Не та цель. Том 2 (джен)

После ухода Малфоев напряжение окончательно спало, и мы с Луной погрузились в её без шуток удивительный мир. Косой переулок, каким я его знал — суетливый, коммерческий, нацеленный на удовлетворение самых обыденных магических нужд, под её руководством тут же преобразился и стал своего рода местом тайн и чудес.

Мы не пошли в «Магическую мензурку» сразу. Вместо этого Луна повела меня в крошечную, зажатую между двумя крупными магазинами лавчонку под вывеской «Диковинки и Диковидье». Дверь, опоясанная по периметру высохшим плющом, звякнула колокольчиком, очень похожим на скрип пенопласта по стеклу, и мы зашли внутрь.

Внутри пахло пылью, сушёными грибами и чем-то приторно-сладким, что если честно не очень мне понравилось. Полки были заставлены самыми невообразимыми предметами: стеклянные шары с туманными вихрями внутри, засушенные головы существ, которых ни в одном учебнике не встретишь, связки перьев, мерцающих неестественным светом…

— Смотри, — прошептала Луна, указывая на витрину, где под стеклом лежала причудливая спиралевидная раковина.

— Это рог крикотуропа. Если поднести его к уху, можно услышать, как молчит пустота! Очень умиротворяюще.

Хозяин лавки, старый волшебник с бородой, в которой, казалось, застряло с десяток паучьих гнёзд, не мигая наблюдал за нами из-за своего прилавка.

Луна, совершенно не смущаясь, спросила его, не заводились ли в углах «норочницы» — существа, плетущие сети из тишины, на что старик хрипло рассмеялся и ответил, что давно уже травит их громким свистом, после чего предложил ей купить амулет от «внезапного озарения», сделанный, по его словам, из когтя саморокатной гиены.

К моему удивлению, Луна очень серьёзно выслушала его предложение и вежливо отказалась, сославшись на то, что озарения должны приходить естественным путём.

Мы вышли из этой лавки, а я никак не мог отделаться от ощущения, что мне как той самой Алисе только что показали совершенно другой мир…

Следующей остановкой стала та самая «Магическая мензурка», и здесь Луна, вопреки ожиданиям, не стала искать ничего необычного.

Она просто обошла все столики, заглянула под все скамейки, и, к своему восторгу, объявила, что нюхлеров тут нет, потому что их отпугивает запах перегара от одного из постоянных посетителей, — зато она нашла под одним из диванов «пыльного заикнуса» — маленькое, пугливое создание, питающееся забытыми сплетнями.

Она сунула руку под диван, что-то прошептала, и вытащила пустую ладонь, но с таким видом, будто держала нечто невесомое и очень ценное.

— Он говорит, что тут все только и говорят о Чемпионате мира и о каком-то загадочном беглеце из Азкабана, — сообщила она мне едва слышным голосом, после чего продолжила:

— Очень скучная диета для бедняги. Я посоветовала ему перебраться в Министерство Магии… Там, наверное, настоящий пир.

Я лишь покачал головой, не в силах сдержать улыбку. С ней было легко, просто, и бесконечно интересно. В её компании тяжёлые мысли о Уизерби, деньгах и репутации отступали, уступая место простому детскому любопытству и восхищению миром.

После «Мензурки» мы заглянули в лавку, торгующую странными картами, на которых были обозначены не страны, а, как утверждал продавец, «зоны эмоционального резонанса», и в маленькую мастерскую, где старуха-ведьма в очках с толстыми линзами чинила магические портреты, ворча на то, что краска на них всё время ноет и капризничает.

Но всё хорошее рано или поздно заканчивается. Солнце начало неудержимо клониться к западу, отбрасывая длинные тени от остроконечных крыш, и толпа в переулке стала заметно редеть.

Луна вдруг остановилась и вздохнула. Её весёлое, озарённое внутренним светом выражение лица сменилось на лёгкую, привычную грусть, после чего, глядя куда-то поверх моей головы на розовеющее небо, она сказала:

— Мне нужно идти, Невилл, я обещала папе не задерживаться слишком сильно. Он начинает волноваться, а когда он волнуется — у него запутываются все нити на вязальном станке, и потом мы с ним неделю не можем распутать узор для нового свитера.

Моё сердце неприятно сжалось. Глупо отрицать то, что мне очень не хотелось отпускать её. Этот день, проведённый с ней, был как глоток свежего воздуха после долгого пребывания в пыльной, затхлой библиотеке, и он быстро… Преступно быстро закончился.

Луна с лёгкостью почувствовала моё нежелание расставаться, и как само собой разумеющееся сказала:

— Ты же пойдёшь со мной? Папа будет рад твоему визиту. Он хотел многое узнать у тебя, а заодно ты сможешь посмотреть как он работает над новой статьёй о том, что ассирийские ковры-самолёты на самом деле были первыми попытками одомашнить летающих ковровых жуков.

Не скрою — это предложение было очень соблазнительным, но конкретно здесь и сейчас у меня не было права думать только о себе. Кто знает, когда я в следующий раз смогу вырваться из-под надзора Августы? Так что сейчас мне нужно было делать дела…

Не знаю что меня дёрнуло, возможно я слишком зациклился на том, что об этом никто не должен знать… Но на предложение Луны я взял и ляпнул:

— Извини, но я тоже обещал помочь бабушке по дому. Она хотела перебрать фамильное серебро и разобраться с моими покупками…

Сказав этот бред, я почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо от нелепости придуманной отмазки. Я открыл рот, чтобы что-то сказать, возможно, попытаться выкрутиться, но Луна не дала мне и шанса.

Она внезапно приблизилась ко мне так, что я почувствовал лёгкий аромат полевых цветов, всегда исходящий от неё, после чего встала на цыпочки и притянула меня за рукав, чтобы прошептать прямо в ухо тихим, но удивительно твёрдым и проницательным голосом:

— Тебе очень не идёт, когда ты что-то придумываешь, Невилл. У тебя кончики ушей краснеют, как у трусливого гномика из папиной сказки.

Она отстранилась, её большие глаза смотрели на меня без тени обиды или упрёка, лишь с лёгкой, всепонимающей грустью и той самой мудростью, которую я в ней всё чаще замечал. Она не ждала оправданий. Она просто констатировала факт.

Потом она развернулась, и не оглядываясь, своей лёгкой, танцующей походкой, направилась к ближайшей лавке, где можно было воспользоваться камином для перемещения домой.

Я стоял как вкопанный, чувствуя жар на своих предательски горящих ушах и странную пустоту в груди. Глядя на то, как её стройная фигурка в ярко-лимонном платье растворяется в вечерних сумерках переулка, я дал себе слово — молчаливую, но самую крепкую клятву из всех возможных:

Я никогда, ни за что и ни при каких обстоятельствах не буду лгать ей снова. Она этого не заслуживала. Она видела мир насквозь, и попытка обмануть её была не просто глупой, а кощунственной. Она была единственным по-настоящему настоящим человеком в этом мире безумия и условностей.

Когда она окончательно скрылась из виду, я глубоко вздохнул. Воздух снова стал тяжёлым, наполненным не магией чуда, а гнетущей реальностью моих проблем. Веселье закончилось и наступало время дел.

Я отошёл в тень арочного прохода рядом с лавкой, где продавали магические музыкальные инструменты, которые тихо и печально наигрывали лёгкую мелодию.

Проблемы передо мной стояли ровно две, и каждую из них мне в обязательном порядке нужно было решить: разваливающийся особняк, требующий огромных вливаний и помощи специалистов, и честь рода, которую нельзя было запятнать даже намёком на бедность.

Один неверный шаг — и слухи поползут по всему волшебному Лондону, а за слухами последуют и насмешки со стороны чиновников из Министерства, и… самая страшная кара — разочарование Августы.

Я мысленно представил её холодный, как прицел снайпера взгляд, и её трость, которую она периодически пускала в ход не только для опоры… Нет, сидеть я после такого точно бы не смог очень и очень долго.

Мне точно требовалась помощь. Нужен был кто-то кому можно доверять. Кто-то, кто точно не проболтается.

Первой мыслью, пришедшей в мою голову, конечно, был Гринготтс. Обратиться к поверенному Лонгботтомов, старому гоблину Гарноку, который вёл все наши финансовые дела ещё со времён моего прадеда. Он бы с лёгкостью нашёл и деньги, и мастеров, и организовал всё с гоблинской эффективностью и без лишних вопросов…

Но я тут же отбросил эту мысль как не состоятельную. Гоблины никогда и ничего не делают из великодушия. В их мире всё имеет свою цену, и платой за эту услугу стала бы не только огромная сумма, но и долговая расписка, а потом — вечный, изматывающий шантаж.

Один намёк со стороны Гарнока на то, что он может «проговориться» о плачевном состоянии нашего рода, и мне пришлось бы выполнять любую его прихоть. Нет. Это был путь в никуда.

Мне нужен был человек. Волшебник. Кто-то, кому семья Лонгботтомов не была безразлична. Кто-то умный, порядочный, и надёжный. Кто-то, кто понимал бы цену молчанию.

Я перебирал в уме всех знакомых, всех друзей родителей, всех, кто хоть как-то был связан с нашим родом. Большинство либо погибли в войну, либо отвернулись после трагедии с родителями, либо были такими же чопорными и зацикленными на репутации, как бабушка.

И тут меня озарило. Как же я мог сразу не подумать о нём? Ремус Люпин!

Умный, спокойный, рассудительный Ремус Люпин. Один из тех, кого называли Мародёрами. Он был другом моего отца. Если верить семейным альбомам и редким рассказам бабушки — они были довольно близки до самой войны.

Люпин был не таким безбашенным, как Сириус Блэк, не таким задиристым, как отец Гарри, и не таким трусливым, как Петтигрю. Он был голосом разума в той легендарной компании.

После моего третьего курса, когда его… маленькая пушистая проблема… стала достоянием общественности, он ушёл из Хогвартса. Сейчас, если верить канону, он скитается по каким-то халупам и подворотням… И будет это делать ровно до того момента, когда в конце учебного года возродится старина Волди, и Дамблдор в очередной раз вспомнит об одной из своих пешек, засунув её в свежесозданный «Орден феникса»…

Он был предан Дамблдору, да, но львиная часть его преданности заключалась в том, что кроме этого старика не обращал на Люпина никакого внимания, выбросив его на обочину жизни. Что, если кроме Дамблдора будет кто-то ещё? Кто-то, кто протянет ему руку помощи, и чисто так… По доброте душевной откроет глаза на некоторые происходящие вещи…

Ремус никогда не был фанатиком. Он был практиком и знал цену вещам. А самое главное — он прекрасно понимал, что значит быть изгоем, жить с клеймом и хранить чужие тайны. Ему можно было попробовать довериться. Скорее всего он не откажет сыну своих старых друзей…

Дело оставалось за малым… Его нужно было найти, что могло быть очень и очень непросто. Люпин вёл жизнь затворника, не любил привлекать к себе внимание… Но у меня был козырь.

Я отошёл глубже в тень, убедившись, что поблизости никого нет, и тихо, но чётко позвал:

— Симми!

Воздух с тихим хлопком исказился, и мой верный домовик предстал передо мной, тревожно смотря на меня в сумерках своими большими глазищами:

— Маленький господин звал Симми? Что-то случилось? Господин выглядит озабоченным!

— Всё в порядке, Симми, — успокоил я его. — Но мне нужна твоя помощь… Мне нужно найти одного человека, волшебника… Его зовут Ремус Люпин.

Симми наклонил голову набок, его огромные уши слегка дёрнулись, словно он прислушивался к чему-то, что было недоступно моему слуху.

— Люпин… Люпин… — пробормотал он. — Симми слышал это имя. Он не часто появляется в людных местах, но домовики знают-знают… Он живёт скромно, очень скромно. Симми думает… Симми может найти его! Да-да! — он выпрямился, и его глаза загорелись решимостью. — Симми почувствует его магию! Она тихая, спокойная, но с примесью… дикой горечи. Да! Симми сможет!

Невероятное облегчение затопило меня, и я в тысячный наверно уже раз подумал, что сделал невероятно умный поступок, когда впрягся спасать жизнь этого невероятно полезного существа.

— Прекрасно. — Произнёс я, и порывшись в своей сумке, нашёл клочок пергамента и самопишущее перо, после чего быстро и лаконично нацарапал:

«Профессор Люпин. Вам пишет Невилл Лонгботтом. Мне очень нужна Ваша помощь в одном деликатном семейном вопросе. Это чрезвычайно важно. Прошу о встрече в удобное для Вас время и месте. Я буду ждать Вашего ответа. С уважением, Невилл».

Я не стал вдаваться в подробности. Если письмо попадёт не в те руки, оно не должно нанести никакого вреда.

Ещё раз пробежав глазами текст, я сложил записку и протянул её Симми, после чего начал инструктировать:

— Отнеси это ему. Найди и отдай лично в руки. Только ему. После этого не уходи и жди ответа, понял?

Симми с благоговением взял записку, как будто это был какой-то священный грааль, и сунул её в складки своей наволочки, после чего пропищал:

— Симми всё понял, маленький господин! Симми сделает всё наилучшим образом! Симми не подведёт! — он сделал глубокий, почти комичный поклон и с тихим щелчком исчез.

Я вновь остался один в этом мрачном переулке. Сумерки сгущались, зажигая в окнах лавок тёплые огни, где-то там был Люпин, и где-то там Симми уже нёсся сквозь магическое пространство, чтобы найти его.

Я чувствовал лёгкое головокружение от того, что наконец-то мой план сдвинулся с мёртвой точки, и теперь оставалось только ждать и надеяться, что Ремус Люпин действительно тот человек, каким я его помнил.

Сердце моё колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим, частым стуком в висках. Прошло уже больше часа, переулок почти полностью опустел, и только редкие прохожие проходили мимо по своим делам, закутавшись в плащи. Фонари зажглись, отбрасывая на брусчатку длинные, пляшущие тени, а Симми всё не было.

Я уже начал себя изводить. Где он? Что случилось? Люпин мог жить где угодно — в трущобах магглов, в заброшенной башне, в подземной пещере… А что, если он наткнулся на какую-то защиту? Или, что хуже, на стражей порядка?

Домовики, путешествующие без явной привязки к дому, могли привлечь ненужное внимание. Я уже мысленно репетировал оправдания перед бабушкой: «Он просто исчез, бабушка, я не знаю куда… Нет, я не давал ему рискованных поручений… Да, я понимаю, что домовик — это часть семьи…»

Мысли путались, рождая самые мрачные сценарии. Я уже почти решил, что всё провалилось, едва начавшись, как воздух передо мной дрогнул и с тихим, жалобным всхлипом передо мной материализовался Симми.

Он выглядел помятым и испуганным. Его большие уши дрожали, а на наволочке зияла небольшая, но заметная дырка, будто от случайной искры.

— Маленький господин! — выдохнул он, судорожно хватая ртом воздух. — Симми нашёл его! Нашёл! Он был… в странном месте. Очень хорошо спрятан. Симми едва не попал в ловушку из колючей магии на подступах!

Я схватил его за плечо, не в силах скрыть облегчения, после чего спросил:

-Ты цел? Он принял письмо?

— Принял-принял! — закивал Симми, доставая из складок своей ткани смятый, но целый клочок пергамента. — Он долго читал. Очень долго. Смотрел на буквы так, словно хотел их сжечь взглядом. Потом написал это и велел передать.

Я почти выхватил у него записку. Пергамент был грубым и дешёвым, но вот почерк… почерк был поразительно аккуратным, чётким, выверенным до каждого завитка, и на нём было выведено всего одно-единственное слово, от которого у меня перехватило дыхание:

«Жду.»

Ни подписи, ни указаний, ни времени… Просто — жду. Прямо сейчас.

— Он сказал, что ждёт? — переспросил я, и голос мой прозвучал хрипло.

— Сказал, что будет ждать того, кто послал это письмо, ещё пятнадцать минут, — прошептал Симми. — Потом уйдёт. Он был очень серьёзен, господин. Очень. Симми было страшно.

Пятнадцать минут. Сердце снова застучало, но в этот раз не от волнения, а от адреналина. Времени на раздумья у меня не было.

— Готов, — выдохнул я. — Веди.

Симми снова схватил меня за руку, после чего мир вокруг меня в очередной раз сжался в тугую, колючую спираль, сразу после чего меня окружила абсолютная темнота.

В этом месте было настолько тихо, что я с лёгкостью слышал своё прерывистое дыхание. Воздух был спёртым, пахло старыми книгами, пылью и… чем-то ещё, напоминающим собачью шерсть.

Я не успел сделать и шага, как ощутил резкий, недвусмысленный укол в спину, в самый позвоночник. Твёрдое, тонкое дерево палочки.

Всё внутри меня оборвалось и замерло.

— Не шевелись, — прозвучал за моей спиной низкий, хриплый, натянутый как струна голос. В нём не было ни страха, ни злобы. Была холодная, отточенная сталь готовности на всё.

— Не шевелись и не вздумай тянуться к своей палочке, иначе ты сам не заметишь, как раскидаешь здесь свои кишки! Советую прислушаться.

Я застыл, не в силах пошевелить ни одним мускулом. Адреналин ударил в голову, затуманивая зрение. Это была ловушка? Но зачем? Зачем Люпину так поступать с сыном своих друзей?

И именно в этот момент голос за моей спиной буквально прорычал вопрос. Резкий, как удар хлыста, вырвавшийся сквозь стиснутые зубы:

— Какую форму принял первый боггарт у Невилла Лонгботтома?!

_______

Уважаемые читатели! Если вам нравится, что я делаю — подписывайтесь на моё сообщество в вк (Джон Демидов)