Капитан своей судьбы (гет)

— А я говорю, Дихинь-билак останется там, куда я ее привел, — в который раз заявил Кетеп-огыш, испепеляя собеседницу взглядом. — Или ты не боишься гнева повелителя, старая?

Старуха Адза, давняя противница Кетепа, лишь скрежетнула на диво крепкими зубами и ушла, чуть подволакивая ногу. Хромота делала из нее неважную шпионку: ее шаги было нетрудно различить издалека. Кетеп приосанился и, прищурившись, поглядел на двух служанок с ведрами — женщины явно прислушивались к недавней его ссоре с Адзой.

— Чего стали, бездельницы? — напустился на них Кетеп. — Тут вам не дворец, вода сама по трубам не прибежит. Давайте живо, хромоногие ослицы, моя госпожа должна выкупаться.

Служанки тотчас убежали к колодцу. Кетеп же, как почти все обитатели гарема в последние дни, предался размышлениям, хотя его думы были гораздо приятнее, чем у других евнухов, у служанок и даже у наложниц.

Забот хватало всем: разместить три десятка привыкших к роскоши и напуганных пожаром женщин в давно заброшенной Арсабе оказалось нелегким делом — в первый день повсюду только и слышались сердитые крики, брань и угрозы. Кетепу удалось занять для своей подопечной Дихинь пускай небольшие, но удобные покои, из-за чего он вмиг сделался врагом чуть ли не для всех в гареме. Однако Кетеп был спокоен и даже доволен: пока бекаб благоволил к Дихинь, ей дозволялось все — а значит, дозволялось и ему.

Когда она однажды мельком пожаловалась на боль в животе, Кетеп возликовал: очевидно, она не в тягости, и дни ее близко — и близко счастливейшее время наград, подарков и всевозможных милостей. К неудобствам он относился спокойно: воду для купания полагалось носить и греть не ему, а что до прогулок, то Дихинь не особо любила их, предпочитая оставаться в своей комнате.

И все же Арсаба переменила жизнь всего валифского двора. У бекаба довольно было забот в наполовину выгоревшем городе: хотя он изрядно опустел, мятежные голоса не умолкали, и не проходило дня, чтобы на улицах не шумели крикливые толпы и чтобы кто-то не пытался вырваться в горы. Об этом болтали повсюду, женщины и евнухи в гареме были рады любым крупицам новостей, хотя им всем эти новости принесли одни лишь неприятности: теперь бекаб редко появлялся у них — и столь же редко звал рабынь к себе, словно ему стало не до женщин и не до прочих радостей.

Кроме одной.

С тех пор, как двор разместился в Арсабе, бекаб дважды навестил Дихинь. Разлетались по узким каменным коридорам звуки лютни, бубна и нежного ее голоса, довольно потирал пухлые ладони Кетеп-огыш, и сгорали от злобы и зависти прочие наложницы. Когда же бекаб уходил, вслед ему по-прежнему глядела из своей крохотной комнаты Дзинада и шептала проклятья. Но соперница и непостоянный повелитель не занимали больше все ее думы, ибо в них поселился другой человек.

В памяти ее поблекли некогда счастливые дни милости и недавние горькие дни равнодушия. Помнилась только ночь пожара, почти слетевшая с петель дверь и высокий мужчина, который ворвался в спальню, как пустынный вихрь. Мужчина с нитями блестящих бус на груди, с горящими, точно у дикого зверя, глазами и с окровавленной саблей в могучей руке. Таким Дзинада увидела Гьярихана — и таким он остался в ее сердце. И не спешил покидать его.

О нем тоже говорили немало во всей крепости. Говорили, что он со своими пиратами сжег полгорода и корабли в порту и устроил кровавую резню, что он один убил не то полсотни, не то сотню стражников и что его схватили в неравном бою. «Его могли бы сразу предать смерти, — шептались в гареме на все лады, — но повелитель решил, что простой казни для этого пирата мало. И теперь повелитель выдумывает для него самые изощренные муки».

В суровых стенах Арсабы у женщин не оставалось иных развлечений, кроме слухов. Евнухи и служанки резво разносили их своим госпожам, и Кетеп-огыш не отставал от прочих.

* * *

«Зачем ты приходил? О Макутха, зачем?»

Так вновь и вновь думала Дихинь, то ломая руки, то глядя невидящим взором в узкое окно с кое-как прибитыми шелковыми занавесями. Срок ее приближался, сомнений больше не было. И в тот миг, когда она почти поверила, что ничего другого ей не остается, жизнь ее опять всколыхнул тот, кто некогда разрушил ее — но так и не стал подлинным врагом.

«Как они сумели схватить тебя? Только числом, когда ты остался один против многих, когда товарищи твои пали или отступили. Я знаю, тебе нет равных, хотя я видела тебя в бою всего один раз — да и многое ли я тогда запомнила, напуганная до смерти? Что теперь будет с тобой, какие муки тебя ждут? Зачем ты приходил — только ли для того, чтобы убить бекаба?»

Не раз и не два сердце Дихинь обожгло радостным трепетом: быть может, он приходил, чтобы заодно забрать ее? «Нет, — отвечала она самой себе. — Откуда ему знать, где я сейчас? И даже если бы он знал… Теперь он знает и другое — кто я такая, ведь предатель рассказал ему все, как и мне. Он жаждет мести, он живет ею… а я — дочь его врагов. Скорее он пожелал бы убить меня, а не спасти».

Порой в голову Дихинь приходила мысль еще более страшная: что, если он приказал поджечь дворец бекаба для того, чтобы она погибла в дыму и пламени? «Да, он мог так поступить, что ему жизни других рабынь и слуг? Но даже если это правда…»

Даже если это правда, она по-прежнему не находила в своей душе ни капли ненависти к нему.

«Если бы я его ненавидела, меня бы радовало то, что он схвачен и обречен на страшную смерть. Если бы я была равнодушна, я бы сейчас не думала о нем дни и ночи напролет. И не мечтала бы увидеть его в последний раз — даже если он отвернется и проклянет меня…»

«Если ты умрешь, я тоже умру», — сказала она ему когда-то, хотя имела в виду совершенно иное. «Неужели по воле Всемогущего нам порой дано видеть будущее? Невольно я угадала свое. Так и будет: лишь только он испустит последний вздох, я уйду за ним, быть может, не сразу, но уйду — как ушла жена бекаба после гибели сына…»

Среди таких дум Дихинь вскочила, готовая отхлестать сама себя по щекам. «Довольно. Чем поможет и тебе, и ему твое нытье? Хватит жалеть себя — пора действовать. Ты уже успела немного узнать бекаба, так подумай: что могло бы отвлечь его?»

Объятая сотней мыслей, Дихинь забегала туда-сюда по маленькой комнате. Да, отвлечь, затянуть время, и, быть может, отыщется способ спасти Тавира — или хотя бы дать ему оправиться от ран. «Нет, это было бы слишком долго… да еще в здешней темнице… О Макутха, если все, что говорят, — правда…»

Дихинь застыла посреди комнаты, обхватила себя руками, словно ее до костей пробрало холодом. Невольно в памяти всплыла болтовня служанок, когда они с упоением пересказывали друг другу, как бекаб велел наказать пленника в ночь пожара. «Сотня плетей, целая сотня! Это же, почитай, насмерть! Всю кожу содрали, мясо рассекли до самых костей! А проклятый пират хоть бы раз голос подал — потому повелитель и разгневался. Мне Джала-огыш рассказывал, он сам видел! А темницы здешние — как каменные гробы, там гниют заживо среди червей. Видно, крепко любил повелитель Сурану-билак…»

Снаружи послышались знакомые торопливые шаги, и Дихинь вновь замерла, но уже не от страха. Теперь думы ее помчались в другую сторону: всемогущий Макутха услышал ее мольбы и положил на сердце верное решение.

Когда в комнату вошел запыхавшийся Кетеп-огыш, нагруженный склянками и кувшинчиками благовоний, Дихинь сидела на постели, слегка улыбаясь, и задумчиво смотрела на него.

* * *

Любимый окутал меня лучами жаркого солнца.

Любимый слетел ко мне голосом ветра с моря.

О, этот жар силен, но не жесток, а сладок!

О, этот ветер легок, но влечет меня вдаль!

Цветок не тоскует о саде, о благоухании роз.

Солнце ласкает его, и ветер несет в золотые просторы...

Руки любимого — ветер, голос — как шепот прибоя,

Взор его — солнце, губы — как лепестки в ясный полдень.

Ветер, неси меня, солнце — ласкай, тебе я покорна.

В сердце моем ты расцвел, любовь моя — розовый сад...

Дихинь не допела: бекаб, как всегда, сгреб ее в охапку, жадно, почти грубо, только брякнула гулко на ковре лютня. Бекаб зарылся лицом в волосы Дихинь, распущенные, благоухающие розовым маслом, руки его не находили покоя, словно он безумно жаждал утолить распаленную страсть — и столь же безумно-исступленно сдерживал себя из последних сил.

— Ты одна — моя отрада в эти дни… — шептал бекаб прерывисто. — Один твой вид, твой голос, твое пение, легкое прикосновение дают мне больше, чем самые жаркие ласки других… Ты будешь любить меня?

Дихинь чуть отстранилась, смело улыбнулась, глядя в глаза бекабу.

— Повелитель так устал, — произнесла она, проведя пальцами по его волосам, редеющим на висках. — Как сказал поэт-мудрец, «чело воина украшено рубцами, чело любовника — кудрями, но всех прекраснее чело умудренного мужа, чьи битвы и красота — в его думах, речах и делах…»

С этими словами Дихинь взяла со столика чашу вина и подала бекабу. Он с радостью отхлебнул, словно вкушал небесный нектар, затем поднес чашу к ее губам — в том месте, где сам пил. Когда он отщипнул пару виноградин, Дихинь перехватила одну губами из его руки, вторую же отняла и игриво сунула ему в рот.

— Ты хмельнее вина и слаще самых спелых плодов… — вновь зашептал бекаб, прижимая ее к груди.

— Слова моего господина — радость для моего сердца… — выдохнула Дихинь. — Когда его нет рядом, я тоскую, дни мои и ночи долги. Когда же срок настанет и мой возлюбленный господин призовет меня, я приду к нему…

Пальцы бекаба ласкали ее шею, второй же рукой он сжал ее ладонь и положил себе на грудь. Со смехом Дихинь вырвалась и, подхватив бубен, закружилась в самой горячей пляске. Волосы ее разлетались, точно струи фонтана, она улыбалась и поглядывала на бекаба — а он сидел, точно зачарованный, приоткрыв в восторге рот и сжав руки у груди. И хотя горло Дихинь порой сжималось от подступающих слез, сквозь которые ей виделся совсем другой человек, израненный почти до смерти, страдающий телом и душой там, под толщей каменной кладки, она по-прежнему смеялась и дразнила бекаба каждым своим движением, каждым перезвоном украшений и бубенцов на поясе.

На этот раз Дихинь успела заметить, как он кинулся вновь схватить ее в объятия, и легко ускользнула, бубен ее отлетел в угол. Подбросив в жаровню душистой смолы, Дихинь вернулась к бекабу и придвинула к нему поднос со сладостями, на которые он едва взглянул.

— Ты знаешь «танец осы»? — спросил бекаб, сжимая руки Дихинь и устремив жадный взор за шитый жемчугом ворот ее платья, чуть распахнувшийся от страстной пляски.

— Знаю, повелитель, — улыбнулась Дихинь и медленно застегнула ворот, — и спляшу его для тебя в тот день, когда минует мой срок. В доме моего прежнего хозяина говорили, что я пляшу его лучше всех… но тебе судить. Только мне понадобится музыкант. Мой евнух отлично справится — если мой господин пожелает…

Бекаб привлек Дихинь к себе, крепко, но без недавней жгучей страсти, затем взял за плечи и оглядел, словно видел впервые.

— Твой прежний хозяин… — задумчиво повторил он. — О да, Рининах отлично потрудился, когда растил тебя и приумножал дары Всемогущего, которыми ты столь щедро наделена. Я непременно вознагражу его.

Дихинь содрогнулась: бекаб сам завел разговор, к которому она не знала, как подойти. Медленно выдохнув, она ответила с поклоном:

— О да, он заслуживает награды — за мое воспитание. — Дихинь умолкла на миг и осторожно продолжила: — Правда, прочие деяния его не столь хороши. Я слышала, еще там, на Буле, сама или от слуг и служанок, что господин Рининах не всегда лестно отзывался о своем повелителе, бекабе Валифа, о его силе и могуществе. Не раз он говорил, что давно очистил бы все окрестные воды от пиратов, тогда как ты — не прогневайся, мой господин, я только повторяю то, что слышала, — ты лишь напрасно гоняешься за ними столько лет…

Бекаб разжал руки и выпрямился.

— Рининах правда так говорил?

Дихинь поклонилась, глядя из-под ресниц на лицо бекаба. Брови его грозно сошлись, взор потемнел, хотя он тут же рассмеялся и махнул рукой.

— Много ли стоят его слова, — сказал бекаб. — Похваляться может кто угодно, даже глупые мальчишки. Я же исполнил свой долг перед Восвой, перед Валифом и перед собой — я захватил Гьярихана. Скоро за ним последуют другие.

При упоминании этого имени Дихинь с трудом подавила дрожь, но подхватила:

— Да, мой господин, ты захватил. — Она подчеркнула «ты». — Но сам Рининах много ли помог тебе в этом? Разве не выгодно ему, удабу, ослабление твоей власти и мощи Валифа? Быть может, он рассчитывал, что твоя борьба с Гьяриханом сгубит вас обоих, и ему останется лишь воспользоваться плодами твоей победы.

Пока Дихинь говорила, она не сводила глаз с бекаба. Он же слушал молча, не перебивая, и хмурился еще сильнее. Решив, что пора настала, она нанесла последний удар.

— Разве это зовется верностью, о повелитель? — сказала она. — А тот, кто неверен в мыслях и словах, может сделаться неверным на деле. Может даже подослать к тебе своих людей…

Бекаб вскочил, бледный, с перекошенным ртом.

— Кого подослать? — вскричал он почти с гневом. — Что ты болтаешь, женщина?

Дихинь попятилась, мысленно же улыбнулась. «О Макутха, я угодила в цель — он правда напуган! Неудивительно: после всего, что случилось, он станет видеть угрозу во всем. Он приходит ко мне, чтобы забыться, — а я бью его так же, как прочие. И буду бить, лишь бы только…»

— Я сама не понимаю, мой господин. — Дихинь изящно поклонилась, отбросила волосы за спину и заметила, что он невольно залюбовался ее движением. — Будет лучше спросить евнуха по имени Кетеп-огыш, он приставлен ко мне. Когда я впервые очутилась в твоем саду радости, о повелитель, Кетеп вел со мной странные разговоры — будто бы я должна что-то передать ему.

Морщины на лбу бекаба чуть разгладились.

— Это правда?

Дихинь поклонилась еще ниже.

— Вели спросить евнуха, господин, и узнаешь сам. Твои очи мудры и видят многое, что скрыто от глаз прочих. Всемогущий даровал тебе умение отличить изменника от невинного.

— Стража! — Бекаб решительно шагнул к двери и распахнул ее. — Стража!

Едва явилась стража — два темнокожих крепких евнуха, не столь тучных, как большинство их, бекаб приказал доставить к нему служителя гарема по имени Кетеп-огыш. Долго искать его не пришлось: он нашелся в покое, отведенном под баню. Когда же его привели и бросили на колени перед бекабом, стоящая здесь же Дихинь, глядя на него, подумала: «Любой бы сразу понял, что твоя совесть нечиста. Значит, и бекаб понял».

Кетеп в самом деле был сам не свой: серый от страха, с дрожащими губами, он колыхался всем телом, точно полный бурдюк, взгляд его бегал от бекаба к Дихинь и обратно. Когда же бекаб заговорил с ним, он сперва подался назад, потом неловко попытался облобызать туфли своего повелителя.

Бекаб отступил, не тая презрения.

— Говори правду, Кетеп, — приказал он. — Что за дела ты ведешь с Рининахом, удабом Буле и моим подданным? Приказывал он тебе что-либо? Или ты передавал ему некие сведения обо мне и моих делах?

— Помилуй, повелитель… — Кетеп скорчился на полу, трясясь всем телом. — Я невиновен… Я ничего не знаю и ничем не…

— Но как же послание в золотой ракушке? — осмелилась вмешаться Дихинь, моля всею душой Макутху, чтобы ее чары оказались сильнее гнева бекаба. — Разве не ты говорил мне о нем, когда я…

— Послание? — Бекаб обернулся к ней, но без гнева. — Что за послание?

— Когда Шители-парах вез меня к тебе, повелитель, мне на шею надели украшение в виде большой ракушки. Когда же пираты похитили меня, они отыскали в ней тайное послание, написанное непонятными знаками. Пираты даже приняли меня за шпионку и мучили, чтобы узнать, о чем говорится в письме, но я ничего не знала, мне было нечего сказать. Когда же я очутилась в твоем гареме, Кетеп-огыш странно смотрел на меня и наконец спросил о ракушке с посланием от господина Рининаха…

— Нет! — завопил Кетеп во все горло. — Нет, о повелитель, о милосердная десница султана, это неправда! Я предан тебе, о светоч Валифа, предан всей душой! Эта женщина лжет, она клевещет на меня…

— Зачем? — негромко спросил бекаб, так, словно за его спокойствием таился лютый гнев. — Зачем ей лгать и губить тебя?

— Не знаю… — Кетеп с мольбой взглянул на бекаба, потом на Дихинь, и глаза его вспыхнули. — Ты тоже говорила мне кое-что! Дарила украшения — алмазную заколку, серьги…

— Так вот куда они подевались! — вскричала Дихинь, сжав кулаки, словно возмущенная. — А я-то их ищу! Значит, ты не только изменник, но и вор!

Сердце Дихинь дрожало в груди, ладони взмокли, по спине градом катился пот. Как ни было ей жаль беднягу Кетепа — он был расторопен и заботлив, — его жизнь не могла равняться с жизнью Тавира. «Да и поделом изменникам и заговорщикам! — прибавила она мысленно. — Будь ему выгодно погубить меня, он бы сделал это, не колеблясь, несмотря на все свои клятвы и на мои подарки».

Бекаб все это время молчал, словно поглощенный тяжкими раздумьями. Вновь и вновь он переводил взгляд с Кетепа на Дихинь, и она с облегчением поняла, что он верит ей, а не евнуху. «Ты недолго будешь запираться, — подумала она. — Достаточно пригрозить пытками, и ты во всем сознаешься. Не все таковы, как…»

— Стража, — приказал наконец бекаб, — увести его в застенок и допросить. Я сам желаю видеть и слышать это. Взять его!

— Пощади, о повелитель… о милосердное сердце Валифа… — В ужасе Кетеп вырвался из рук стражи и вцепился в колени бекаба. — Я все расскажу, все, только не вели мучить меня…

Черные глаза Кетепа блестели, по лицу текли слезы. Бекаб оттолкнул его и вновь сделал знак стражникам, которые подхватили Кетепа под руки и подняли. Когда все они уходили, Дихинь глядела им вслед, и душа ее разрывалась — между невольной жалостью и отчаянной надеждой на то, что хитрость принесет нужные плоды.

«Если он сразу расскажет все, с ним не будут слишком суровы, — говорила себе Дихинь, а потом жестко прищурилась, осененная новой мыслью: — Ах, как бы мне отыскать верный способ погубить истинного предателя — Гарешха!»

* * *

Евнух рассказал все: о честолюбивых замыслах Рининаха, о послании, отнюдь не первом, как понял Ширбалаз. Среди прочего Кетеп упомянул еще об одном поручении Рининаха — тайно подливать в пищу всем женщинам в гареме особое зелье, которое не давало бы им зачать и родить. «Совершенно безвредное, о повелитель, — лепетал на допросе перепуганный Кетеп, косясь на палачей и их орудия. — К тому же прошло чуть больше года. Как только твои женщины перестанут принимать его, они вновь смогут одарить тебя крепкими и здоровыми сыновьями…» И возмущенный было Ширбалаз слегка остыл: если изменник не солгал, вреда вправду быть не должно.

О содержании тайного послания Кетеп не знал ничего и не мог знать, лишь вновь и вновь молил о милосердии. Подумав, бекаб велел пока заключить его в темницу, с казнью же повременить — евнух пригодится живым, как свидетель, когда вместе с ним в застенке окажется его изменник-хозяин.

«Как он мог предать меня? — вопрошал мысленно Ширбалаз, возвращаясь из подземелья в нынешние свои покои, весьма убогие по сравнению с прежними. — Или всему виной его лихое прошлое, и он решил взять силой или хитростью то, на что не хватит ни золота, ни ума? Мой Раваж пал, других сыновей у меня нет, и он понадеялся занять мое место. Но что он затевал — и что он поручал евнуху в своем послании? Быть может, пока я размышляю и гадаю, заговор действует…»

Думал он и о Дихинь, женщине, которая сумела увидеть то, что почти два года таилось в его дворце, полном преданных и зорких шпионов. Воистину Всемогущий щедро одарил его: путаница странных случайностей преподнесла ему победу над злейшим врагом и женщину, не только прекрасную и желанную, но и умную. «Она могла бы…» — подумал Ширбалаз — и тотчас оборвал себя. Как ни сладостны были эти мысли, сейчас не время предаваться им.

Собравшиеся в покоях советники уже знали о случившемся и обсуждали новости на все лады, когда вошел Ширбалаз. Они с поклонами вскочили и принялись возмущаться неверностью Рининаха, но бекаб знаком оборвал их.

— Довольно, — сказал он, — наши слова и проклятья не станут для изменника подлинной карой. Он должен поплатиться за свое предательство, но совладать с ним не так просто. Убивать его нельзя, он нужен живым, чтобы свести его со шпионом и заставить их обличить друг друга. Надо захватить его быстро и тихо, пока он ни о чем не догадался. Кто, по-вашему, справится с подобным поручением?

Советники молчали, словно размышляя, или тихо перешептывались по обыкновению. Несмотря на прохладу едва обжитых каменных покоев, духота сделалась невыносимой, и Ширбалаз сердито покосился на двух рабов, которые вяло шевелили опахалами из павлиньих перьев. Наконец, заговорил Сайгун.

— Да простит меня повелитель, но в порту Валифа нет теперь ни одного корабля, который мог бы отправиться на Буле. Недавно посланные воины во главе с Киримадом так и не вернулись, и сам Всемогущий не скажет, живы они или нет. Раз жив нечестивый Гьярихан, значит они или не встретились, или…

— Ходят слухи, — прибавил Касаши, — что к берегу маленького острова Озо прибило останки корабля, чья палуба усыпана, а рея увешана гниющими трупами. Один же труп приколочен гвоздями к мачте, и сделано это было, разумеется, когда несчастный был еще жив…

— Меня не тревожат слухи, — бросил Ширбалаз. — Меня тревожит изменник, который готовил заговор против меня — и который может ускользнуть от правосудия в любой миг. Вы говорите, что в нашем порту нет кораблей? Это неправда, один есть. Сегодня поутру мне доложили, что перебежчик Гарешх вернулся в Валиф.

Касаши метнул острый взгляд в сторону Сайгуна.

— Так и есть, о надежда Валифа, — поклонился Касаши. — Гарешх вернулся. Мне говорили, он весьма доволен тем, что Гьярихан в плену, и недоволен тем, что сам не смог поучаствовать…

— Я дам ему такую возможность, — перебил Ширбалаз, — если больше некому. Изменник и заговорщик ничем не лучше гнусного пирата. Велите послать за Гарешхом, и пусть явится скорее.

Один из юных рабов тотчас выбежал из комнаты и вскоре вернулся: как оказалось, Гарешх сам явился в Арсабу и просил у бекаба дозволения предстать перед ним.

— Пусть войдет, — сказал Ширбалаз, но велел на всякий случай позвать стражу.

Вошел Гарешх — усталый, нечесаный, с запавшими глазами, словно он не спал несколько дней. Его подвижное лицо подергивалось, выдавая плохо скрытое волнение, руки теребили то пояс, то рукоять сабли, которую ему милостиво оставили. Подойдя к помосту, где восседал бекаб с советниками, Гарешх поклонился и застыл молча.

Ширбалаз решил не заставлять его ждать долго — слишком уж спешным было дело.

— Итак, ты не уследил за ним, — сказал он. — И не предупредил нас вовремя. Ты сам видишь, чего это стоило мне и всему Валифу. Или ты решил…

— Нет, повелитель! — По лицу Гарешха вновь пробежала судорога. — Я… Я не знаю, почему мы не заметили корабля Гьярихана, ведь он не мог знать, куда и зачем я отправился. Поверь, я ничего не замышлял и если повинен перед тобой, то лишь в небрежности. Прикажи, и я искуплю свою вину где угодно… Я могу указать твоим людям путь к убежищу Гьярихана…

Гарешх осекся, видимо, сообразив, что напрасно завел этот разговор: даже достань в Валифе воинов, им было бы не на чем отправиться на поиски пиратов. Ширбалаз пристально поглядел на него.

— Успеется, — сказал он. — Пока у меня есть для тебя иное задание. Я пригрел на груди змею, и она попыталась укусить меня. Вот мой приказ тебе: раздави эту гадину, но голову не трогай. Я говорю об удабе Буле, Рининахе.

Лишь только прозвучало имя Рининаха, глаза Гарешха сверкнули, и в бороде мелькнула плохо скрытая улыбка. Однако с ответом он помедлил.

— Я исполню твою волю, повелитель, — коротко поклонился он, — хотя это будет нелегко. Буле хорошо защищен, и людей у Рининаха довольно… как я слышал. Но меня не пугают опасности. Клянусь, я доставлю изменника живым, если такова твоя воля.

— Верно, — кивнул Ширбалаз. — Не вздумайте переусердствовать и не давайте волю жестокости. Изменник должен ответить на некоторые вопросы, прежде чем умрет. — Он повернулся к советникам. — Тогда повременим казнить Гьярихана. Дождемся возвращения Гарешха и тогда предадим смерти сразу двух преступников — пирата и предателя. Тем радостнее будет зрелище для нашего народа, который немало пострадал от нападений одного и от происков другого.

— Да будет твоя воля, о светоч Валифа, — поклонился Сайгун и посмотрел на Гарешха. — Если так, ему стоит отплыть сегодня же.

— Если ты приказываешь, повелитель, — Гарешх поглядел прямо в глаза Ширбалазу — не то с вызовом, не то с бравадой, — я отправлюсь сегодня. Прежде чем истечет срок твоей новой рабыни, изменник Рининах будет в Валифе.