Взаперти (гет)

«Дорогой Сириус!

Не волнуйся из-за моего шрама. Он не болит, это мне показалось. Последнее письмо я писал спросонья. Так что успокойся и не приезжай сюда. Я в полном порядке, и голова тоже.

Гарри»

— Что думаешь? — спросила Кэтрин, наблюдая, как Сириус плотнее запахивается в кожаную куртку.

Она торопливо выводила письмо мадам Помфри, стараясь наполнить строчки радостью и теплотой, которых совершенно не испытывала. Они приземлились на окраине Дюссельдорфа — пополнить припасы, обменять деньги и дать Клювокрылу суточный отдых. Могучий зверь не показывал усталости, как и вся их маленькая сплоченная группа беженцев, однако лапы его заметно подрагивали. Уснул гиппогриф почти сразу, едва они вошли в заброшенное недостроенное здание на самой окраине. Путь, занявший в прошлый раз неделю, они преодолели за четыре дня. Пока Кэт ставила привычные защитные заклинания, Блэк разводил огонь в так и не получившем облицовку камине.

Сириус скомкал короткое письмо Гарри в кулаке, его костяшки побелели. Резким движением он швырнул его в едва разгоревшийся огонь — бумага тут же почернела и свернулась, словно от боли.

— Что я думаю? — его голос прозвучал низко и хрипло, заглушая потрескивание поленьев. — Думаю, он самый ужасный лгун на свете. Хуже, чем я в его годы. «Не волнуйся». «Не приезжай». — Сириус фыркнул, резко повернувшись к Кэт. — Ни капли таланта. Сразу видно — совесть грызет.

Кэт, не отрываясь от письма к Помфри, где она с фальшивым восторгом описывала «очаровательные немецкие улочки», лениво парировала:

— Ну, сравнивать-то не с чем. У тебя в четырнадцать совести не было, и в тридцать пять, я смотрю, не предвидится. Так что твой эталон лжи — не объективен.

Уголок его рта дернулся в почти улыбке. Он ценил эти ее колкости — острые, точные, возвращающие его к реальности лучше любого успокоительного.

— Сказала она с высоты своих двадцати семи… Зато я хоть старался, — проворчал он, отходя от огня. — Изобретательность проявлял. А это… этот даже пытаться не стал. Сплошное «все хорошо, Крестный».

Он замолчал, наблюдая, как она запечатывает письмо. Тень тревоги снова легла на его лицо. Он подошел к грубо сколоченному из досок окну, вглядываясь в наступающие сумерки за пределами их временного убежища.

— Он напуган, Кэт. Не настолько, чтобы кричать о помощи, но достаточно, чтобы врать. Чтобы отдалить меня.

Кэт встала, отряхнула платье от пыли.

— И что ты предлагаешь? Немедленно вскочить на Клювокрыла и лететь на штурм Хогвартса? — она подошла к нему, положила руку на спину. — Он выбрал свою тактику. Уважь ее. Покажи, что ты доверяешь ему хоть в чем-то. За тебя он тоже переживает.

Он обернулся, и в его глазах бушевала знакомая борьба — между яростью зверя, рвущегося на свободу, и горьким пониманием ее правоты.

— Черт возьми, — тихо выдохнул он. — Это невыносимо.

— Знаю, — она прикоснулась щекой к его плечу. — Но сейчас нам нужно позаботиться о себе. Клювокрылу нужен отдых. Нам — еда. Я схожу в город.

Сириус нахмурился.

— Одна? Не стоит. Я сейчас…

— Одна, — твердо сказала она. — Ты здесь нужнее. Останешься с ним, — она кивнула в сторону спящего гиппогрифа. — И присмотришь за нашим «шале». Я быстро. Куплю еды и… может, найду тебе другую куртку. А то от этой уже пахнет дымом и печалью.

Она пошутила снова, пытаясь разрядить обстановку. Он оценивающе посмотрел на свою поношенную кожаную куртку, украденную у кого-то в Хогсмиде бог знает когда, потом на Кэтрин.

— С печалью ничего не поделаешь, — пробормотал он. — А вот с дымом… ладно. Только будь осторожна. И… — он запнулся, не желая произносить вслух свои страхи за нее.

— И не задерживайся, — закончила она за него. — Я знаю.

Она накинула плащ с капюшоном и вышла, растворившись в серых сумерках. Сириус остался один в полумраке недостроенного дома, под присмотром спящего гиппогрифа и призраков своих мыслей о мальчике, который слишком рано научился лгать из лучших побуждений.

* * *

Сарай на отшибе французской деревушки был полон запаха сена, пыли и теплого оперения. Клювокрыл, уставший после долгого перелета, устроился в углу. Кэтрин, изможденная дорогой, прикорнула рядом, прислонившись спиной к его пернатому боку. Гиппогрифф накрыл ее крылом, как одеялом.

Сириус сидел у стены, не в силах сомкнуть глаз. Возвращение в Англию ощущалось как холодный душ после долгого лета. Он смотрел на Кэтрин, прижавшуюся к зверю, и в горле вставал ком. Не ревности. А чего-то большего. Признания.

Черт. Черт. ЧЁРТ. Сидим тут, а впереди — война. А я... я снова тот самый Бродяга. Только теперь не на коврике, а в двух шагах от нее, и все равно не могу пошевелиться.

И память, как удар грома, накрыла его с головой. Не сарай. Тот самый дом. Коврик. И он — волкодав.

Апрель 1994 года

Сириус Блэк

Опять. Прикипел к этой проклятой калитке, как придурок. Хвост дергается — словно не мой, а какого-то довольного шавки. Я должен быть в замке. Рвать глотку тому крысенышу. Две попытки — два плевка в лицо. А я тут торчу, будто забыл, кто я. Джеймс бы пристрелил на месте.

А вот и она. Поворот, и ее лицо... будто щелкнули выключателем. «Бродяга!» — и этот раздражающе теплый тон. Ее руки — бросают вызов всей моей ярости. Хватают за морду, скребут за ухом. А я... я, Сириус Блэк, тычусь в ее ладони, как прирученный зверь. От нее пахнет больницей и тем самым вереском. Ее запах. Запах территории, которую я неосмотрительно начал считать своей.

Ночью... Азкабан настигает и здесь. Во сне я снова тот пес, что скулит в клетке. А она является. Без палочки. С одной голой рукой. Кладет ее мне на голову — и ад отступает. Ее «Тихо, Бродяга» бьет точнее, чем все мои попытки вызвать Патронуса. Вытаскивает меня из бездны, даже не ведая о том. А я... я позволяю. Потому что альтернатива — снова тот ледяной мрак. А я уже забыл, как в нем дышать.

И я смотрю. Не как ее любимец. Как мужчина. Вижу, как эти ее волосы — густые, темные — рассыпаются по спине, когда она расплетает косу. Вижу линию бедра под тонким халатом... Черт побери. Она — единственный источник тепла в моем аду, а я... я превратился в больное, голодное существо, которое не смеет даже признаться себе в том, чего хочет. Никогда. Никогда так не цеплялся ни за кого. Не испытывал этой разъедающей потребности просто быть рядом, принадлежать.

Она не знает. Для нее я — питомец. Она спит в трех шагах, доверчивая, как ребенок. Разметав по подушке кофейный водопад из волос, высунув ноги из под пледа А я лежу на коврике и глотаю собственную горечь. За каждый предательский взгляд. За каждую мысль, на которую не имею права — о том, какая ее кожа на ощупь. Не под лапой. А под ладонью. Блэк ты стал сентиментальным извращенцем…

И этот страх... Он точит меня изнутри крепче голода в Азкабане. Не страх перед Дементорами. Не страх перед Дамблдором. А что ОНА узнает. Поймет, что ее Бродяга — не собака. Что он — мужчина. Опасный ублюдок с клеймом предателя. И в ее глазах появится та самая стена — та, что я видел в глазах всех остальных. И этот хрупкий мирок, что мы выстроили из молчаливых перемирий и случайных прикосновений, рассыплется в прах. Ее доверие, такое же хрупкое, как мыльный пузырь, лопнет от одного моего настоящего имени.

Я лежу здесь и глотаю ком горечи, зная, что завтра снова буду у этой калитки. Не потому, что должен. А потому, что я — ее цепной пес. И самое страшное, что звено в моем ошейнике — не сталь, а ее слепая вера. И я слишком труслив, чтобы сбросить его, даже зная, что однажды оно задушит нас обоих.

Настоящее 1994 год

Сириус вздохнул, снова ощущая шершавый язык прошлого на своей коже. Он смотрел на спящую Кэтрин. Ничего не изменилось. Ничего. Она все так же вытягивала из него боль одним своим присутствием. Все так же заставляла его чувствовать — сначала пса, а теперь и человека — так, как он не позволял никому.

Только теперь страх был иным. Он боялся не ее ужаса. Он боялся не оправдать ее молчаливого доверия. Не суметь быть тем, кем она его видела — не Псом, не Мстителем, а просто человеком, который может быть счастлив.

Он медленно подошел, присел рядом и осторожно коснулся ее щеки. Бархат кожи и несколько родинок под пальцами. Его Кэт.

Я до сих пор твой Бродяга, — промелькнуло у него в голове. Просто теперь я могу защитить тебя не только зубами.

И в этом была вся разница. И вся неизменность.

* * *

Туманный лондонский рассвет застал их на заброшенной товарной станции где-то на окраинах. Воздух был влажным и едким, пахнущим угольной пылью и одиночеством. Клювокрыл, изможденный и гордый, остался прятаться в полуразрушенном депо, сливаясь с тенями и ржавыми балками.

Последние пару километров до ничем не примечательного кирпичного дома они преодолели пешком. Кэт шла впереди, ее взгляд скользил по занавешенным окнам, темным подъездам, прислушиваясь к слишком громкому эху шагов в предрассветной тишине. За ней плелся крупный грязно-черный пес. Уши были прижаты, холка напряжена, а низкое, почти неслышное рычание не смолкало ни на секунду. Он скалился на скрип рекламной вывески, на пробегающую кошку, на собственное отражение в луже — на весь этот враждебный, тесный мир.

Поднявшись на уровень третьего этажа по устрашающего вида железной лестнице, они остановились у темно-зеленой двери. Кэт на секунду зажмурилась, собираясь с силами. Пес у ее ног замер, его желтый взгляд уперся в щель под дверью, улавливая знакомый запах.

Дверь отворилась, едва она постучала условный ритм. На пороге стоял Римус Люпин — в поношенном свитере, с книгой в руке. Такой привычный вид. И на его лице расцвела такая искренняя, сияющая улыбка, что казалось, в сером подъезде включили солнце.

— Кэтрин! — он отшатнулся, пропуская ее внутрь, и ее глаза заметили шарф на его шее — тот самый, что она подарила ему больше полугода назад. — Боже, я так рад... Входите, скорее!

Пес, рыча, переступил порог, едва не задевая боками косяки в узком коридоре. Он отряхнулся, и пыль с его шерсти осела на чистый, но потертый линолеум. Миг — и в тесном пространстве, заставленном книжными полками, возник Сириус. Он выпрямился, бледный, с всклокоченными волосами и темными кругами под глазами. Тяжело дышал, глядя на Римуса с немым вызовом.

— Чертовы курятники, — прохрипел он, ни к кому не обращаясь. — Всю ночь тряслись на этом пернатом кошмаре, потом ползли, как тараканы, по твоим задворкам... Прекрасное начало.

Римус не смутился. Его радость была сильнее раздражения старого друга. Он лишь кивнул, взгляд мягко скользнул по их изможденным лицам.

— Рад видеть, что ты не изменился, Сириус. Поднимайся в гостиную. Если так можно назвать это...

Он широким жестом указал на единственную комнату-мансарду. Кровать была отгорожена высокими стеллажами с книгами, у стены ютился крошечный кухонный уголок с двумя табуретками. Но все было чисто, а на столе уже стоял заварочный чайник и две лишние чашки.

Сириус молча швырнул свой вещмешок в угол и грузно опустился на одну из табуреток, сгорбившись и уставившись в стену. Казалось, он вот-вот рухнет от усталости и накопленной злости.

Кэт, сняв плащ, молча приняла из рук Римуса чашку чая. Ее пальцы дрожали от напряжения и холода.

— Спасибо, Римус, — ее голос прозвучал тихо, почти шепотом. — Мы не задержимся.

— Глупости, — он мягко, но твердо положил руку ей на плечо. — Вы останетесь. Сколько потребуется. — Его взгляд перешел на Сириуса, на его сжатую спину. — Оба.

В тесной, пропитанной запахом чая и старых книг мансарде повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Сириуса. Они были здесь. Они были в безопасности. Но цена этому пути висела на них тяжелым, невидимым плащом.

Пауза в разговоре сделалась густой и неподвижной. Прервал ее Сириус, резко подняв голову. Его глаза, красные от усталости, уже не пылали слепой яростью, а смотрели на Римуса с тяжелым, но более ясным пониманием.

— «Оба», — выдохнул он это слово с горькой, но уже беззлобной усмешкой, проводя рукой по лицу. — Черт, Римус. Прости. У тебя тут и для одного-то места мало, а мы вот вломились, как... — он махнул рукой, не находя сравнения.

Неловкость затягивалась. Кэтрин торопливо распустила завязки плаща и с каким-то облегчением повесила его на крючок около двери.

Сириус сидел, сгорбившись, но теперь его поза была не такой закрытой. Он смотрел на Римуса с усталой дружелюбностью, однако в его взгляде, в легком напряжении плеч, читалась настороженность. Он следил. Следил за каждым жестом, за каждым взглядом, брошенным в сторону Кэт, готовый в любой момент мягко, но недвусмысленно обозначить границу.

Римус видел это. И видел саму Кэтрин. Она была не той мягкой, немного печальной целительницей мисс Кейм из больничного крыла, что приносила ему зелья и могла молча посидеть с ним в тишине. Перед ним стояла Кэтрин Блэк. Ее движения стали резче, увереннее, в глазах появилась стальная прожилка, а в уголках губ — та же самая готовность к язвительной шутке, что и у Сириуса. Они были двумя половинками одного целого, отзеркаливая друг друга.

И эта перемена сдавила Римусу горло тоской. Его память услужливо подсунула другой образ: запыленное купе поезда, уносящее его из Хогвартса после увольнения. Он сидел у окна, пытаясь не думать о беспросветном будущем, и тогда дверь купе отворилась. Она вошла, легкая, как всегда, с бумажным пакетом печенья в руках. «Подумала, тебе не помешает компания. И, возможно, кто-то, кто время от времени сможет напомнить тебе, что даже в кромешной тьме найдется место для чашки хорошего чая». Они ехали почти молча, или говорили о пустом — о сортах чая, о прочитанных книгах. Она не лезла с расспросами, просто была рядом, и ее тихое, ненавязчивое участие было тогда единственным лучом света в кромешной тьме. «Мы же друзья, Римус. А друзья всегда прикрывают друг другу спину. Даже если эта спина находится в поезде, несущемся в промозглый Лондон».

Теперь эта девушка исчезла.

— Римус, — голос Кэт вернул его к реальности. Она рылась в своем безразмерном рюкзаке и достала несколько знакомых пузырьков. — Вот, держи. То средство, которое тебе помогало. И новое укрепляющее — на этот раз должно лучше справляться с побочными эффектами. У мандрагоры на Сицилии невероятные свойства.

Она протянула ему склянки. Движения были точными, профессиональными, но с едва уловимыми частицами прежней нежной заботы.

Римус взял пузырьки, и его пальцы на миг сомкнулись вокруг ее пальцев. Он почувствовал легкие шершавые следы от работы с зельями — новые. Раньше их не было. Она не отдернула руку и улыбнулась.

— Спасибо, Кэт, — он произнес искренне, но голос прозвучал чуть глуше, чем хотелось бы. — Ты не должна была… помнить.

— Пустяки, — она отмахнулась, уже поворачиваясь к Сириусу, и все ее внимание переключилось на него. — Тебе сегодня нужно что-то от бессонницы, или ты и так уснешь, как убитый?

Сириус хмыкнул, но кивнул, и в его взгляде, устремленном на нее, была такая смесь усталой нежности и гордости, что Римус отвел глаза. Он сжал в руке пузырьки, чувствуя их прохладу. Она помнила.

Тишина снова повисла в комнате — на этот раз более спокойная, но все еще натянутая. Сириус следил, как Кэт перебирает склянки в рюкзаке, и его взгляд, хоть и усталый, был внимательным, почти что собственническим. Он не отпускал ее из поля зрения, даже когда обращался к Римусу.

— Ладно, Лунатик, — Сириус тяжко вздохнул, откинувшись на стену. — Чаем, конечно, можно решить любую проблему, но… Признавайся. Что тут, в этом… королевстве разума, творится? Что слышно о предстоящем цирке с Турниром?

Римус, все еще сжимающий в руке пузырьки, вздрогнул, вернувшись из прошлого в настоящее.

— Цирк — это точно подходящее слово, — он с горькой усмешкой провел рукой по волосам. — Министерство сходит с ума. Усиленные патрули мракоборцев по всему Хогсмиду и вокруг замка. Бесконечные проверки. Делегации из Шармбатона и Дурмстранга должны прибыть через неделю. Говорят, Барти Крауч лично курирует все.

При упоминании имени Крауча плечи Сириуса напряглись, а в глазах вспыхнул знакомый холодный огонь.

— Крауч, — он произнес это слово так, словно оно было отравлено. — Ну, конечно. Только ему и доверить можно такое веселое мероприятие. Он же так любит людей. Особенно тех, кого можно упечь в Азкабан без суда.

Его взгляд метнулся к Кэтрин, ища подтверждения, поддержки. Она встретила его взгляд и чуть заметно кивнула, губы сжались в тонкую линию. Они понимали друг друга без слов.

— Именно поэтому мне нужно сходить в «Котел», — снова заговорила Кэт, возвращаясь к своему плану. Ее голос был твердым, деловым. — Послушать, что говорят мракоборцы в неформальной обстановке. Узнать, кто именно едет в Хогвартс, какие есть… слабые места в их графике. И я встречусь с Тонкс. Этот ураган всегда знает, куда дует ветер, и у нее дар выуживать сплетни даже из самого молчаливого слизня.

— Я пойду с тобой, — неожиданно предложил Римус. Он сказал это почти импульсивно, движимый остатком той старой заботы и внезапным страхом за нее. — Двое — безопаснее. Мы можем…

Он не договорил. Сириус медленно повернул к нему голову. В его взгляде не было ярости, только плотоядная, хищная внимательность. Он не сказал ни слова, но весь его вид вопрошал: «Мы?» Кэт мягко, но решительно покачала головой.

— Нет, Римус, это странно. — Она посмотрела прямо на него, и в ее глазах он увидел не прежнюю мягкость, а железную логику солдата. — Я бывший сотрудник Министерства, который не просто оставил службу, а провалил задание по поиску кого? — кивок в сторону Блэка. — Вот его. Я годами ходила по «Котлу» и «Косому переулку» одна. Это не вызовет вопросов. А вот если я вдруг начну появляться с молчаливой охраной… Подозрительно, да? Зная некоторых бывших коллег из ищеек, они будут следить за моими передвижениями. Меня никто не видел почти четыре месяца.

Ее доводы были безупречны и выверены, как шахматный ход. Возразить было нечего. Римус опустил глаза, снова ощущая жгучую горечь. Она не просто изменилась. Она адаптировалась. Стала таким же тактиком, таким же параноиком, как они с Сириусом. И в этом была своя горькая правда.

Сириус следил за этим обменом репликами, и его плечи наконец расслабились. Угроза, реальная или мнимая, была нейтрализована. Он снова откинулся на табуретке, и на лице появилось что-то похожее на удовлетворение.

— Значит, решено, — заключил он, и в голосе снова появились нотки привычной командирской уверенности, пусть и приглушенные усталостью. — Ты идешь одна. Но ненадолго. И если что… — он не стал договаривать, но его взгляд закончил мысль: «Если что, я разнесу все к чертам».

Кэт кивнула. В ее позе читалась та же готовность.

— Я могу остановиться у своих крестных, — голос Кэт прозвучал приглушенно, словно она боялась разбудить спящие между ними призраки. Она смотрела в стену, избегая взглядов обоих мужчин. — У них в Лондоне есть дом. Я не хочу вас стеснять.

Сириус, до этого казавшийся статуей из боли и усталости, дрогнул. Его пальцы, сжимавшие колени, разжались.

— Андромеда? — имя кузины вырвалось у него с неожиданной теплотой, короткой вспышкой света в темноте. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Да, она… она приняла бы. Единственная, у кого хватило ума и смелости вырваться из этого сумасшедшего дома. — Но ностальгия тут же погасла, смытая волной мрачной реальности. Его взгляд стал острым, пронзительным. — Но не сейчас.

Кэт смотрела Блэку в глаза, словно диалог между ними продолжался. Римус наблюдал за этим, и каждый его нерв был натянут как струна. Он видел не просто слова, а целую вселенную между ними: как Сириус цепляется за нее как за якорь, а она, истощенная, пытается быть сильной для них обоих. Он видел, как ее руки едва заметно трясутся, как тени под глазами кажутся фиолетовыми в тусклом свете, как она буквально растворяется в усталости.

— Кэтрин, — его собственный голос прозвучал тише, мягче, чем он планировал. — За книжным шкафом кровать. Иди поспи хотя бы пару часов. Ты на пределе.

Сириус резко повернул голову. В его глазах вспыхнула мгновенная, дикая вспышка — не ревность, а животный инстинкт защитить свое. Звук, похожий на низкое рычание, вырвался у него из груди. Его пальцы впились в дерево табуретки.

Но потом его взгляд снова вернулся к Кэт. К ее бледному, исчерченному стрессом лицу, к покорно опущенным плечам. И ярость в нем погасла, сменившись щемящей, беспомощной нежностью. Он сжал челюсти, заставив себя промолчать, но все его тело было напряжено, как у пса, которого насильно удерживают от броска.

Кэт посмотрела на Сириуса, и в ее взгляде читалось понимание, усталое и безграничное. Потом перевела взгляд на Римуса и кивнула.

— Да. Ты прав. Спасибо, Римус.

Она медленно, будто каждое движение давалось ей огромным усилием, прошла за книжные шкафы. Легкий скрип пружин прозвучал как выстрел в наступившей тишине. Очень скоро ее дыхание выровнялось.

И вот они остались одни. Два призрака из прошлого друг друга. Воздух стал густым и тяжелым, насыщенным памятью о предательстве, о двенадцати годах лжи, о той ночи в хижине, когда горе и ярость ослепили Римуса — когда он обернулся с палочкой на готового к смерти Сириуса и на испуганных детей.

Сириус не смотрел на Римуса. Он уставился на свои руки — на белые костяшки, на шрамы, которые видели больше, чем могли бы вынести. Римус стоял, прислонившись к стеллажу, и чувствовал, как подступает тошнота от этого молчания. Он видел перед собой не озлобленного беглеца, а того мальчишку, с которым когда-то делил последнюю шоколадную лягушку, прячась от Филча. И того человека, в которого он чуть не убил, обратившись оборотнем.

— Я… — голос Римуса сорвался, стал хриплым, непривычным. Он сглотнул ком в горле. — Я рад, что ты нашел ее. Кэт. Она… — он искал слово, подходящее, не ранящее. — Она дает тебе почву под ногами.

Сириус медленно поднял голову. Его глаза были бездонными, полными такой древней боли, что Римусу захотелось отшатнуться.

— Она не дает мне почву, Люпин, — произнес он тихо, и каждый звук давался ему с усилием. — Она — та почва, на которую я пытаюсь встать. Это… другое.

Римус кивнул, понимая разницу с болезненной ясностью. Почву можно было найти. А она… она была тем, на что он опирался, чтобы не упасть окончательно.

— Да. Прости. Я не то сказал.

Тишина снова поглотила их, но теперь она была иной — не неловкой, а тяжелой, как свинец, полной всего, что они не могли и боялись сказать. Римус посмотрел на Сириуса — по-настоящему посмотрел. На седину у висков, которой не должно было быть у мужчины тридцати пяти лет. На глубокие складки у рта, пролегшие от лет страданий. На сломанную линию плеч, все еще несущую на себе тяжесть Азкабана.

— Я… — начал он снова, и на этот раз голос был чуть тверже. Он смотрел прямо на Сириуса, не отводя глаз. — Тогда. В хижине. Я был настолько потрясен правдой, что… забыл. Луна. Из-за меня Питер сбежал. Я виноват.

Сириус слушал, не двигаясь. Его лицо было каменной маской, но глаза… его глаза выдали все. В них мелькнула та самая ночь, холод и отчаяние, и тень палочки, направленной на него.

— Знаю, — его ответ прозвучал резко, обрывисто, но без прежней ярости. — Я тоже. Видел только его. И все. Но если бы я бросился ловить эту драную драконом крысу, ребята могли бы пострадать.

Это было все, что они могли сказать. Все, что нужно было сказать. Они не обнялись. Не похлопали друг друга по плечу. Они просто сидели в тишине, и тяжесть прошлого медленно, мучительно начинала сдвигаться с места, уступая место чему-то новому — хрупкому, испуганному, но живому.

Сириус тяжко вздохнул, и этот вздох словно разорвал последние путы напряжения. Он потянулся за остывшей кружкой чая, оставленной Кэт, его движения стали чуть более свободными.

— Так что там у тебя с работой? — спросил он, и в его хриплом голосе проскользнул знакомый, почти что дружеский отзвук. — Нашел уже что-то более постоянное? Или решил окончательно поселиться здесь, в этом книжном склепе, и стать призраком-библиотекарем?

Вопрос прозвучал не как укол, а как… попытка. Робкая и неуклюжая попытка протянуть ниточку через пропасть, что разделяла их все эти годы.

Тишина после вопроса Сириуса повисла не просто паузой, а целой вечностью. Она была густой, тягучей, как деготь, заливая пространство между ними всем тем, что годами копилось под спудом молчания и боли. Римус не ответил сразу. Он взял свою кружку, заглянул в нее, как будто в холодной темной жидкости мог найти ответы.

— Работу? — произнес он это слово с горькой, вымученной усмешкой. — Нет, Сириус. Никто не жаждет нанять оборотня, особенно того, кого уволили из Хогвартса при всех. — Он посмотрел на друга, и в его глазах не было жалости к себе, лишь усталое принятие. — Я выживаю. Переводы, редкие частные заказы на сложные научные исследования… Архивные изыскания для чудаков-историков, которые не задают лишних вопросов.

Сириус слушал, его пальцы медленно сжимали и разжимались на коленях. Он смотрел не на Римуса, а куда-то в пространство перед собой, но видел, кажется, совсем другие картины.

— Выживаешь, — повторил Римус тихо, и это слово прозвучало как приговор им обоим. — Мы все просто выживаем. Как будто жизнь закончилась в тот день, когда…

Он не договорил. Не смог. Но конец фразы витал в воздухе, тяжелый и невыносимый. Когда Поттеры умерли. Когда Петтигрю предал. Когда тебя упекли в Азкабан, а я остался снаружи с своим горем и своей виной.

Римус закрыл глаза. Перед ним снова встал тот образ: Сириус в доме Кэтрин, дикий, изможденный, с глазами, полными безумия и боли, а он, Римус, с палочкой наизготовку, и весь мир сузился до точки мести.

— Я думал, это ты, — выдохнул он, и слова вырвались сами, сорвавшись с самой глубины души. Голос его дрогнул. — Все улики указывали на тебя. И я… я поверил. Я поверил, что ты пойдешь на такое. Что ты способен убить Джеймса и Лили.

Сириус вздрогнул, как от удара. Он медленно поднял на Римуса взгляд, и в его глазах бушевала буря — боль, ярость, обида, которую годы не смогли смыть.

— Ты должен был знать, — прошипел он, и его голос стал низким, опасным. — Ты, черт возьми, должен был знать, что я никогда… Никогда не причинил бы им вреда. Мы были братьями. Больше, чем братьями.

— Должен был? — голос Римуса сорвался на высокой ноте, в нем впервые зазвучала отчаянная, накопленная годами горечь. — Как, Сириус? Как я должен был знать? Мы все изменились после школы. Война, Пожиратели… Ты стал холоднее, жестче. Ты метался как бешеный василиск от дуэли к дуэли. Джеймс… Джеймс повзрослел, но ты… ты всегда заходил слишком далеко, по самому краю. И Петтигрю… — он сглотнул, имя предателя обжигало ему губы. — Он всегда следовал за сильнейшим. А ты был сильным. Кто мог подумать, что сильнейшим окажется… он?

Признание повисло в воздухе горьким дымом. Это была ужасная, неудобная правда. Они все недооценили Питера. Все увидели в нем лишь шестеренку, а не архитектора предательства. Сириус отвернулся. Его плечи снова сгорбились, но теперь это была не поза усталости, а поза человека, сломленного тяжестью вины, которая не была целиком его, но которую он нес на себе.

— Я предложил его, — тихо сказал он, почти шепотом, обращаясь к потертому полу. — Я уговорил Джеймса и Лили. Я сказал им, что он… что он идеальный хранитель тайны. Незаметный. Никто не подумает на него. Это я его выбрал. Это я их убил.

Слова прозвучали с такой голой, беспощадной искренностью, что у Римуса перехватило дыхание. Он видел, как Сириус годами носил в себе этот яд, эту самую страшную из мыслей.

— Нет, — твердо сказал Римус, заставляя свой голос звучать убедительно, хотя внутри все сжималось от боли. — Нет, Сириус. Их убил Волан-де-Морт. Их убил Петигрю. Ты пытался их спасти. Мы все пытались. Мы все ошиблись.

Он сделал шаг вперед, первый за весь вечер сократив расстояние между ними.

— Я ошибся, поверив в твою вину. Ты ошибся, доверившись не тому человеку. Джеймс… Джеймс ошибся, доверившись нам всем. — Его голос дрогнул на имени друга. — Мы были детьми, играющими во взрослую войну. И мы проиграли. Самым ужасным образом.

Сириус поднял на него глаза. В них не было прощения, но была какая-то новая, хрупкая ясность. Как будто он впервые позволил кому-то другому разделить с ним этот груз, и он оказался не таким невыносимым.

— Детьми, — он с горькой усмешкой повторил. — А сейчас кто мы, Римус? Что мы теперь?

Римус посмотрел на спящую за перегородкой Кэт, на ее силуэт, на этого нового, сильного человека, который появился рядом с Сириусом. Потом перевел взгляд на самого Сириуса — изломанного, но не сломленного.

— Выжившие, — тихо ответил он. — И, возможно, наконец-то, взрослые. Со всеми нашими ошибками за плечами. И с тем, что от нас осталось.

Они снова замолчали, но на этот раз тишина между ними была другой. Она не была пустой. Она была наполнена болью, да, но также и пониманием. Они больше не были мальчишками, скрывающимися от Филча. Прошлое не исчезло. Оно никогда не исчезнет. Но теперь, быть может, они могли нести его вместе, а не позволять ему разрывать себя изнутри.

Тишину, тягучую и насыщенную только что высказанными горькими истинами, разорвал тихий, прерывистый вздох из-за книжных стеллажей. Оба мужчины вздрогнули и повернули головы в сторону кровати. Между щелями в полках не было видно ничего, кроме ее ног — загорелых, уставших, изящно изогнутых на ярком лоскутном одеяле, которое резко контрастировало с унылой серостью мансарды. Этот кусочек ее, беззащитный и мирный, казался самым ценным, что было в этой комнате.

Сириус не сводил с нее глаз. Его взгляд, еще секунду назад полный боли и ярости, смягчился, стал почти невыносимо нежным. Он смотрел на эти ноги, на край одеяла, словно пытаясь мысленно укрыть ее, защитить от всего мира.

— Ты ее любил? — вопрос вырвался у него тихо, грубо, без предисловий. Он не смотрел на Римуса, его глаза были прикованы к щели в стеллажах. — Раньше. До меня.

Римус замер. Воздух словно вышел из комнаты. Он не ожидал такой прямоты, такой беспощадной атаки на самое сокровенное. Он медленно перевел взгляд на Сириуса, изучая его профиль, ищущий и уязвимый. Минута тянулась мучительно долго. Римус не отводил глаз, его собственное сердце бешено колотилось, выстукивая давно похороненную правду.

— Знаешь, в чем разница между нами? — его голос был почти невесом. — Ты смотришь на нее и видишь свое будущее. А я смотрю — и вижу все то светлое, чего у меня не будет.  Она… появлялась. Когда было темнее всего. Молча. С чашкой чая, с нужным зельем. С этим своим… нерушимым спокойствием.

Он замолчал, глотнув воздух, и его взгляд тоже устремился к щели, к тому клочку лоскутного одеяла.

— Но она приходила ко мне как друг. Как целитель. А я… — он горько усмехнулся, — я позволял себе греться в этом свете, потому что другого не было. Но это был ее свет, а не мой. Она была… чудом, которое ненадолго остановилось на моем пути. Но я... я малодушен.

Он сделал паузу, и в тишине эти слова прозвучали как самый честный приговор самому себе.

— Так что да. Я ее люблю. Но я любил ее молча, и буду любить так же. Это мой выбор.

Сириус слушал, не двигаясь. Его собственное дыхание стало чуть громче. Он видел искренность в глазах Римуса. Видел боль, но и принятие. И самое главное — он не видел в них вызова. Не видел того скрытого желания отобрать, вернуть, что так часто мучило его самого.

Он медленно кивнул, один раз, коротко и резко, и снова уставился в пол. Его плечи, до этого напряженные до предела, наконец-то расслабились. Не полностью, но достаточно.

— Она и правда чудо, — тихо, почти неслышно, пробормотал он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала не ярость, не боль, а чистая, безоговорочная нежность.

Больше они не говорили. Не было нужды. Все было сказано. Признание Римуса не забрало у Сириуса его счастье. Оно лишь оттеняло его ценность. Они сидели в тишине, слушая ее ровное дыхание из-за стеллажа, и прошлое наконец-то отпустило их ровно настолько, чтобы они могли сделать следующий шаг. Вместе. Как выжившие. Как друзья.

* * *

Вечерний воздух в мансарде застыл, густой и спертый, пропитанный запахом старой бумаги, пыли и застоявшегося волшебства. Сириус впивался локтями в острые ребра подоконника, пытаясь физически врезаться в реальность, что уплывала из-под ног. Холодное стекло проступало сквозь тонкую ткань рубашки, но он не чувствовал холода — только жгучую пульсацию в висках, ровный, назойливый гул, в котором тонули их голоса. Он сжал письмо так, что суставы побелели, и грубая бумага впилась в кожу, словно пытаясь оставить шрамы поверх старых. Слова впивались в память, жгучие и беспомощные: «...пожалуйста, не приезжай, Сириус. Здесь опасно. Тебя поймают. Я справлюсь.»

Дверь скрипнула, впуская Кэтрин. Она скинула плащ, и в комнату ворвался запах «Дырявого Котла» — перегаром, чужими голосами, тревогой.

— Ничего нового, — ее голос, усталый и ровный, резал тишину. — Слишком много мракоборцев, все на взводе. Крауч чуть не конфисковал палочку у третьекурсника за громкий чих.

У печки возился Римус. Пыль архивов белела на его рукавах.

— В архивах то же самое. Все шепчутся о Темной Метке. Ищут прецеденты. Как будто пыльные свитки помогут, когда... — Он не договорил, взгляд его скользнул по Сириусу.

Скажи. Скажи «когда придут Пожиратели». Почему все боятся произносить это вслух? Я двенадцать лет слушал их шепот у себя в голове. Я вынесу это, — ярость клокотала в Сириусе, горячая и слепая. Он чувствовал, как пальцы сами сжимают пергамент. Он мой крестник. Кровь от крови моего лучшего друга. А я должен прятаться здесь и пить чай, пока он «справляется»?

Кэтрин подошла к нему. Ее тень упала на него; от нее пахло не «Котлом», а собой — травами, морем, чем-то неуловимо своим. Она поставила на подоконник чашку. Не чая. Мутной, серебристой микстуры. Гадость.

— Пей. Ты сегодня не принимал лекарства.

Она знает. Знает, что я сгниваю заживо. Знает, что каждый мускул рвется наружу, бежать, рычать, кусаться. И она лечит меня. Лаской возвращает обратно в клетку. Потому что так безопаснее.

Он взял чашку. Благодарный пес. Глоток. Гадость невыносимая. Он допил до дна, чувствуя, как по жилам растекается фальшивое, химическое спокойствие. Ярость не ушла — она осела на дно желудка свинцовым слитком. Ее микстуры, настойки, зелья латали его измученное тело. Зубы, волосы, кости, ногти, кожу… Но душу лечила только она.

Голос Римуса доносился до него сквозь вату гула, будто из-под толстой воды. Отдельные слова — «патрули», «слепые зоны» — всплывали и взрывались в мозгу ослепительными вспышками. Они не звучали как информация. Они звучали как ключи. Как щелчки отпираемых замков на его клетке. Каждое слово было предательством их разумного, правильного мира, который он вот-вот взорвет.

Они говорят. Обсуждают. Анализируют. Они так чертовски разумны. Они — взрослые. А я... я застрял в тот момент, когда все кончено. Мне тридцать пять, а я все тот же взбешенный пацан, который хочет вытащить своего крестника. И черт с правилами.

Он медленно сполз с подоконника.

— Я курить, — хрипло бросил он в тишину, не глядя на них.

В глазах Кэтрин — мгновенная тревога. В глазах Римуса — понимание и та самая проклятая жалость.

Он вышел на балкон. Ветер выл, вторил его тоске. Он стоял, не чувствуя холода, пока за спиной не стихли голоса и не погас свет.

Жалость. Ненавижу ее.

* * *

Лунный свет, бледный и жидкий, пробивался сквозь запыленное стекло слухового окна, выхватывая из мрака клочья теней: горбатый силуэт книжного шкафа, грубые балки потолка, ноги Римуса, торчащие из-под одеяла на матрасе у окна.

Кэтрин спала.

Спала с той безжалостной самоотдачей, с какой спят на войне. Сбросила одеяло, запуталась в простыне. Одна рука была закинута за голову, обнажая хрупкую, бледную линию шеи. Другая — сжата в кулак на подушке, готовая к бою даже во сне. Лунный свет серебрил линию ее скулы, темные ресницы, царапину у виска. Его царапину. Его дикая кошка, непокорная Кэти, загнанная в эту клетку из-за него.

Она уснула, веря. Что стены крепки. Что я здесь. Что я не сбегу. Что я не брошу ее... как бросил ее чертов ублюдок Генри Кейм.

Мысль обожгла, как раскаленный штык. Он был ее якорем. А якорь, сорвавшийся с цепи, пробивает борт.

Она выгорает за меня. Каждый ее поход в «Котел» — игра в кости со Смертью. Ради чего? Чтобы держать меня в этой клетке? В безопасности? Пока Гарри...

Нет. Он не сбежит ОТ. Он сбежит К. К единственному оставшемуся сыну Джеймса. К своему долгу. К своей вине. К мальчику, который написал между строк «Крестный, мне страшно».

Он поднялся беззвучно, движениями, отточенными в теле пса. Он не посмел коснуться ее. Даже дыхание затаил, боясь осквернить ее сон своим побегом. Он лишь наклонился так близко, что его дыхание смешалось с ее дыханием, и на мгновение ему показалось, что он может вдохнуть в себя частицу ее покоя, унести ее с собой, как талисман. Он впился взглядом в синяк у нее на ключице — тот самый, что остался от его ночного кошмара, — словно пытаясь запечатлеть и свою боль, нанесенную ей, и ее прощение, которого не было и не могло быть.

Дверь открылась и закрылась с тихим, покорным вздохом, звуком окончательного приговора.

На улице осенняя мгла обняла его, влажная, ледяная и невероятно живая. Он сделал глоток воздуха, пахнущего свободой и предательством. В последний раз оглянулся на темный, безмолвный силуэт дома. На темный квадрат окна мансарды.

Потом его тело сдалось. Первой сдалась спина, скручиваясь в тугую, болезненную дугу. Позвонки вставали на место с тихим, влажным хрустом, который отдавался в ушах оглушительным грохотом. Кожа заныла, реагируя на проклятую магию, а потом и вовсе пропала, сменившись знакомым, колючим ощущением шерсти. Мир сплющился, запахи ударили в ноздри — едкие, отчетливые, кричащие. Он не становился псом. Его выворачивало наизнанку. Из человека получалось что-то иное — комок инстинктов, боли и одной-единственной цели.

И вот он уже не человек, а тень. Огромный черный пес с горящими в темноте глазами-углями. Он тронулся с места. Шаг. Рысь. Галоп. Лапы понесли его по мокрому асфальту, и с каждым толчком он чувствовал, как тяжесть на сердце не исчезает, а лишь меняет форму. Он не бежал к свободе. Он бежал к своему проклятию. К долгу, который был единственным, что у него осталось от прошлой жизни. К мальчику, который был единственным оправданием его будущего. И где-то глубоко внутри, под слоями ярости и отчаяния, собачье сердце разрывалось на части, потому что оно оставляло позади самое важное — ту, что пахла травами и морем, и спала, сжимая кулаки, все еще веря ему.

Он бежал, и ночь поглотила его целиком.