась на звук голоса, и её лицо озарила мягкая, искренняя улыбка:

— Доброе утро, Ириша! — певуче отозвалась женщина, внимательно, с чисто материнской теплотой оглядывая порозовевшее после спокойного сна лицо девушки . — Садись к столу, милая, остынет ведь всё.

На теплой печке у стены стояла пластиковая клетка с Асей . Стоило Ире сделать шаг к столу, как птица оглушительно заклекотала, приветствуя хозяйку, и принялась нетерпеливо бить клювом о решетку . Девушка подбежала к переноске и с удивлением обнаружила, что прямо перед клювом чайки уже лежит свежий кусок рыбы .

— Герман с утра у Васьки отнял, у кота нашего, — усмехнулась Анна Владимировна, покачивая половником . — Птица твоя, когда его на кухне увидела, тоже кричать на весь дом начала, требовать изволила покушать. Вот он и пошел на охоту. Раздружился с Васькой ради твоей питомицы

Ира смущенно улыбнулась. Забота Германа Сергеевича об Асе не могла её не тронуть . Перловая каша, сдобренная овощами и жареными грибами, была невероятно вкусной, и девушка сама не заметила, как съела последнюю ложку. Тут же перед ней была поставлена чашка с горячим чаем. Анна Владимировна водрузила на стол блюдо со вчерашними ягодными пирогами и присела рядом с девушкой .

— А Ваську Герман строго-настрого велел в дом пока не пускать, — добавила Анна Владимировна, ласково подвигая к Ире кружку. — Говорит, вдруг птица твоя клетку разломает и гулять по дому пойдет, а этот разбойник тут как тут. Она у тебя совсем не летает?

— Не летает, — подтвердила Ира, грустно улыбнувшись. — Аська под машину попала. Крыло поломано, мы его собирали

.— Ох, бедолага какая!.. — сочувственно выдохнула женщина, качая головой. — Ну ничего, у нас тут сосновый воздух, тепло, отойдет птица. Да и Герман, смотрю, её в обиду не даст .

Ира сделала первый глоток ароматного чая. На душе было спокойно. . Однако тишина в коридорах дома по-прежнему напоминала о главном .

— Анна Владимировна... — Ира аккуратно опустила кружку на стол. — А Герман Сергеевич и Сергей Николаевич... они где? С утра их не слышно.

— А мужчины наши уехали куда-то, — Анна Владимировна подперла лицо рукой и вздохнула . — С утра пораньше, как Сергей Николаевич скомандовал, так оба в УАЗик прыгнули и укатили. Дела у них, говорят. Особые .

Ира внутренне сжалась, и чай в кружке на миг показался ледяным . Дела . Она слишком хорошо понимала, какие это дела. Её собственное прошлое и трагическая гибель Ольги теперь сплелись в одно целое, будто сложные звенья старинной скандинавской вязи, где начало одного узора невозможно отличить от конца другого . Они вышли на охоту против Кислого и Локи . И цена этой охоты была слишком высока.

— Ты не переживай, милая, — Анна Владимировна мягко накрыла её ладонь своей. — Мой полковник если за что берется, всегда до победного доводит. Да и Герман... спина спиной, но дух-то суворовский никуда не делся. Он у нас боец до мозга костей . Если упрется, чтобы своего человека защитить — скалу голыми руками сдвинет. Ешь пирог-то, ешь.

Да, подумалось Ире, он именно такой. И никакая поврежденная спина ему в этом не помеха. В памяти, сменяя друг друга, проносились яркие, до боли отчетливые воспоминания: как Герман Сергеевич нашел их с Аськой в ветклинике, как жестко и без раздумий спас её саму от местных гопников во дворе, как бережно учил танцевать в тишине питерской квартиры, как не бросил раненую чайку... И как совсем недавно, этой ночью, прижав к себе, пообещал, что защитит её от призраков прошлого.

Ира сделала глоток уже остывающего чая, чувствуя, как страх внутри неё окончательно уступает место глухой, слепой вере в этого человека.

* * *

Тем временем «УАЗ Патриот» полковника рвал раскисшую после ночного дождя грунтовку, уверенно продвигаясь к выезду из коттеджного поселка. Сергей Николаевич крутил тугой руль с привычной армейской невозмутимостью, а Герман, стиснув зубы, глушил нарастающее жжение в пояснице — утренний бассейн остался в Питере, а здесь его единственной опорой был намертво затянутый корсет .

Первой точкой их маршрута стало КПП на въезде в охраняемую зону. Начальник караула, подтянутый крепкий мужик из отставных пограничников, завидев полковника, мгновенно вытянулся по струнке. Сергей Николаевич даже из машины выходить не стал. Он просто опустил стекло и сухо, по-командирски обрисовал задачу:

— Семен, слушай боевой приказ. Ближе к вечеру, а может и ночью, со стороны трассы к нам пойдет черный «Рено Дастер». Номера питерские,. За рулем хромой зэк, в салоне может быть питерская шпана . Заслоны не выставлять, досмотрами не пугать. Пропустить без лишних вопросов, как рядовых гостей. Враг должен быть уверен, что зашел в слепую зону. Понял?

— Так точно, Сергей Николаевич, — козырнул начальник смены, мгновенно уловив суть тактической ловушки. — Проведем как по маслу. Камеры на въезде его зафиксируют, я вам сразу отмашку дам.

Полковник коротко кивнул и крутанул руль, направляя машину обратно вглубь поселка .Следующий час мужчины потратили на то, что в армейских кругах называлось зачисткой плацдарма. Полковник знал здесь каждого и пользовался большим уважением со стороны жителей поселка. Замескины объехали три соседних дома, чьи участки граничили с их забором . Сергей Николаевич действовал тонко: не поднимая паники, под благовидным предлогом «проверки поселковых электросетей и возможных перебоев к вечеру», он попросил соседей после наступления сумерек не выходить во дворы, закрыть плотные ставни и, главное, убрать с улицы детей. Местные, помня как подчиненные старого полковника быстро и четко помогали в создании охранной системы коттеджей, прислушивались к его советам беспрекословно.

К полудню плацдарм вокруг их деревянного сруба был полностью очищен и подготовлен к огневому контакту — псковская земля послушно работала на своих защитников .

Когда УАЗик наконец зашуршал гравием у родных ворот, Герман едва смог заставить свои задеревеневшие ноги слушаться. Овчарки в вольере приветственно заскулили, но полковник жестко осадил их короткой командой: «Тихо! Будет еще» .

Мужчины сразу прошли в просторный, пахнущий деревом и оружейным маслом кабинет первого этажа . Сергей Николаевич подошел к массивному железному сейфу, замаскированному под книжный шкаф, и уверенно провернул тяжелый ключ. С сухим, металлическим щелчком дверца распахнулась, явив содержимое.

Полковник бережно, как старых боевых товарищей, извлек на свет два гладкоствольных охотничьих ружья двенадцатого калибра. Тяжелые, вороненые стволы хищно блеснули в полумраке кабинета. Следом на дубовый стол легли тяжелый кожаный патронташ, плотно набитый патронами с крупной волчьей дробью, и старый армейский нож в потертых ножнах — клинок, прошедший с хозяином не одну горячую точку .

Герман взял свое ружье, привычным, доведенным до автоматизма движением суворовской юности передернул затвор и проверил ход бойка .

— Крупная картечь, — глухо констатировал он, глядя на патроны. — Для Кислого в самый раз. Накоротке снесет любого .

— В лоб не лезть, Герман, — Сергей Николаевич хмуро набивал патронташ. — Помни: сила врага — в его слепой, зэковской ярости. Наша — в холодном расчете и знании территории . Если будет штурм, в чем сегодня я сомневаюсь, мы запрем их во дворе. Кавказцы возьмут на себя шестерок, а хромого мы встретим здесь.

Ожидание растянулось до глубоких сумерек. Сосновый бор вокруг коттеджного поселка накрыла глухая, чернильная темнота. Кавказские овчарки во дворе притихли по команде хозяина, затаившись в тенях вольеров.

Герман и Сергей Николаевич стояли в темном кабинете первого этажа, у самого окна, скрытые плотными шторами. В руках у каждого было оружие.

— Идут, —шепотом произнес Герман, вглядываясь в просвет между бревнами забора.

У внешних ворот бесшумно, с выключенными фарами, притерлась знакомая серая легковушка. Из неё вышли двое. Присмотревшись, Замескины поняли — не Кислый. Локи прислал передовую группу, молодых питерских шестерок на разведку. Бандиты действовали нагло и уверенные, полагая, что в глухой псковской провинции им никто не окажет сопротивления. Сквозь узкую щель в шторах Герман видел, как тени подошли вплотную к деревянному забору. Один из них, долговязый ублюдок в спортивной куртке, бесцеремонно заглядывал в темные окна первого этажа, пытаясь изучить планировку дома и понять, сколько людей внутри. От его вороватых, оценивающих движений у Германа внутри вскипала смертоносная ярость, но ствол ружья в его руках не дрогнул ни на миллиметр — приказа открывать огонь еще не было.

Второй бандит тем временем подошел к кованому почтовому ящику, закрепленному на калитке. Замескины отчетливо услышали сухой, металлический лязг крышки. Парень опустил туда прямоугольный конверт, после чего оба быстро вернулись к машине. Легковушка так же бесшумно сорвалась с места и растворилась в ночи.

Полковник Замескин даже не шелохнулся.

— Разведка, — констатировал старик, и его седые усы грозно шевельнулись. — Прощупывают крепость. Герман, сними почту. Посмотрим, что нам Локи поет.

Герман быстро вышел во двор, забрал из ящика плотный конверт и вернулся в кабинет. Полковник включил настольную лампу, направив пятно света строго на стол.

Внутри конверта лежала плотная глянцевая открытка. С лицевой стороны на них смотрел мрачный, высеченный из скалы силуэт древнего скандинавского идола на фоне бурного выборгского ручья. Герман перевернул её, и его дыхание на секунду перехватило. Текст был отпечатан на принтере, но сам стиль... Локи оставался верен своей иезуитской натуре.

«Путь Райдо всегда ведет к финалу. Четыре года назад излишнее любопытство погубило твою Валькирию, Замескин. По законам севера, за старые долги платят кровью. Отдай нам девчонку. Выстави эту приютскую шваль за ворота до рассвета, и твоя собственная дорога не оборвется в этих лесах. В противном случае прошлое вернется и выжжет твой дом дотла вместе со всеми, кто внутри».

— В скандинавском стиле пишет, паршивец, — пророкотал полковник, вчитываясь в строки над плечом сына. — И на Ольгу намекает, гад. Хочет, чтобы у тебя руки задрожали от выборгских воспоминаний.

— Не задрожат, — Герман с силой смял открытку в кулаке, и его зеленые глаза превратились в две ледяные щели. — Он совершил тактическую ошибку. Думает, что пугает меня прошлым, а на самом деле просто облегчил нам задачу. Сам привел своего хромого пса туда, где мы его и закопаем.

Полковник Замескин не привык сидеть в обороне, когда враг вел себя так нагло прямо у его ворот. Он решительно шагнул к тяжелому телефону на стене и крутанул номер комендатуры Псковского гарнизона.

— Михалыч? Привет. Замескин на связи, — голос старого офицера мгновенно обрел металл, который Ира слышала накануне на крыльце. — Слушай меня внимательно. У меня под боком, в районе соснового бора, крутится черный «Дастер» с глухой питерской тонировкой. Номера, скорее всего, поддельные или грязные. Внутри — зачинщик уголовной поножовщины четырехлетней давности, Валентин Кислов. Сделай так, чтобы все посты на выезде из района шмонали каждый черный внедорожник. Мне нужно, чтобы они дергались. Пусть поймут, что здесь им не тихий пригород, а закрытая зона.

Положив трубку, полковник повернулся к Герману:

— Перехват организуют за полчаса. Из района они не выскочат. Но и нам здесь сидеть нельзя. Кислый пойдет ва-банк, когда поймет, что прижат к стене. Пойдем к женщинам, Герман. Твоя домработница там, в кладовой, кажется, окончательно побелела от страха под боком у матери. Объясни ей ситуацию. Спокойно. По-своему, по-филологически. Герман тяжело выпрямился, сдерживая стон в пояснице, и направился к двери. Время уступок и тайных расследований закончилось — началась открытая фаза операции.

* * *

Женщин решено было спрятать в небольшую, без окон, кладовую в глубине дома. Это было самое безопасное место в доме — толстые бревенчатые стены защищали от любых шальных пуль, да и задвижка на дверях могла выдержать если не таран, то вполне себе сильный удар. Еще днем туда были перенесены два плетеных кресла и пятилитровая бутылка воды. Анна Владимировна, чтобы занять чем-то руки, прихватила пасму шерстяной пряжи.

— Все никак руки не доходят смотать, — пожаловалась женщина, и её пальцы заметно дрожали, когда она натягивала серую нить. — Поможешь?

— Конечно, — откликнулась Ира, подставляя руки под пряжу.

Мать Германа села в одно из кресел и стала мотать. Монотонность ее движений, казалось, успокаивала женщину, но Ире становилось все тревожнее. И хоть Герман Сергеевич ничего не сказал, догадаться о причинах их временного заключения в кладовке было нетрудно: Локи уже отправил свою свору за ней.

— Мы тогда недалеко от Уссурийска жили, — вдруг негромко заговорила Анна Владимировна, не отрывая взгляда от увеличивающегося клубка. — Я за Колей не уследила — нализался сосулек, и к вечеру температура под 40 градусов. Отец в командировке. До ближайшей больницы — километров десять. А Герман вернулся после школы и...

Голос Анны Владимировны, напевно-тихий, внезапно стал отдаляться, словно пробиваясь сквозь плотный гул, стоявший в ушах. Страх заглушал реальность. Ира уходила в себя, но сознание помимо воли урывками выхватывало из монолога матери куски фраз, которые тут же превращались в голове в пугающе яркие образы

....поволок семилетнего Кольку на себе через трехкилометровый пустырь в метель...

Теплые, слегка кусачие нитки скользили по пальцам, но Ира почти не чувствовала их. Перед глазами стояла чужая, рожденная чужим рассказом картина: лютый приморский мороз, четырнадцатилетний мальчик, намертво примотавший ребенка к своей спине армейским ремнем.

...падал в сугробы, сжигал легкие ледяным воздухом, но дотащил... Спас. Вырвал у смерти.

Ира судорожно вздохнула, возвращаясь в полумрак кладовки, где нить продолжала наматываться на клубок. Имеет ли она право подставлять Замескиных под удар, спасая свою шкуру? Да и ценная ли она настолько, чтобы ее защищать? Теплые, слегка кусачие нитки скользили по пальцам. Девушка прикрыла глаза. Нет. Никто не должен страдать из-за ее прошлого. Слова Германа, сказанные накануне, грели ей сердце, и она ему будет всю жизнь — долгую ли, короткую? — благодарна, но жертвовать своей семьей ради безродной сироты она ему не позволит.

— ...его солдаты на КПП прямо из рук выхватили, — голос Анны Владимировны вернул Иру в реальность кладовки. Нить натянулась. — Герман тогда спину разогнуть не мог, мышцы судорогой свело, пальцы побелели. Четырнадцать лет парню было, а в глазах ни слезинки, одна упрямая злость. С самого детства такой. Если кого защищает — костями ляжет, но не отдаст. Так что не бойся, Ирочка. Они не пройдут.

— Да... — тихо, почти беззвучно отозвалась она, заставляя себя слабо улыбнуться, чтобы успокоить женщину. — Так и есть.

Но внутри всё сжалось в ледяной комок. «Да, он костями ляжет, — подумала Ира, чувствуя, как к горлу подступает удушливая волна вины. — Упрямый, верный, готовый сжечь себя ради других. Именно поэтому я и не имею права оставаться здесь. Если наступит критический момент, я ни за что не поставлю его перед выбором: я или его семья. Я уйду сама».Эта мысль принесла странное, пугающее облегчение. Решение было принято.

Едва снаружи стих гул отъезжающего автомобиля, мужчины быстрым шагом направились к ним. Герман держал в руке смятый глянец открытки, его лицо было каменным, а зеленые глаза горели ледяным суворовским огнем.

Стоило тяжелой двери открыться, как Ира мгновенно сделала шаг вперед, выходя в полосу коридорного света. Она была белой как мел, её ладони судорожно сжались на груди, а в огромных глазах застыл первобытный, загнанный в угол ужас. Она не знала, что именно написано в той карточке, которую Герман сжимал в кулаке, но по расчехленным ружьям и гробовому молчанию мужчин всё поняла без слов.

— Отдайте меня им, — едва слышно, но пугающе отчетливо произнесла Ира, глядя прямо в глаза Герману.

Желваки на лице Замескина-младшего мгновенно заходили ходуном, а зеленые глаза полыхнули ледяным огнем . Он сделал шаг к ней и резко, хлестко отрезал:

— Ирина, не вздумай.

Но Ира, отчаянно зашептала, захлебываясь словами и не желая отступать:

— Пожалуйста... Вы не понимаете, они не отступят! Я не хочу, чтобы кто-то еще пострадал из-за меня! Соня... Соня четыре года назад едва не погибла просто потому, что оказалась рядом, потому что я надела один раз ее куртку ! Я не переживу, если из-за моих проблем пострадает ваша семья! Отдайте меня им...

Она осеклась, потому что Анна Владимировна шагнула со спины и крепко, до боли обняла девушку за плечи, прижимая к себе и безмолвно делясь своим материнским теплом . Ира судорожно всхлипывала, утыкаясь женщине в плечо.

Полковник Замескин неторопливо перехватил ружье, хищно ощетинился в седые усы и веско, с непоколебимой армейской твердостью произнес:

— Отставить панику, Ирина . Запомни раз и навсегда: Замескины своих людей шакалам не отдают . А ты, девонька — своя . Раз под крышей моего дома стоишь, значит, под моей полной защитой. И точка.

Герман медленно выдохнул, и напряжение в его плечах немного спало . Против слова полковника Замескина в этом доме не шел никто. Враг думал, что пугает их прошлым, но он просто заставил эту семью сомкнуть ряды.