Кипелов при дворе царя Ивана Грозного (джен)

Конь продолжал мчать Валерия и царицу Марью сквозь Александровскую слободу. Мороз игриво обжигал лица, бодрил душу. Из ноздрей скакуна вырывались густые клубы пара, и они тотчас же рвались, тая в чернильной мгле ночи.

Валерий держался в седле гораздо лучше, чем в первые дни. Он управлял скакуном мягко, почти без усилий: сквозь седло, сквозь поводья, сквозь собственное тело он наконец ощутил ту тонкую связь с животным, которая превращает всадника и коня в единое целое. Это был особый язык — не слов, а доверия, где важнее всего были не сила, а внутренняя уверенность.

Вскоре конь нырнул в лабиринт переулков, где дома, словно от страха, жались друг к другу. В этой тесноте галоп стих сам собой — он стал не просто сложен, но и опасен. Среди узких проходов, заборов, сугробов и обледенелых поленниц конь перешёл на торопливый, но осторожный шаг — такой, с каким спешит человек, знающий, что одно неверное движение грозит падением.

Спустя минуту Валерий заставил скакуна замедлиться ещё пуще. Он потянул поводья и мягко сказал: «Тише». И конь послушно сбавил ход, задвигался мягче, почти бесшумно, будто большая чёрная кошка.

— Что ты делаешь? — раздражённо, с хрипотцой, спросила Марья, наклоняясь к его уху. — Нам надобно спешить!

В этих словах не было царской холодности — только тревога и злость на бессилие.

— Я спешу, — ответил Валерий так тихо, что слова почти растворились в конском сопении. — Но подходить надо аккуратно. И без коня. Упырь силён и быстр. Если услышит цокот копыт — нападёт первым. У нас нет шанса отбить атаку. Напасть первыми должны мы.

У коновязи — простой, обледенелой перекладины у пустой хозяйственной пристройки — Валерий спешился. Сапог ударил в наст, снег хрустнул сухо, как ломкая бумага. Он сразу же подал руку Марье, помог ей спуститься. Она сошла тяжело, осторожно, будто боялась, что земля под ней тоже предаст, как предал привычный уклад жизни.

Валерий привязал коня — узел сделал крепкий, но не такой, который потом не развяжешь замерзшими пальцами.

— Я подойду к старой колокольне со стороны хозпостроек, — едва слышно сказал он. — Там стоят старые лачуги и сараи — они закрывают обзор. Если обойти их… есть шанс, что нас не увидят сразу.

Марья молча кивнула. В темноте её лицо было бледным пятном, но глаза — живыми. Валерий отметил это с неожиданной ясностью: надежда на исцеление действительно придала царице сил. Она держалась не как больная женщина, которая смирилась с печальной участью — а как человек, которому внезапно дали шанс вернуть любимого и свою собственную жизнь.

Он вздохнул и, прежде чем двинуться, сказал:

— Государыня… одумайся. Не иди за мной.

Марья гордо подняла подбородок — жест, который, вероятно, был у неё в привычке.

— Иван Васильевич бережёт меня как зеницу ока, — произнесла она твёрдо. — Ни за что он не нападёт на меня. И… — она на миг запнулась, словно заставила себя сказать вслух то, чего боялась. — Есть шанс, что он побоится поранить меня, когда встретится с тобой. Значит, мне лучше держаться рядом. Это может помочь избежать драки.

Валерий посмотрел на неё — и снова вспомнил, как царь глядел на Марью: не как на супругу по обряду, а как на последнюю ниточку, удерживающую его от падения в бездну. В том взгляде было истинное обожание.

— Хорошо, — кивнул Валерий. — Тогда — вместе. Но шаг в шаг. И без звука.

Они двинулись.

Слева тянулся плотный ряд запущенных хозяйственных сараев — кривых, потемневших, как старые зубы. Тут пахло прелым деревом, мышиным теплом и подгнившей соломой. Где-то под досками шуршала жизнь.

Они крались вдоль этих построек, обходя старую колокольню по дуге. Узкий проулок возле последней лачуги должен был вывести их прямо под колокольню, сбоку от входа.

Валерий двинулся вперед, заставляя себя сдерживать шаг. Арбалет в его руках был легким, почти невесомым, и всё же давил на ладони тяжестью, будто в них лежала не тетива и древко, а сама судьба страны. Он дышал ровно, глубже, глуша в себе волнение. Любая эмоция теперь была лишним звуком, риском, который он не мог себе позволить.

Марья шла следом, медленно, но не отставая. Её дыхание слышалось неглубоким, болезненным, однако она не позволяла себе ни стона, ни жалобы. В ней было странное сочетание: страх и упрямство, слабость тела и несгибаемость воли.

У последней лачуги Валерий остановился, поднял ладонь — знак «стой». И осторожно высунулся в крошечный проулок.

Он увидел левый бок заброшенной колокольни.

Она высилась на фоне звёздного неба, словно зловещая тёмная башня на границе миров. Доски её стен были почерневшие, местами рассохшиеся; на верхнем ярусе зияли провалы, где когда-то висел колокол. Ветер проходил сквозь щели и издавал тихий, протяжный свист.

Валерий молча показал Марье на окно входного яруса. Там мерцал слабый свечной свет — тёплый, неуместный, будто искра жизни в глазу умирающего зверя.

Марья кивнула. Пальцы её невольно сжали край шубы так, что та натянулась.

— Я пойду первым, — сказал Валерий. — Держитесь сзади, но близко.

— Я буду рядом, — так же тихо ответила она, и в этом «рядом» была не просьба — решение.

Валерий ощутил холод под рёбрами, не от мороза — от понимания: ни при каких обстоятельствах он не мог защищаться пистолем. Крупный калибр оставит огромную дыру на теле царя. И если всадить в него противоядие после такого — вампирская регенерация уйдёт, как вода из пробитого ведра. Царь станет человеком… и умрёт от полученных ран, не успев даже понять, что спасён.

И ещё: он не мог тягаться со скоростью царя. В ночной охоте упырь был молнией — а Валерий человеком, обременённым возрастом, страхом и тяжестью ответственности. Он осознавал: эта битва последняя. Ошибка здесь не даст второго действия.

Он не должен позволить царю скрыться. Нельзя дать этой тьме снова уйти в переулки и на крыши, в кровь и вопли, в будущее страны. А дальше… дальше — дело везения со стороны высших сил, как бы ни пафосно это звучало.

Валерий шагнул от Марьи, оставляя между ними полшага — ровно столько, чтобы, если царь рванётся, она могла быть щитом не телом, а самим своим присутствием.

И перед тем, как выйти из проулка, Валерий поднял указательный палец левой руки на уровень глаз.

На мгновение он почувствовал себя нелепо — как ребёнок, играющий в чудеса. Но нелепость давно уже перестала быть доводом против актуальной реальности.

Валерий прошептал:

— Пусть будет то, чего не может быть.

На кончике пальца вспыхнула едва заметная голубая искра холодного огня. Не пламя, а вызов. Не жар, а морозное жжение. От неё воздух вокруг будто стал плотнее, как стекло, и по коже на руке пробежали ледяные мурашки.

Он опустил руку, спрятал жест в тень — но разумом продолжал держать искру на кончике пальца. Как держат мысль, от которой нельзя отвлечься. Как держат последнюю карту, не смея моргнуть.

И они сделали первый шаг к колокольне.

Дверной проём был темен, как вырванный зуб. Каменный порог, чёрный от времени и копоти, уходил внутрь — туда, где свет свечи не освещал, а лишь слабо обозначал силуэт.

Валерий остановился у самого входа, прислушался. Он сделал два бесшумных шага — и оказался в ледяном нутре колокольни.

Свеча стояла прямо на полу — без подсвечника, без серебра, без чинности. Скромно. Почти по-монашески. Перед нею — фигура человека, сидящего спиной к дверям, под винтовой лестницей. Лестница поднималась вверх в темень, закручиваясь над головой, как спираль мыслей у того, кто долго молится и не получает ответа.

Перед Валерием был царь.

Монарх сидел на коленях, чуть сгорбившись, точно не государь, а простая душа, которую загнала в угол беда. Мантия лежала вокруг него тяжёлым кругом. На затылке — тёмно-рыжие волосы с едва наметившейся сединой. Руки сложены перед грудью.

И он молился.

Валерий мысленно вопросил: «Как же такое может быть?» — и тут увидел то, от чего внутри всё сжалось.

Царь совершил крестное знамение.

Двуперстие коснулось лба — и кожа вскипела. Не красным ожогом, а будто сама плоть вспыхнула внутри невидимым огнём. Из места касания вырвался дым — горючий, тёмный, плотный, как из подпалённой смолы. Он поднялся вверх клубом и тут же распался, смешавшись с тьмой.

Царь не вскрикнул.

Он только на миг напряг плечи — словно кто-то ударил его плетью, — и продолжил. Лоб — грудь — правое плечо — левое… и на каждом прикосновении: обугленный шёпот дыма, запах палёной кожи, и тихий, почти неслышный стон, который царь пытался сдерживать.

«Он проклят, — подумал Валерий. — Но продолжает молиться, хотя это причиняет ему дикую боль».

И вдруг в этом ужасе проступило другое: надежда.

Если бы внутри царя сидела одна только тварь — она бы не стала молиться. Не стала бы терпеть. Не стала бы, наконец, бороться с самой собой. Значит, там ещё есть человек. Значит, Иван Васильевич — где-то под этой нечеловеческой оболочкой — ещё держится, ещё упирается, ещё не отдал ключи от тела окончательно.

Ещё не всё потеряно.

Валерий медленно поднял арбалет. Слишком медленно — чтобы не шевельнуть воздух. Дротик-противоядие лежал в направляющей как тонкая игла судьбы; прозрачная ампула на нём поблёскивала в свете свечи, будто янтарная слеза.

Он прицелился в спину.

И нажал спуск.

Свист выстрела прозвучал долю секунды — тонко, почти жалобно, как комариный писк. Но и этой доли хватило.

С немыслимой скоростью царь обернулся — не вставая, не разворачиваясь по-человечески, а как хищник: весь корпус сразу, в одном рывке. Рука метнулась — и пальцы перехватили дротик в воздухе, не дав ему даже коснуться мантии.

На долю секунды Валерий увидел лицо — в нём была чистая ярость. Глаза коротко блеснули серебром так, что на мгновение затмили свечной свет.

Царь сжал дротик — ампула хрустнула. Потом он отбросил дротик в сторону — легко, презрительно, как отбрасывают дохлую мышь.

Лицо исказила ярость от дерзкого нападения.

Марья позади Валерия тихо ахнула — звук короткий, тихий, но Валерий почувствовал, как у неё подкашиваются ноги: не от слабости, а от того, что она увидела взгляд мужа, которого в этом взгляде не было.

Валерий не стал думать дальше. Думать — значит сомневаться. Сомневаться — значит умереть.

Он вскинул свободную руку, вытянул указательный палец — и отпустил «холодный огонь».

Тот сорвался с кончика пальца широкой голубой лентой, плоской и стремительной. Он пролетел низко над земляным полом, облизывая наст, и врезался в ноги царя.

Лёд вырос мгновенно — сковало ступни, голени, колени; за долю вдоха ледяная глыба поднялась до самых бёдер, обняла ноги царя и приковала их полу. Внутри льда побежали белёсые прожилки, трещинки, как на стекле перед тем, как оно сдастся — но лёд не сдавался.

Царь дёрнулся, пытаясь вырваться, — и замер в замешательстве, будто впервые столкнулся с тем, что его можно задержать.

Он рванул снова. Лёд опять ответил сухим хрустом — но устоял.

Тварь на миг перестала быть всемогущей. Это было видно по глазам: в них мелькнуло нечто человеческое — не жалость, нет, а расчёт, отчаянный поиск выхода.

Валерий уже перезаряжал арбалет. Пальцы работали быстро, почти автоматически: вытащить новый дротик, уложить, натянуть...

Арбалет поднялся снова, теперь уже направленный прямо в грудь царя.

И тут царь сделал жест, которого Валерий не ожидал от упыря.

Он выставил ладони вперёд — будто защищаясь. Не как воин, не как чудовище — как человек, который пытается остановить безумца.

И заговорил.

— Стой, не стреляй! Выслушай меня, чужак!

Голос был мощный, низкий, внятный. В нём не было сипа нежити — напротив, звучал ясный разум. Так мог кричать государь на площади, так мог отдавать приказ в бою.

И — самое страшное — царь встретился взглядом с Валерием.

Секунда.

Две.

И Валерий почувствовал, как тяжелеют руки. Словно кто-то повесил на запястья невидимые гири. Мышцы налились свинцом, пальцы ослабли. Арбалет начал медленно опускаться, будто сам по себе — не падая, а повинуясь.

«Нет…» — мелькнуло в голове.

Он понял сразу: это не усталость и не страх. Это взгляд. Гипнотический, вязкий, как тёмная вода подо льдом. Он держал, тянул вниз, обещал покой, шептал: не надо, не делай, слушай, слушай…

Валерий попытался сопротивляться — сжал зубы так, что заболели челюсти, напряг плечи, заставил себя вдохнуть глубже.

Но сила взгляда была слишком велика.

Арбалет опускался.

Медленно.

Неумолимо.

И вместе с ним опускалась надежда — тонкая стеклянная ампула на хвосте дротика.

— Когда всё пошло не по плану, Бомелиус предупредил меня о тебе, — тихо, но зычно произнёс царь, не отрывая от Валерия тяжёлого, подчиняющего взгляда. — Сказал он, что придёт некто, кому суждено восстановить естественный порядок вещей. Тот, против кого тщетно упорствовать, ибо ведут его силы вышние. Однако Бомелиус добавил, что хоть встреча сия и неизбежна, посланник рек времён обладает собственной волей и сам решает, как ему поступить.

— К чему ты ведёшь? — стиснув зубы, произнёс Кипелов. Он не мог отвести взгляд, проверить Марью и даже шевельнуться.

— Я хочу дать тебе возможность принять это решение. Всё взвесить. В конце концов, я — законный правитель. Так окажи почтение! Выслушай меня прежде, чем рубить с плеча.

Царь на мгновение замолчал, словно собираясь с мыслями, а затем продолжил, уже более спокойно и размеренно:

— Хороший правитель не пытается творить добро в чистом виде. Он знает: не выйдет. Мир слишком суров и сложен. Добро ему недоступно, подвластен лишь выбор. Выбор меньшего из зол. И мне приходилось делать этот выбор сотни раз.

Жаль ли мне стражников? Их крики я и ныне, как сквозь туман, припоминаю. Они были верны и смерти не заслужили. Да, жаль. Сердце не камень. Но и разум ведает: их гибель — часть того самого выбора.

Вижу в очах твоих непонимание… Не кипятись. Я растолкую. Если ты не глупец, правда моя станет для тебя ясна.

При мне есть верный лекарь и чародей — Бомелиус. Служит долгие годы. Талантов у него хоть ковшом черпай. Один из них — прорицание. В хрустальном шаре он видел, кто честен, а кто зла мне желает. Мог предсказать, где вражий заговор, где засада. И никогда не ошибался.

Но однажды этих чудес мне стало мало. После хмельного застолья — голова была горячая — повелел я ему узнать судьбу моего рода. Он, как обычно, возложил руки на шар… и вдруг скрючился, будто невидимая сила ломает его. Страшные судороги, лицо белее полотна. И начал вещать такое, от чего кровь стынет.

Сказал, мол хвори мои обострятся и лишат разума. Увидел он, что в безумии я собственными руками чадо своё убью. И прочие сыновья умрут вскоре, умрут бесславно. Он говорил чудовищные вещи, а потом дошёл до главного: род Рюриковичей прервётся. Настанет смута, и Русь на долгие годы захлебнётся в страданиях. И всё это — по моей вине.

Когда Бомелиус очнулся, я хотел его казнить. Думал, язык его поганый, да сердце изменой пахнет. Но вовремя понял: он никогда не лгал. Он всегда был честен. Тогда я и повелел ему: найди способ миновать сию участь. Изничтожь хвори, что пожирают меня и мой разум.

Чародей решение нашёл. Пошёл путём тёмной алхимии. Решил меня исцелить снадобьем на основе крови упыря — достал её с невероятным трудом. Долго он работал, ночей не спал, лишь бы вынуть из зелья главный изъян: обращение в кровопийцу. И в какой-то миг у него вышло. Так он думал.

Поначалу всё шло ладно. Болезни отступили, удаль вернулась, рука стала твёрдой. Но через месяц я проснулся в постели, весь в грязи и в чужой крови. Вскоре и солнце жечь меня стало, как пламя. Кровь вампира в зелье взяла своё, невзирая на все его старания.

Но даже в сем несчастье я выбрал меньшее зло. Рассудок мой останется при мне. Я не сойду с ума. Я сумею приготовить достойного наследника и предотвращу смуту. Не создам того войска головорезов с мётлами да с собачьими головами на сёдлах… И когда все дела будут довершены, клянусь Богом: выйду навстречу восходящему солнцу и сгорю во славу Господа.

Теперь понимаешь? Осознаёшь, что смерть двух-трёх стражников в седьмицу — ничто супротив того, что видел Бомелиус? Да, выбор мой страшен. Но он — меньшее из зол. Я душу свою принёс в жертву ради Державы!

Опусти же арбалет. Верю: тобой движет добродетель. Ты не сможешь взять на себя ответ за смуту и миллионы её жертв. Так не бери сей грех на душу!

Кипелов смотрел на царя и видел, как ему сложно долго удерживать его волю. С каждой секундой сила взгляда слабела, и спустя мгновение Валерий почувствовал, что снова может управлять своим телом. Первым делом он обернулся и проверил царицу — она стояла, облокотившись на стену колокольни — белая, как полотно, в ужасе от увиденного и услышанного.

Кипелов не мог отрицать, что в словах монарха было зерно истины, однако понимал, что если он не вернёт естественный порядок вещей, то его шансы на возвращение домой сведутся к абсолютному нулю.

— Ты пьёшь человеческую кровь и рвёшь на части своих подданных, — внезапно заговорила Марья, стараясь не смотреть на мужа. — Тебя обжигает крестное знамение. Это значит, что твоё существование противно самому Богу. Так как же ты можешь думать, что дальше сможешь вести державу по верному пути? Не случится ли так, что этот путь будет ещё хуже того, что тебе предсказали? Если чужак и вправду послан высшими силами для твоего исцеления, значит этого хочет Бог. Ты совершил святотатство и обязан принять лекарство, пока нам всем не стало хуже.

Царь посмотрел на жену мягко, с лёгкой, дружелюбной улыбкой:

— Ты как всегда права, моя милая Кученей. Но я сделал свой выбор во имя Державы. В выборе царя нет ни зла, ни добра. Только расчёт на лучший исход.

Кипелов громко прочистил горло, обрывая эту затянувшуюся софистику.

— Мне тут одно понятно, — сказал он ровно. — Если ты, государь, останешься человеком, я хотя бы представляю, что будет дальше. Да, сначала станет плохо. Даже очень плохо. Но в итоге страна переживёт это и поднимется.

Он сделал короткую паузу и продолжил:

— А если эксперимент Бомелиуса продолжится и ты останешься упырём… тогда вся история может пойти совсем по-другому. И далеко не факт, что в лучшую сторону. Так что между будущим, которое мне известно, и этим сомнительным экспериментом — я выбираю известное будущее.

Последние слова повисли в ледяном воздухе колокольни и на миг стало так тихо, что слышно было, как фитиль свечи шепчет в воске.

Царь смотрел на Валерия прямо, без моргания. Тот самый тяжёлый, подчиняющий взгляд — но уже не всесильный: будто воля монарха держалась на последней нити.

Валерий не дал этой нити натянуться снова.

Он резко поднял арбалет — движение вышло не красивым, а функциональным: как у человека, который не стреляет, а спешно ставит точку. Пальцы, онемевшие от холода и страха, неуклюже нашли спуск. Тетива щёлкнула тихо, почти стыдливо — и дротик сорвался с ложа.

Царь — тот, кто секунду назад казался неподвижной тенью — вскинул руку.

Слишком быстро для человека. Почти достаточно быстро для зверя.

Он попытался перехватить дротик на лету — и промахнулся.

Пальцы сомкнулись… на воздухе. На пустоте.

Дротик вошёл в предплечье с сухим, коротким звуком — будто кто-то воткнул нож в промёрзшую подушку. Толстая ампула на хвосте мгновенно опустела: содержимое потекло в тело, как вода в трещину.

Царь дёрнулся, будто его ударили током.

— Глупец! — вырвалось у него хрипло, не по-царски. И тут же — громче, с яростью человека, привыкшего приказывать миру: — Что ты натворил! Ты лишил Русь шанса!

— Нет, — сказал Кипелов. — Я сохранил шанс.

Следом произошло то, чего Валерий и боялся, и ждал.

Лицо царя сперва залила краска: будто кровь, очнувшись, вспомнила, что должна быть горячей. Потом его начало трясти — не по-человечески, а часто и мелко, словно внутри сорвался с места невидимый мотор.

Он схватился за голову, пытаясь удержать череп, готовый, казалось, треснуть от внутреннего гула. Глаза выкатились, губы растянулись, обнажая неестественно длинные и острые зубы.

Лёд, сковавший его ноги, хрустнул — сначала звонко, как стекло, а потом глухо — глыба распалась на куски, освобождая ноги монарха.

Царь пошатнулся, словно пытаясь найти равновесие, и в тот же миг рухнул на пол.

Падение было тяжёлым, безвольным. Но тело ещё билось в конвульсиях, заставляя вздрагивать земляной пол. Иван Васильевич перевернулся на бок, затем на спину. Руки дёрнулись и застыли. Голова откинулась. Блеск в глазах погас.

И наступила тишина — густая, абсолютная, поглотившая колокольню. Валерий успел услышать собственное сердце — и тут снаружи, со стороны выхода, ударил другой звук: топот.

Не один человек. Не двое. Десятки ног.

Тяжёлые сапоги по снегу — лавина приближалась и росла. Стрельцы. Стража.

Кипелов подбежал к телу царя, вынул дротик и отбросил его в темноту. Вопросов и так будет много, так зачем создавать лишние?

— Марья, — прошептал Валерий.

Он отступил в сторону, предусмотрительно заслоняя царицу, отодвигая её к дальней стене — туда, где тень погуще и меньше шансов, что чей-то дрогнувший бердыш ударит по ошибке.

В узкий проход колокольни стрельцы влетели клином — серые кафтанные полы, дыхание белыми клубами, бердыши наперевес. Первые двое уже открыли рот, чтобы крикнуть… и застыло всё.

На полу лежало бледное бездыханное тело царя.

По стрельцам прошёл ропот. Кто-то перекрестился.

В колокольню, расталкивая всех, прорвался окольничий Бутурлин.

— Что здесь случилось?! — истерически выкрикнул он, когда увидел всю картину.

На мгновение повисла тишина.

И внезапно — резкий, звучный вдох.

Царь открыл глаза, судорожно хватая ртом воздух, и сел.

Началась суматоха.

— Позовите лекаря!

— Государю дурно!

— Взять чужака! — заорал Бутурлин. — Под стражу, быстро!

— Стоять! Тихо! — прозвучал зычный голос царя, перекрывая все прочие.

И все замолчали.

Царь поднялся неспешно, с подобающим его сану величием. Выпрямившись во весь рост, он спокойным, властным взглядом обвел собравшихся. Не проронив ни слова, он поднял руку и медленно, с невероятной сосредоточенностью, осенил себя крестным знамением. Один раз. Второй. Третий. Ожидаемой жгучей боли не последовало — двуперстие покорно легло на его чело и грудь. Прежние ожоги уже исчезли, благодаря быстрой регенерации упыря.

Царь задумался, словно прикидывая, как подать собравшимся всё произошедшее. А затем резким и открытым жестом указал на Кипелова:

— Сей чужак только что спас мою душу, мою жизнь и всю державу. Его следует наградить, а не бросать в темницу. Он поверг упыря — нечестивого зверя, и даже смог уберечь от него царицу Марью. Благодаря этому герою упырь обращён в пепел. Так возрадуйтесь же, православные!

В разрозненных рядах стрельцов зазвучали одобрительные возгласы. Иван Васильевич подождал, когда они стихнут, после чего продолжил, но уже более суровым тоном:

— Однако Русь всё ещё в опасности. Мне стало ведомо, что в появлении упыря виновен изменник — Элизеус Бомелиус. Нам надобно немедленно выдвигаться, настигнуть супостата и покарать его! Да будет так! Повелеваю в путь!

Колокольня загудела, как улей, в который сунули горящую лучину. Стрельцы суетились, переступали с ноги на ногу, подтягивали ремни, проверяли бердыши; где-то близко ржали кони, и этот звук, привычный и живой, странно не вязался с тем, что только что происходило во мраке.

— Валерий.

Он вздрогнул. Голос прозвучал рядом, слишком близко и слишком тихо для царского голоса. Кипелов обернулся.

Иван Васильевич неприметно стоял в тени возле лестницы, будто и не он только что громыхал на всю колокольню яростной речью. Теперь лицо его было спокойнее, но усталость проступала на нём — как синяк через тонкую кожу. Он держался прямо, однако плечи выдавали напряжение.

— Едешь с нами, — сказано было категорично. — Платой не обижу.

— Зачем я нужен теперь? У тебя много верных людей, государь.

— Судя по случившемуся, ты владеешь ворожбой. А в битве с чародеем решают не только бердыши и численность войска.

— Но... разве он не пытался тебе помочь? Разве не искал он способ тебя вылечить? Отчего же Бомелиус вдруг заслужил расправы? Ведь ты сам согласился принять зелье, не так ли, государь?

Царь поморщился как от неприятного запаха.

— Он меня обольстил ложью, — ответил Иван Васильевич. — Бесовским зельем в тварь богомерзкую обратил. А за такое иная мера не полагается — токмо смерть.

Видя резкую реакцию царя, Валерий не стал испытывать судьбу — ощущалось, что спорить было не только бесполезно, но и опасно.

— Куда мы поедем?

— В царскую библиотеку. Там у него зелейная палата.

Валерий подивился термину и понял, что это нечто вроде лаборатории.

— А где... где эта библиотека? — чуть запнувшись спросил Кипелов, внезапно осознав, что может вот так запросто узнать одну из самых древних загадок Руси.

— В нескольких вёрстах отсюда есть ущелье с исполинскими гротами. Ещё мой отец доводил их до ума, достраивал. Там и есть моя гордость — царская библиотека.

Валерий нахмурился. Никаких ущелий возле Александровской слободы он не помнил. Да и сама слобода в его реальности была иной — меньше, скромнее, с куда более низкими стенами. Значит, перед ним было ещё одно расхождение этого притока времени с тем, откуда он пришёл. Не исключено, что во всех вариантах реальности царская библиотека находилась в абсолютно разных местах. Быть может, где-то её не существовало вовсе.

— Не думал ли ты, государь, что Бомелиус видит все происходящие события через хрустальный шар? Он очень могущественный колдун, раз заранее предупреждал о моём появлении. Вылазка опасна. Он либо уйдёт заранее, либо устроит нам засаду. Может, стоит отказаться от этой мести и отпустить его с миром? По-христиански.

— Решение окончательное, — раздраженно сказал царь. — Ты сам сделал выбор. Я слишком долго закрывал очи на его богомерзкие причуды и чуть не поплатился за это своей душой. Настало время всё исправить и сварить мерзавца. Как только это случится — я не стану тебя удерживать. Ворожба — это зло, и я не хочу иметь с ней ничего общего. Но сейчас… клин нужно выбить клином.

— Я седлаю коня, — коротко ответил Кипелов, лишь бы наконец выйти из этого неприятного разговора. Валерий невольно поймал себя на мысли, что с вампиром было говорить приятнее и конструктивнее. Разум кровопийцы желал крови, но помимо этого ужасного недостатка казался гораздо более последовательным и логичным. Сейчас же в нервозной мимике и словах царя прослеживались нотки фанатичного, капризного упрямства.

Под колокольней суетились стрельцы, ржали лошади. Валерий шёл к коновязи, погружённый в свои мысли. Миссия вроде бы выполнена — вампиризм излечен, естественный порядок вещей восстановлен. Но если царь погибнет в стычке с чародеем, всё может измениться снова.

Кипелов видел, что сейчас запросто может скрыться. Дальше такого удачного шанса может и не возникнуть. Но также было другое чёткое понимание — пока рано отпускать царя на волю судьбы. Реки времен вряд ли дадут Валерию вернуться, если миссия останется незавершенной. Нужно было удостоверится, что царь возвратится в историческое русло.

Вскоре ворота Александровской слободы отворились, пропуская призрачный прямоугольник лунного света. С неохотой Валерий принял неизбежное. Он оседлал вороного коня и присоединился к Ивану Васильевичу и его приближённым.

Под покровом ночи вместе с сотней стрельцов они покинули крепость и спешно выдвинулись к царской библиотеке — туда, где их уже могли ждать.