Джокер. Начало игры (джен)

В маленьких городах, где крайне редко происходит что-то грандиозное и эпохальное, любое мало-мальски значимое событие надолго становится предметом углублённого обдумывания, оживлённых обсуждений и прений, иногда даже на повышенных тонах. Этой осенью внимание жителей, — а особенно, жительниц — Литтл Уингинга было приковано к происходящему в начальной школе Святого Грогория, а там происходило как раз то, что для крохотного Литтл Уингинга можно назвать и грандиозным, и эпохальным.

Началось всё с серебряной медали, привезённой Дадли Дурслем с соревнований при Университете Суррея. Не бог весть что, конечно, — толковали представительницы Женского Клуба Садоводов (особенно скептически поджимала губы миссис Полкисс, родительница школьного приятеля Дадли, Пирса Полкисса) — всего лишь медаль участника, но всё же, всё же… Это вам не конкурс на лучшую живую изгородь выиграть — в пределах нескольких соседних улиц. Это слава на всё графство!

Про Мела Аткинса, с его золотой медалью, и обладателя почётного диплома с золотым же обрезом, тренера Джейкоба Оуэна, толковали, в основном, мужчины — заглядывая вечерком в паб «У ратуши» за кружкой честно заработанного тяжким трудом портера. Эти двое как-то выпадали из общественной жизни Литтл Уингинга — Мел был нацелен на карьеру в профессиональном боксе и почти всё время проводил в спортивном зале, и то же самое относилось к тренеру Оуэну. К тому же они оба, как истинные апологеты здорового образа жизни, не употребляли спиртного — и потому в вышеупомянутом пабе не появлялись вообще никогда. Так что досужие сплетники — а среди почтенных джентльменов таковых ничуть не меньше, чем среди достойных леди, уж поверьте! — с удовольствием перемывали косточки новоявленным знаменитостям, до хрипоты споря, выиграл ли Аткинс своё золото честно, или же Оуэн тряхнул былыми связями в спортивной сфере и подсуетился для любимчика. В пылу дискуссий спорщики выпивали в два раза больше кружек пива, а ещё потом требовали дополнительных порций «Суррейского пирога», фирменной мясной запеканки от шеф-повара паба «У ратуши» — от ожесточённых споров, громких криков и усиленного размахивания руками аппетит у завсегдатаев разыгрывался не на шутку! Владелец паба, Джоэл Филпс, радостно потирал руки, сводя баланс по ночам, и уже обдумывал варианты расширения своего заведения — как раз по соседству с пабом было неплохое здание, бывшая мясная лавка. Может, прикупить его на неожиданно поднявшуюся прибыль и открыть там… м-м-м… кофейню? Кондитерскую? Или дополнительный пивной зал? Нет, лучше кондитерскую. Или всё же кофейню?..

Мистер Филпс решился-таки на эту довольно рискованную инвестицию и купил пустующее здание. И там открылась… Но об этом мы узнаем чуть позже, а пока вернёмся к незатихающим разговорам и сплетням на тему семьи Дурслей и совершенно изменившегося за лето Дадли.

Дадли (иногда он сбивался в мыслях и называл себя прежним нелюбимым именем «Гарри», но это случалось всё реже и реже) был очень рад вернуться в Святой Грогорий в ореоле славы. Это здорово отвлекало внимание окружающих от того факта, что младший Дурсль уже совсем не тот, каким его помнили дружки из банды Большого Дэ, и позволяло Дадли взахлёб трепаться исключительно на тему бокса, соревнований, тренировок и собственной крутости. Когда Дадли летом размышлял о том, как вести себя в школе (это получалось делать только урывками, в коротких промежутках между бесконечными тренировками), он подумал вначале, что стоит оставить всё так, как было при настоящем Большом Дэ. То есть — та же банда, те же хулиганские выходки и плохая успеваемость. Но чем больше Дадли прокручивал эту мысль в голове, тем меньше она ему нравилось. Ну уж нет! Не после обещания, данного родителям — выучиться на врача и вылечить отцу больное сердце. Нет, сэр! У хулигана и неуча такой финт не прокатит: с заваленными тестами за школу начальной ступени потребуется просто гора денет, чтобы поступить в заветный Смелтингс.

А вот если учиться хорошо… Можно будет претендовать на стипендию от графства, и отцу не придётся работать сверхурочно! А если ещё участвовать во всяких конкурсах, межшкольных олимпиадах и взять парочку научных проектов… Да ему самому будут платить, чтобы он и дальше учился так же хорошо, во славу той же Академии Смелтингс! Дадли об этом мысленно рассуждал со знанием дела: во время соревнований в Университете Суррея он расспрашивал своих старших коллег-спортсменов не только про режимы тренировок и особые приёмы боя. Дадли жадно впитывал информацию обо всём подряд, а студенты были только рады свежим ушам и разливались целой стаей соловьёв — каждый на свой лад. И некоторые жалели, что сделали основную карьерную ставку на спорт: век боксёров короток, а получать образование в тридцать пять-сорок лет — это уже совсем не то, что в двадцать. Дадли мотал новые знания на свой пока ещё не существующий ус и мысленно же просил прощения у тренера Оуэна: поучаствовать в ещё одном турнире для будущих юниоров следующим летом и снова получить медаль участника Дадли Дурсль сможет, но вот тренироваться днём и ночью, чтобы выиграть Олимпиаду, взять «Зелёный пояс» и увековечить имя Джейкоба Оуэна как выдающегося наставника — этого не случится. Жаль прощаться с такой красивой мечтой, но Дадли Вернон Дурсль уже выбрал дорогу в жизни, и лёгкой эту дорогу не назовёшь. Так что тренировки Дадли решил не забрасывать — ему нужно быть сильным и крепким.

А ещё ему нужно как можно меньше времени проводить с прежними приятелями — теперь уже точно бывшими. И убегать сразу после уроков в спортивный зал — отличный способ это сделать!

Дадли не пришлось даже ссориться и выяснять отношения с Пирсом Полкиссом, Марвином Малькольмом и Дэниэлом Деннисом. Они сами отдалились от «Большого Дэ», чему немало способствовало сближение Дадли со «спортивной элитой» своего класса. Брендон Аккерли, уже практически профессионально занимавшийся плаванием, и Мартин Юнге, подающий большие надежды юный фехтовальщик, подсаживались к Дадли на переменах и выспрашивали подробности про его летний университетский вояж. А потом рассказывали о собственных достижениях — с тем же упоением хвастаясь напропалую, как это делал сам Дадли. Вокруг «спортсменов» всегда собиралась кучка восторженных слушателей, даже блистательная Стелла Маллиган иногда снисходила до того, чтобы присесть рядом и поучаствовать в беседе. А от Грегори Перкинса, признанного лидера «умников», вообще спасу не было первое время — он бесцеремонно перебивал спортсменов и принимался вываливать на окружающих горы сведений о выдающихся британских пловцах, методике обучения кулачному бою в кадетской школе при Скотланд-Ярде и целыми страницами цитировал труды достопочтенного сэра Уильяма Хоупа. Рассказывал Грегори интересно, но иногда Дадли приходилось тайком записывать некоторые особо заумные словечки, которые легко вворачивал в свои речи Перкинс — чтобы потом посмотреть в словаре. В такие моменты Дадли ужасно злился на прежнего владельца своего тела — мало того, что Большой Дэ сам толком не учился, он ещё и подавлял всякое стремление к знаниям у своего кузена Поттера! Ведь Гарри никогда не хвалили за хорошие оценки, и он мало-помалу терял интерес к учёбе… Вот и тупит сейчас временами! Как же обидно! Столько времени упущено…

Но долго страдать и переживать у Дадли не получалось — банально не хватало времени. Он разузнал про все школьные научные кружки, сходил на первые занятия в каждом из получившегося списка — после чего остановился на углублённом изучении биологии и математики, записался в городскую библиотеку и составил график тренировок с тренером Оуэном. Практически весь сентябрь Дадли покидал дом на рассвете — сначала на пробежку, потом забегал обратно для быстрой помывки и столь же быстрого завтрака, и уходил уже окончательно, а вечером зачастую возвращался даже позже отца — почти затемно. От такой напряжённой жизни Дадли Дурсль окончательно сбросил все лишние фунты, научился передвигаться стремительными перебежками и засыпал как убитый — едва успев добраться до кровати. Не было больше никаких лишних мыслей, сожалений и опасений — то, что позволяло Гарри Поттеру в своём изначальном виде творить ЖЕЛАНИЯ без всякой волшебной палочки, у нынешнего Дадли Дурсля преобразовалось в поистине стальную волю, позволяющую идти к намеченной цели без устали, а если понадобится — то и по головам тех, кто посмеет ему помешать.

При таком раскладе общение с прежними друзьями сошло на нет окончательно. Пирс Полкисс ещё пытался иногда перехватить Дадли, намекая на то, что они планировали поступать в Смелтингс вместе, а значит, стоит поддерживать дружбу. Но Дадли, торопливо покивав в ответ на все слова Пирса, в следующее мгновение убегал по своим неотложным срочным делам, и Пирсу оставалось только с упрёком смотреть вслед такому не похожему на себя-прежнего Большому Дэ. Понемногу всё входило в колею, утихали страсти, формировались новые коалиции, и к середине осени новое распределение общественных связей в выпускном классе начальной школы Святого Грогория уже воспринималось как данность: Дадли Дурсль теперь водится со «спортсменами» и «умниками», получает хорошие оценки, ведёт себя без нареканий со стороны кураторов и учителей, а в рождественские каникулы, скорее всего, поедет в Лондон, на трёхдневный конкурс школьных научных проектов — во всяком случае мисс Кьювентри, учительница естественных наук, вполне серьёзно об этом заявила на одном из педсоветов.

* * *

Если для детей новый статус-кво не стал чем-то особенным — у каждого из учеников выпускного класса в Святом Грогории хватало личных забот и переживаний — то вот для Женского Клуба Садоводов, в котором состояли все родительницы этих самых учеников, а половина из этих дам ещё и входила в Родительский Комитет выпускного класса, тема изменившегося Дадли Дурсля продолжала оставаться животрепещущей до самой зимы. Миссис Аврора Полкисс, миссис Джоан Малькольм и новенькая в Клубе, миссис Эндора Деннис образовали свою коалицию — и принялись активно дружить против миссис Петуньи Дурсль, миссис Розали Аккерли и миссис Эбигейл Юнге. По сладости и липкости реплики обиженных родительниц бывших дружков Большого Дэ могли поспорить с соком росянки, а уж какой в их вроде бы невинных замечаниях был мощный пищеварительный фермент! Бедной Петунье временами казалось, что ей в буквальном смысле разъедает кожу от оседающих на её лице и одежде капель яда! Даже не хотелось больше ходить на заседания Клуба, честное слово!

Это нежелание миссис Дурсль вновь и вновь выслушивать обвинения в адрес своего сына — что он-де не ценит настоящую дружбу, угодничает перед богатенькими детьми и вообще зазнался, не по чину умничает и в грош не ставит «чудесных мальчиков, которые с открытым сердцем тянутся к нему, а получают лишь пренебрежение, какая невоспитанность, фе!» — это всё привело к совершенно непредсказуемому результату! Приготовьтесь удивляться, незримые и деликатные наблюдатели рядом со мной — уверяю, это действительно было невероятно. Итак…

В очередной раз выйдя с заседания Женского Клуба Садоводов, миссис Петунья Дурсль решила не идти сразу домой, а немного прогуляться — чтобы успокоить расстроенные чувства и перестать испытывать жгучее желание по-плебейски вцепиться в волосы этим трём ведьмам и выдрать с корнем их дорогущий перманент, каждой из них! Воспитание не позволяло Петунье отвечать этим дамам так же едко, как они того заслуживали, но и запасы терпеливости давно показали дно. Если не придумать, как окоротить эту злобную «коалицию», скоро произойдёт что-то совершенно ужасное. Например…

Миссис Дурсль абсолютно не обращала внимания, куда идёт, погрузившись в фантастические видения вершимой ею мести — в мысленных картинках обычно миролюбивой Петуньи мелькали факелы, ревели возбуждённые толпы народа и клубами поднимался к небу густой чёрный дым. Можете представить, до какой степени она была разозлена, если воображала себе ТАКОЕ?! И потому Петунья вначале совсем не удивилась, когда клубы дыма — правда, не чёрного, а белого, вкусно пахнущего горящим деревом — окутали её в реальности. Через мгновение, встряхнувшись, как после сна, Петунья обнаружила, что её занесло на главную городскую площадь, а именно — к пабу «У ратуши», сегодня почему-то закрытому, а дым валит из распахнутых окон и двери расположенного рядом давно пустующего здания бывшей мясной лавки. Петунья не успела толком удивиться и сообразить, надо ли ей бежать к ближайшему телефону и вызывать пожарных, как из дымного облака вынырнул не кто иной, как мистер Джоэл Филпс, владелец паба — откашливаясь, отфыркиваясь и смахивая с пальто клочья паутины.

— Мистер Филпс! — при всей своей женственности и некой даже хрупкости, Петунья была довольно-таки смелой и могла совершать решительные поступки, если того требовали обстоятельства. — Вы в порядке? Вам нужна помощь?

— О, миссис Дурсль! — ещё разок звучно чихнув напоследок, узнал застывшую перед ним даму мистер Филпс. — Нет-нет, всё хорошо, я в порядке! Помощь мне, конечно же, нужна, но вы вряд ли сумеете разобраться, почему эти чёртовы печи не желают работать как следует! Дым валит куда угодно, но только не в трубы! А старый Майерсон в своё время отказался ставить в своей лавке нормальный котёл для отопления, совал в печи всякое барахло, наверняка там всё забилось! Не удивлюсь, если в трубах на крыше свили гнёзда вороны! Фу, ну и дымище!

— Давайте я вам всё-таки помогу, — Петунья сняла элегантные перчатки и цепко ухватила мистера Филпса за локоть — предварительно смахнув с его пальто ещё один клок паутины. — У нас как-то раз тоже чадил котёл, так мне удалось починить его самой, представляете? Даже не пришлось вызывать ремонтников! Вряд ли здесь техника сложнее, чем у меня дома… Ну, идёмте же, мистер Филпс! — и с этими словам Петунья храбро нырнула прямо в облако густого дыма, волоча за собой изумлённого до крайности и оттого молчаливого владельца паба.

* * *

Джоэл Филпс прожил на белом свете уже немало лет — уж всяко разика в два поболе, чем миссис Петунья Дурсль! — но так и не разучился удивляться тому, какие фортеля эта самая жизнь умудряется выкинуть, да ещё тогда, когда этого совершенно не ожидаешь! Глядя на эту тощую, малость чопорную дамочку, нипочём бы никто и не заподозрил в ней ухватистую и умелую работницу! А между тем, так оно всё и было: сбросив своё красивое пальто на пыльную лавку и пристроив поверх него модную шляпку, миссис Дурсль хозяйским взором обвела захламлённый торговый зал, судорожно кашляющую дымом печь, затянутые паутиной окна и прочие безобразия… И мистер Филпс сам не понял, как уже летал туда-сюда будто молоденький, таская вёдра с водой, набивая мусором огромные полиэтиленовые мешки и наматывая на швабру полотнища паутины. Причём, без особых усилий взобравшись на шаткую табуретку! И даже ни разу не споткнулся, не упал и не схватился за поясницу — вот так дела! А Петунья тем временем колдовала возле печей — и той, что имелась в зале, и той, что точно так же кашляла дымом в подвале. Мистер Филпс видел, как она резво карабкалась по крутой лестнице на чердак — и вскорости резкое громыхание возвестило, что в печной трубе деловито шуруют чем-то большим и железным. Дым повалил ещё гуще, из труб посыпалась какая-то труха, и вдруг пламя с благодарным рёвом рвануло кверху. Миссис Дурсль с победным видом спустилась с чердака, оглядела уже порядком расчищенный зал, посмотрела на мистера Филпса, тот посмотрел на неё… И они одновременно расхохотались в голос: оба напоминали, скорее, неких излишне рослых чумазых брауни, нежели почтенных и законопослушных жителей Литтл Уингинга. Отсмеявшись, мистер Филпс помог Петунье почиститься — та оказала ему ответную услугу — и, слегка поклонившись, аккуратно взял миссис Дурсль под локоток.

— Не желаете ли составить мне компанию, миссис Дурсль? Я ещё не ужинал, а у Дона сегодня выходной, но он оставил мне парочку отличных отбивных. И портер у прощелыги Миллана на редкость удачный — хоть и обдирает он меня, как липку, но поставщик отменный.

— А почему бы и нет? — удивляясь собственной смелости, отозвалась Петунья и решительно вздёрнула подбородок. — Кружка хорошего портера — это то, что мне сейчас как раз нужно больше всего!

Так и получилось, что ранее лишь шапочно знакомые мистер Джоэл Филпс, владелец паба, и миссис Петунья Дурсль, домохозяйка, оказались за одним столом в пустующем нынче вечером пабе «У ратуши» и воздали должное как и действительно отличным отбивным, так и холодному варёному картофелю, немного подсохшему хлебу и тёмному, словно ночное осеннее небо, портеру. И то ли непривычно крепкий алкоголь развязал язык обычно сдержанной Петунье, то ли у неё не осталось больше сил держать в себе накопившееся раздражение — но мистер Филпс вдруг превратился для миссис Дурсль в того самого «случайного попутчика», которому, согласно общеизвестному синдрому, человек способен открыть все свои тайны.

— Вы понимаете, мистер Филпс…

— Джоэл, прошу вас. Мы же уже перешли на имена, Петунья!

— Да-да, конечно, Джоэл… Так вот, о чём это я? Ах, да! Вы понимаете, Джоэл, всё так ужасно навалилось и запуталось, что я будто потерялась в тумане. Совершенно не представляю, как мне жить дальше. Эта ужасная Аврора Полкисс ещё… Вы представляете, она посмела мне сказать, что я уже потеряла сына! Что мой Дадли скоро совсем от меня отдалится и откажется даже знаться со своей матерью! Он, видите ли, задирает нос выше головы! А вот её Пирс ей всё рассказывает, во всём советуется… Пирс то, Пирс это… Какое дурацкое имя — Пирс, вы не находите, Джоэл? То ли дело — Дадли! Очень гордо и красиво звучит, правда? Так вот, эта Аврора Полкисс… Ну, в чём-то она, конечно, права… Между мной и сыном уже нет былой близости, он всё время занят, и даже про его успехи в школе мне сообщают кураторы и учителя… И мой муж… Вы не подумайте, Джоэл, я не жалуюсь и всем довольна, но… Я их обоих почти не вижу! Вернон всё время на работе, Дадли то в школе, то в спортивном зале, то ещё где-нибудь, и я узнаю их новости разве что в воскресенье за завтраком… Нет-нет, я не жалуюсь, но…

— Но они несутся на болидах по гоночной трассе, а вы застряли на обочине, — неожиданно ярко и ёмко резюмировал всё услышанное от Петуньи мистер Филпс, и та вдруг на мгновение увидела себя самоё на этой самой обочине — маленькую, жалкую, потерянную фигурку на фоне пролетающих мимо сверкающих машин. И всхлипнула от чувства острой жалости к этой забытой всеми крошке Петунье. — Не вы одна бродите в тумане, Петунья. Поверьте, это удел всех родителей — вот так вот теряться. Мои дети вспоминают своего старика только по праздникам… Ну, ещё когда надо деньжат перехватить — я редко им отказываю, разве что на дерьмо всякое не дам, вроде карточной игры и скачек, а так пожалуйста, помогу в любой момент. Но они давно живут сами по себе — и я сам по себе. Была бы жива Мэгги, всё было бы по-другому, наверное, да… Но уж тут вышло как вышло. И у вас всё наладится, вот увидите.

— У вас есть дети, Джоэл? — Петунья даже перестала жалеть себя и расстраиваться — настолько удивительным показалось то, что у выглядевшего сущим бобылём вечно хмурого владельца паба, оказывается, есть дети! И жена умерла… как же его жалко!

— Конечно, есть, мэм, как не быть. Сын и дочка. Внуков, правда, пока нету, но нынче детей заводят поздно, вначале всё учатся, потом карьеру надо делать — если к сорока обзаведутся детьми, и то праздник будет. К тому времени из меня уж совсем дряхлый дед получится, эх-ма… ну, что ж поделать.

— Ничего не дряхлый, вы ещё очень даже ого-го! — отвесив этот немного неуклюжий комплимент, Петунья смутилась, как школьница, и даже залилась румянцем, на что мистер Филпс только добродушно усмехнулся.

— Это вы ого-го, Петунья. Как ловко с печами-то разобрались, а? Просто волшебница!

От слова «волшебница» Петунью пробрало дрожью — всколыхнулся не избытый до конца страх перед «теми самыми» людьми, чей жуткий мир перемолол и выплюнул, как негодящий кусок, жизнь её младшей сестры. И чуть было не сломал и её саму, и её семью… Ох, нет, не надо про это думать! И так хватает головной боли, не надо ничего вспоминать!

— Я вот что подумал, Петунья, — мистер Филпс допил свой портер, отставил подальше пустую кружку и обмакнул губы старомодным клетчатым носовым платком. — Вы говорите, всё время одна дома, не знаете, куда приткнуться. А что, если я предложу вам заняться делом?

— Каким делом? — Петунья тоже отодвинула кружку — портер она выпила гораздо быстрее, чем мистер Филпс, и лёгкое опьянение уже мало-помалу отступало, возвращая ясность её мыслям, но и позволяя притупившейся было тоске снова поднять свою змеиную голову.

— Я подумывал открыть в лавке старого Майерсона ещё один пивной зал, но глядя на вас… Вы же не одна такая в нашем городе, а? Кому приткнуться некуда, кроме как торчать в этой вашей женской… как это по-учёному называется-то, скажите? Ну, место, где змеи живут.

— Болото с гадюками, — невесело усмехнулась Петунья. — Серпентарий это называется, Джоэл. И вы правы — там одни сплошные змеи…

— Ну, люди всякие бывают, и женщины тоже попадаются хорошие. Вот вы, например. А давайте вы своё болото организуете, как вам? И принимать в помощники будете только тех, кто вам по нраву. Кофейню там придумайте, или кондитерскую. Пускай заходят на чай с пирожными, отдыхают от детей и домашних забот. От мужей опять же. Да и то сказать — мужья-то у меня будут сидеть в это время, по соседству. Как напьются чаю, так ко мне забежали, благоверного под мышку — и домой. И всем хорошо. Ну как, нравится такое дело?

— Кофейня, — медленно проговорила Петунья, будто пробуя само это слово на вкус. — Или кондитерская. Нет, Джоэл, это всё должно быть вместе! И кофейня, и кондитерская, и чайная! Ведь кто-то не пьёт кофе. И ещё можно сделать такой… типа шведский столик, а на нём — разные салатики! Многие ведь на диете, а это так муторно — готовить салатик только на себя. Сплошной перевод продуктов. А ещё можно устраивать конкурсы на самое вкусное пирожное, или самый красивый кекс, или…

— Вот-вот, и я говорю — пойдёт дело! — смеясь, замахал руками на раздухарившуюся Петунью мистер Филпс. Та тоже осеклась на полуслове и рассмеялась — ну право же, частит, как отличница-первоклашка на уроке! А мистер Филпс поднялся из-за стола, сходил за барную стойку и вернулся обратно — с органайзером и ручкой.

— Давайте-ка набросаем договор о найме и прикинем смету — что закупить из мебели, какие продукты заказать, сколько народу дополнительно нанять. Поставщиком, так уж и быть, Миллана позову — он хоть и пройдоха, но качество у него всегда высший сорт. Приступим?

Вот так и получилось, что с того самого осеннего вечера и Петунья заделалась гостьей в собственном доме — уходила ранним утром, вместе с сыном, спешащим на пробежку, а возвращалась иногда и за полночь — в такие дни Вернон шёл её встречать, благо путь был близким, всего-то пара кварталов. Вернон Дурсль, преуспевающий бизнесмен, не понаслышке знал, каково это — начинать с нуля своё собственное дело, и потому, хоть ему и было неуютно в доме без привычного звяканья посуды из кухни и неутомимого шуршания тряпки для пыли в руках жены, он проявлял чудеса терпения и просто молчаливо поддерживал свою супругу. Ведь Петунья, которая с самого отъезда мальчишки Поттера места себе не находила и часто втихомолку плакала (и пусть не думает, что ей удалось скрыть от мужа задушенные всхлипы и покрасневшие глаза!), будто родилась заново с этой её чайной-кофейней-кондитерской. Стала ещё стройнее, перестала так тщательно укладывать волосы, позволяя своим чудесным локонам рассыпаться по плечам, носила теперь не строгие деловые платья, а удивительно молодящие её брючные костюмы. Просто красотка! Вернон и сам за собой заметил стремление втягивать живот и расправлять плечи, когда шагал рядом с женой по вечерним улицам Литтл Уингинга. А ещё то, что теперь Петунья готовила гораздо меньше жирной еды и совсем перестала баловать семейство выпечкой — всё её мастерство реализовывалось в уже очень уютной кондитерской «Цветочный домик» (название придумала миссис Юнге, ставшая первой, а потом и постоянной посетительницей заведения) — словом, Вернону приходилось теперь довольствоваться тем, что он называл «чемпионской диетой», самую малость подтрунивая над сыном, и это шло ему только на пользу. Стало легче ходить, легче дышать, и Дадли, однажды сделав передышку в своём забеге и наконец-то заметив, как изменился отец, прыгал вокруг Вернона с полчаса, не меньше, рассыпаясь в похвалах его постройневшей фигуре и доказывая, что даже операция на сердце не понадобится, если продолжать в том же духе, то есть поменьше есть и побольше двигаться. Вот так вот!

Кстати, о Дадли. Если вы подумали, любезные незримые наблюдатели, что этот мальчик стал ангелом во плоти — ну, а как же иначе, и учится хорошо и спортом занимается, и семью свою любит, чего ещё-то? — то вы ошибаетесь! Да-да, ошибаетесь! Потому что при всех своих изменениях и появившихся устремлениях, при том, что он хранил Великую Тайну под Страшной (Пиратской!) Клятвой, Дадли (и всё ещё немножко Гарри) оставался обычным десятилетним мальчиком. И он, как и все обычные десятилетние мальчики, занимался всеми теми делами, про которые взрослые воспитанные (или прикидывающиеся таковыми) люди предпочитают не знать. А если узнаю́т — то округляют глаза, принимают величественные позы и говорят много-много Очень Правильных Слов. Которые влетают в одно ухо десятилетних мальчиков (и некоторых десятилетних девочек) и, минуя память, рассудок и здравый смысл, благополучно вылетают в другое. Такова жизнь! Вспомните себя-десятилетних, благородные и порядочные спутники мои! Часто ли вы беспрекословно следовали всем этим Очень Правильным Словам от безусловно любивших вас взрослых? То-то и оно.

Так вот, Дадли Дурсль, хоть и перестал быть главным хулиганом в Святом Грогории, хоть и стал очень занятым и деловым молодым джентльменом, вовсе не видел смысла в том, чтобы вести себя, словно он в одночасье превратился в мальчика из рекламного ролика про идеальную семью. Он мог с ходу вписаться в стихийную потасовку — главное, вовремя сбежать от вездесущего ока кураторов, но успеть до этого вволю попихаться и потолкаться. Мог не сделать домашку — и придумать совершенно фантастическую историю, что же ему помешало выучить стихотворение или решить примеры. Вот уж в чём Дадли теперь блистал — так в подобного рода отмазках! Потому что в городской библиотеке в его формуляре было больше записей, чем даже у признанных отличников — дорвавшись до законного способа читать книги, Дадли проглатывал их стопками, иногда в ущерб ночному сну, и в такие утра беговые кроссовки напрасно ждали своего хозяина у входной двери. И потому истории про несделанные задания Дадли сочинял с неслыханным полётом воображения и используя весь свой значительно увеличившийся словарный запас. Некоторые из этих историй их классная руководительница даже записала и анонимно опубликовала в журнале для учителей «Педагогика сегодня». В разделе «Наши ученики». Дадли и не подозревал, что стал героем анекдотов по всему Соединённому Королевству, хотя его настоящего имени учительница, конечно же, не раскрыла, ограничившись скромным «Ученик Д».

А ещё Дадли вёл тайную непримиримую войну с котами миссис Фигг — отпугивал их от ограды своего дома всеми возможными способами, исключая откровенно членовредительские, а уж если мистер Лапка или мистер Тибблс проникали в садик рядом с домом номер четыре по Тисовой улице… Таких индейских кличей не знали сами индейцы! И котам приходилось ретироваться с враждебной территории со всей возможной скоростью — ведь Дадли каждый раз грозно обещал им сделать из пятнистых шкур придверные половички, а кошачьи головы прибить над камином в гостиной! А эти странные коты, как мы помним, отлично понимали человеческую речь. Миссис Фигг отлавливала Петунью, чтобы нажаловаться на злого обидчика её милых котиков, но по горло заваленная заботами о «Цветочном домике» Петунья сбегала от доставучей старушки едва ли не быстрее, чем её котики — от Дадли Соколиного Глаза. Вернон же вообще пресекал любые поползновения в свою сторону от миссис Фигг, молча запрыгивая в машину и вихрем уносясь в закат (или рассвет, в зависимости от того, когда миссис Фигг удавалось его подкараулить).

Когда Стелла Маллиган сунула Дадли в карман записку, в которой предлагала тайно (подчёркнуто три раза!) встретиться в школьном дворе после уроков, Дадли, конечно же, пошёл. И даже не стал думать о том, что опаздывает на тренировку. Это же Стелла Маллиган, первая красавица их класса! А вдруг это… свидание?! А вдруг они даже… поцелуются?! Словом, Дадли летел на школьный двор так, словно у него взаправду выросли крылья или вернулось то НЕЧТО, что умело исполнять его самые невероятные ЖЕЛАНИЯ,

Стелла обнаружилась в самом укромном уголке школьного двора, и, хотя это было не свидание, и даже слова не прозвучало про поцелуи, всё равно было круто. Потому что Стелла тайком вытащила у матери из сумочки… вы не поверите… целую пачку сигарет! И очень красивую золотую зажигалку. Зажигалка Дадли понравилась больше всего, он даже решил купить себе такую же, когда станет доктором и заработает кучу денег. Сигареты пахли вкусно, как мятная жвачка, и Дадли, взяв пример со Стеллы, храбро втянул в себя дым полной грудью… Чтобы тут же задохнуться и закашляться так, что ему начало казаться, будто его лёгкие (он уже видел их на картинке в медицинской энциклопедии) вот-вот вывернутся наружу и повиснут изо рта как две грозди розового винограда. Стелла тоже раскашлялась до слёз. И они ещё долго сидели в том укромном углу школьного двора, пытаясь отдышаться и откашлять остатки сигаретного дыма, причём Дадли пришлось обнять Стеллу за плечи и придерживать, а то у неё ужасно сильно закружилась и разболелась голова. Дадли тоже чувствовал себя не ахти, но мужественно сдерживал тошноту — не хватало ещё опозориться перед красавицей Стеллой!

Это дурацкая (как подумал Дадли позднее) проба Настоящей Взрослой Жизни стала их общей со Стеллой тайной, и Дадли теперь с полным правом отвечал понимающим взглядом на многозначительные улыбки мисс Маллиган. Их переглядки не остались не замеченными в классе: мужская половина прониклась к Большому Дэ ещё большим уважением, а в женской явно повысился градус интереса — что, конечно же, очень польстило самолюбию Дадли Дурсля и знатно укрепило его авторитет.

Вот таким он был, этот обновлённый, но всё-таки самый обыкновенный мальчик Дадли Дурсль. Однако же, лишившись магии, его душа, душа маленького волшебника Гарри Поттера, сохранила кое-что, не присущее обычным людям. И те трагические события, которые сделали Дадли Дурсля уже по-настоящему известным на всю Британию, а не только «учеником Д» из школьных анекдотов, вытащили наружу некое злое волшебство — снова изменившее и его самого, и всех его близких.

* * *

Насыщенная событиями осень плавно сменилась мягкой снежной зимой. В городском парке Литтл Уингинга замёрзло маленькое озеро — и там традиционно открылся городской каток, с бортиками из стальных прутьев для тех, кто неуверенно стоит на коньках, с торговыми палатками, продающими горячий чай, грог и миндальное печенье. Школьники всё чаще пропускали занятия, притворяясь простуженными или же болея по-настоящему — не все же дисциплинированно носят тёплые шапки и шарфы в мороз, ну право слово! Хотя британские школьники, в силу сложившейся вековой традиции, и разгуливают легко одетыми даже в холода, но, скажу вам по секрету, закалённый организм даже более бурно реагирует на вторжение зловредных вирусов и микробов — что прекрасно обеспечивает высокую температуру, заложенный нос и прочие прелести простуды, как законной причины пропускать школу.

В пабе «У ратуши» пополнялись запасы портера, картофеля, рыбы и баранины, специально заказанной для «Суррейского пирога» — мистер Филпс рассчитывал на хорошую выручку в рождественские праздники. В «Цветочном домике» уже висели венки из сосны и остролиста, по вечерам зажигались свечи вместо ламп, а рождественские пудинги, приготовленные миссис Дурсль, миссис Юнге, миссис Аккерли и другими членами Нового Женского Клуба «Леди-Домохозяйки», уже с октября томились в ожидании своего часа — когда их вынут из прохладного тёмного шкафа, сбрызнут сладким вином и поднесут горящие спички к их гладким бокам, благоухающим яблоками и апельсинами. В канун Рождества и в пабе, и в чайной ожидался настоящий аншлаг — и Петунья с упоением продумывала сценарий праздника-конкурса, в котором определится лучшая кулинарка их клуба и который, несомненно, получится гораздо веселее, чем традиционное чаепитие в Женском Клубе Садоводов.

Дадли хорошо сдал промежуточные тесты и в нетерпении считал дни до каникул — как и его новые приятели Юнге, Аккерли и Перкинс, потому что их всех ждала поездка в Лондон! Правда, они каждый ехали со своими учебными группами, и проекты у них были разными, но это не отменяло того, что приключение ожидается просто великолепное — и свободное время они точно проведут все вместе. Дадли с жадностью слушал рассказы о чудесах Большого Лондона от одноклассников — самому ему там бывать ещё не доводилось. Прежний Большой Дэ, помнится, скатался туда разик с тётей Мардж, но нынешний Дадли никаких подробностей той поездки, разумеется, не знал.

Мистер и миссис Дурсль собирались тоже поехать в Лондон с сыном — как-никак, это его первое научное состязание, ни в коем случае нельзя такое пропустить! Сестра мистера Дурсля, мисс Марджори Дурсль, узнав про планы родственников, изъявила желание присоединиться к поездке — её прибытия в Литтл Уингинг ожидали за неделю до Рождества. Мисс Мардж намекала на некий подарок для дорогого племянника, и Петунья уже заранее внутренне трепетала — Дадли всегда хотел собаку… Неужели в их чистеньком доме поселится какой-то громкий, роняющий всюду шерсть и растаскивающий по комнатам грязь зверь? Это ж сколько уборки прибавится! Однако, с другой стороны… Так ли уж важно, чтобы дома было чище, чем в операционной? За последнее время мировоззрение миссис Петуньи Дурсль претерпело значительные изменения, и уборка как-то отошла в самый конец списка важных и неотложных дел, хотя и не потеряла своей актуальности окончательно.

Одним словом, Рождества и следующих за ним выходных дней, наполненных блаженным бездельем, вечеринками, дружескими посиделками, подарками и прочими приятными вещами, ждали все. И не только в Литтл Уингинге, разумеется. Предвкушение праздника поднимало людям настроение, лица светлели, реже звучали грубые и обидные слова в разговорах, а магазинные распродажи били все рекорды по величине выручки за час — незримая благодать разливалась в воздухе, и даже сама природа, казалось, готовилась к самому светлому дню в году: белейший снег милостиво скрывал от взглядов пыль и копоть, разбросанный мусор, обветшавшие стены и прохудившиеся крыши. С ясного неба на прихорашивающуюся землю благостно взирало неяркое зимнее солнце — и белый снег начинал искриться под его лучами словно россыпь крошечных бриллиантов.

И мнилось, что всё плохое, наконец-то, закончилось, а впереди, такая же сияющая и сверкающая, как белый снег, лежит широкая торная дорога, на которой больше не подстерегают опасности, не грозят неприятности и всё у всех непременно будет хорошо. Петунья Дурсль, разглядывая как-то утром свой заснеженный садик из окна кухни, почти воочию узрела этот прекрасный торный путь и внезапно вспомнила, с чего же начались такие замечательные перемены в её маленькой семье. Наверное, вид розовых кустов, тщательно укрытых на зиму, но всё равно угадывающихся под сугробами на клумбе, напомнил Петунье про её племянника, Гарри Поттера.

Дурсли были в курсе всего, что официально происходило с Гарри — мистер Роберт Айзенберг скрупулёзно составлял отчёты, прилагал к ним копии ведомостей с оценками и вкладывал в конверты распечатанные бланки от штатного психолога с результатами тестирования ученика класса «А-бис» Г.Дж.Поттера. Письма с штемпелем «Сарн Аббакс, Дорсет» приходили каждые две недели, и миссис Фигг уже давно вызнала адрес нового местонахождения «малыша Гарри» — как вы помните, эта достопочтенная леди приятельствовала с местным почтальоном. По большому секрету поведаю вам одну неприятную вещь: миссис Фигг как-то раз, ещё в начале осени, даже вскрыла письмо от мистера Роберта Айзенберга! Да-да, представляете?! Она пообещала почтальону, что передаст послание соседям лично, а сама… К чести этой пожилой леди нужно сказать, что она не изменила в письме ни буковки — не исправила, к примеру, гордое «А» за контрольный срез по математике на жалкое «Д». Просто с превеликим тщанием переписала всё, что сообщал мистер Айзенберг по поводу Гарри Поттера его опекунам — воспользовавшись тем самым желтоватым пергаментом и тщательно очинённым птичьим пером, что являются нормой для эпистолярного общения в волшебном мире.

Письмо миссис Фигг отправилось прямиком в камин — чтобы через пару мгновений оказаться на столе мистера Альбуса Дамблдора. Ответа от директора волшебной школы не последовало, да и миссис Фигг не ожидала ничего подобного. Самым главным в её эскападе было то, что она выполнила условие, поставленное перед ней мистером Дамблдором — держать его в курсе дел Гарри Поттера. И теперь ей не надо волноваться о переезде! Ведь, согласитесь, она уже давно не лёгкая, как мотылёк, юная дева, чтобы перепархивать с места на место, а уж тем более — в такую даль, как Дорсет! Да и её котики явно не будут рады сменить привычный дом на улице Глициний на какой-либо другой. Так что… Больше подобных некрасивых поступков миссис Арабелла Фигг не совершала, направив всё своё внимание на городские сплетни, рекламу о распродажах и не стихающие боевые действия против мальчишки Дурслей, толстяка Дадли. Хотя теперь этого крепыша даже самый пристрастный наблюдатель вряд ли бы назвал толстяком. Но это вовсе не отменяло того факта, что, став привлекательнее внешне, мелкий Дурсль не утратил злокозненности нрава и мерзопакостности характера! Невоспитанный хам! Так обижать милых котиков, единственную отраду сердца миссис Арабеллы Фигг!

Разумеется, о НАСТОЯЩЕЙ жизни Гарри Поттера в школе Святого Брутуса и, уж тем более, о команде Кеннарда семья Дурслей знать не знала. Мистер Айзенберг вскользь упомянул, что Гарри хорошо влился в коллектив учеников, но этот факт не привлёк особого внимания ни Вернона Дурсля, чуть ли не с лупой прочитывавшего каждое письмо из Сарн Аббакса, ни Петуньи Дурсль, которую больше интересовали сведения от школьного медика, нежели оценки племянника. Слава богу, Гарри не болел, ничего себе не ломал и, самое главное, в письмах Айзенберга за всю осень и начало зимы не прозвучало ни слова о том, что Гарри Поттер что-то поджёг, кого-то ранил или, упаси господь, разрушил школьное здание до основания. Да он даже не дрался ни с кем! Разительная перемена с тем, каким Гарри был до отъезда из Литтл Уингинга — достаточно вспомнить то его нападение на Дадли! И летавшие по кухне ножи… Бр-р-р! Неужели смена климата и строгая дисциплина совершили то, чего никак не удавалось сделать ни Петунье, с её постоянными заданиями для Гарри по уходу за домом и садом, ни Вернону, с его строгими окриками и периодическим надиранием мальчишечьих ушей? И эта странная, страшная, непостижимая МАГИЯ наконец-то смирилась и больше не рвётся наружу из худенького тела — взрывами, ударами и полыхающим огнём? Неужели свершилось… чудо?

Думать о чудесах Петунье всё ещё было страшновато, но письма милейшего Роберта вселяли в неё надежду. Да, она не любила племянника так, как должно, боялась его и вовсе не радовалась тому, как вечно трещал по всем швам их семейный бюджет, однако… Если Гарри больше не будет причинять им вреда, если он не попытается снова напасть на Дадли… то, возможно, он станет настоящей частью семьи Дурслей. Петунья готова попробовать полюбить его, правда. Это же сын Лили, её сестрёнки. Единственное, что от бедной Лили осталось на белом свете — кроме самой Петуньи. С годами неприятие, обиды и даже откровенная злость на Лили блёкли, выцветали, словно старые фотографии в семейном альбоме, а счастливые детские воспоминания, когда между сёстрами ещё не пролегла неодолимая пропасть из-за этой проклятущей магии, когда ещё были живы родители — эти воспоминания вовсе не теряли яркости, а напротив — приобретали всё более нежное и тёплое сияние. Ах, если бы можно было повернуть время вспять…

Вот о чём размышляла Петунья в то прекрасное зимнее утро за неделю до Рождества — разглядывая заснеженный сад и отпивая мелкими глотками чай из любимой кружки с цветками петунии, искусно нарисованными на белом фарфоре. Кружку ей презентовали муж и сын — специально искали по всем посудным лавкам в Литтл Уингинге и даже съездили в пригород Гилфорда, чтобы удивить и обрадовать в день её рождения. Ещё ни один, даже самый дорогой и изысканный подарок не приносил ей столько счастья. И пусть эта простая кружка не шла ни в какое сравнение с золотыми часиками или серёжками с маленькими изумрудами — Вернон дарил ей и такое, пока все средства не начали уходить на ремонт их многострадального дома. Но ни от часиков, ни от серёжек Петунье не становилось так солнечно на душе — даже если за окном шумел проливной дождь. А уж каким вкусным казался чай из этой кружки!..

— Привет, мам!

— Доброе утро, дорогая. Ты сегодня рано встала — снова убегаешь в свой «Цветочный домик»?

Прозвучавшие за спиной голоса её любимых мужчин добавили к гармонии в душе Петуньи торжествующие финальные нотки. Она обернулась к ним с улыбкой и тут же захлопотала, заново включая газ под чайником и расставляя тарелки для утренней овсянки. Дадли помогал, Вернон привычно хмурился, развернув утреннюю газету — мир был в полнейшем равновесии, и ничто не грозило это равновесие нарушить.

Как это прекрасно…

— Дадли, поедешь со мной встречать тётю Мардж? — допив свой чай, Вернон поднялся из-за стола и шагнул к Петунье. Та привычно подставила щёку для поцелуя — такие знаки благодарности не так давно стали их маленькой семейной традицией и стоили целой сотни обычных «спасибо».

— Пап, мы собрались на каток, — отозвался Дадли и тоже подскочил к Петунье — чтобы поцеловать её в другую щёку.

— Но Мардж везёт тебе какой-то особенный подарок, — Вернон подчеркнул интонацией слово «особенный», и Петунья снова немножко заволновалась: ну, конечно же, это собака! Что такого «особенного» может подарить заядлая собачница? Наверняка большая и лохматая собака, настоящий монстр! Ах, бедные её ковры, диваны и паркет!

— Пап, я знаю, но мы уже договорились с ребятами, — Дадли неожиданно покраснел и отвёл взгляд в сторону. — А ещё с нами идут девочки.

— Девочки? — лукаво ухмыльнулся мистер Дурсль. — Не рановато ли для девочек, м? И что это ты так засмущался? Уж не идёт ли с вами некая мисс Маллиган? Ага, всё понятно, эта юная особа точно будет на катке!

— Папа! — Дадли пулей выскочил из кухни и громко затопал вверх по лестнице. Вернон, не переставая улыбаться, взглянул на жену.

— Ещё пара-тройка лет, милая, и мы будем переживать из-за его любовных страданий. Ты готова к подобному?

Петунья слабо улыбнулась в ответ. Конечно же, она не готова. И никогда не будет. В жизни её сына появится какая-то чужая девчонка и, вполне возможно, разобьёт ему сердце. А потом будут другие девчонки… другие женщины. И сердце её бедного сыночка будет разбиваться снова и снова — ведь девчонки, особенно нынешние, могут быть такими ветреными! И кто эта мисс Маллиган, про которую с полным знанием дела говорит Вернон, а сама она только мельком слышала эту фамилию?

— Сыновья редко откровенничают с матерями, — правильно истолковал сложную смесь эмоций на её лице Вернон. — Про то, что Дадли вроде как подружился с дочкой Криса Маллигана, мне Юджин Перкинс намекнул. Заезжал как-то в участок, мне нужна была бумажка от наших бобби, что я не попадал в аварии в этом году — тогда выплат по страховке будет меньше. Вот и перекинулись с Перкинсом словечком.

— Дочь Криса и Миллисенты? — сообразила наконец Петунья. — Девочка из богатой семьи…

— Ну, мы тоже теперь не бедняки, — немножко самодовольно хохотнул Вернон и направился к выходу из кухни. — А уж за таким молодцом и красавцем, как наш Дадли, девчонки сами должны бегать, ты так не считаешь, милая?

Конечно же, она считала именно так. Пусть сами бегают! И пусть подольше не догоняют… Ах, как же хочется повернуть время вспять — чтобы сын был снова милым беспомощным младенцем в её объятиях и никакие девочки, даже из самых богатых на свете семей, не желали бы отнять у Петуньи её солнышко! Ах, мечты, мечты…

Домыв посуду и вернув себе душевное равновесие ещё одной кружкой чая, Петунья проводила мужа до машины, велев сразу же с вокзала возвращаться домой, а не поддаваться уговорам Мардж «завернуть во-он в тот паб на минуточку», поправила на Дадли красивый, недавно купленный ею лично шарф и проследила, как тот выскочил за калитку и замахал рукой стайке детей в конце улицы. Разглядеть ту самую Стеллу Петунье не удалось — ребята стояли слишком далеко. Пришлось вернуться в дом — она лишь накинула шаль, не став надевать пальто, и утренний морозец успел ощутимо пощипать её за лицо и руки. Петунью ждали хлопоты по приготовлению праздничного обеда: ведь приезд Мардж — это на самом деле праздник, ну, по крайней мере, для Вернона и Дадли. После обеда Петунья собиралась открыть «Цветочный домик» и приготовить на тамошней кухне что-нибудь особенное на десерт. Вечером позвонит домой и пригласит всё семейство на чаепитие при свечах. Мардж должно понравиться — и специально для золовки Петунья, так уж и быть, приготовит свой особенный глинтвейн, с апельсиновой цедрой, кардамоном и капелькой красного перца.

Позже Петунья с горестным недоумением думала — как, ну вот как день, начавшийся так мирно и спокойно, мог завершиться таким кошмаром?.. И в который раз убеждалась в одной простой и ужасающей в своей непогрешимости истине: человек предполагает, но у высших сил всегда на всё есть собственное мнение.

* * *

Дадли выбросил из головы смущающие воспоминания о слишком уж понимающей улыбке отца в ту же секунду, как увидел своих школьных приятелей. И тут же смутился снова: ведь Стелла Маллиган, невообразимо красивая в своей белой куртке и белой же вязаной шапке, улыбнулась ему так же многозначительно, как делала это в школе, намекая на их общий Большой Секрет. Мартин Юнге пронзительно засвистел, заметив, как у Дадли покраснели щёки при виде Стеллы, и пришлось окончательно задвинуть всякие смущения в сторону — Юнге следовало немедленно засунуть головой в сугроб, чтобы не изображал тут чайник со свистком, чем Дадли с удовольствием и занялся. Перкинс и Аккерли кинулись ему помогать, Патрик Фоулз и Майкл Бьюнек встали на сторону Мартина, девочки радостно завизжали, стараясь, впрочем, не лезть в гущу шутливой потасовки… Получилась отличная куча-мала, после которой большая часть компании напоминала тяжело дышащих снеговиков, а меньшая, в которую входила и прекрасная Стелла, была лишь слегка припорошена снегом, но дышала не менее надсадно, насмеявшись и наверещавшись до слёз. Такими красивыми и добрались до катка — слегка очистившись по дороге, успев перекинуться новостями и снова закопать Мартина Юнге в сугробе.

Дадли держался на коньках вполне уверенно — сказывались его боксёрская высокая скорость реакции и крепко натренированные ноги. Остальные тоже катались более-менее прилично, никто не ковылял вдоль бортиков, цепляясь за поручни — и потому их компания сразу вырулила в центр катка, где интенсивность движения была самой высокой, и нужно было зорко смотреть по сторонам, чтобы избежать опасных столкновений. Дадли наворачивал круги поближе к Стелле, избегая встречаться взглядами с кем-нибудь из хихикающих девчонок из её свиты. И вовремя заметил, как Стелла покачнулась, чуть не упав — когда лезвие её конька угодило в выбоину на льду. Совершив красивый рывок с разворотом, Дадли ловко подхватил Стеллу под руку и помог ей удержаться на ногах. Вокруг захлопали — манёвр Дадли выглядел действительно круто, почти как у профессионального фигуриста. Стелла очень мило немножко смутилась и шёпотом поблагодарила своего спасителя. А когда Дадли хотел уже отпустить её руку, внезапно не позволила ему этого сделать — а напротив, ухватилась покрепче за его ладонь.

Держаться за руки с девочкой, которая тебе очень, ну вот просто очень-очень нравится — это был тот опыт, который Дадли Дурсль хотел бы переживать заново каждый день и желательно прямо с утра и до самого вечера. Пальцы Стеллы, нежные и очень тёплые, переплелись с его пальцами так плотно и уютно, будто они оба постоянно только и делали, что тренировались держаться за руки. Дадли не подозревал о мыслях, бродивших поутру в голове его матери, но сейчас он ощущал то же самое, что и она — мир пришёл в полное и прекрасное равновесие. И пускай это длится вечно! Плевать на насмешливые или завистливые взгляды, плевать на снова засвистевшего придурка Юнге, на всё вокруг плевать! Пусть только продолжается этот день, пусть послушно ложится под ноги гладкий лёд, и пусть рука Стеллы будет в его руке — такая классная, такая тёплая, такая…

Додумать Дадли не успел. Пока он спасал Стеллу, а потом откатывал круг с ней за руку, не видя вокруг себя вообще никого и ничего, на катке появились новые персонажи драмы, которая вот-вот должна была разыграться — ломая хрупкое мировое равновесие наивно веривших в него людей так же легко, как хрустко ломает маленький ребёнок лимонную меренгу.

Шумная компания подростков — гораздо старше Дадли и его друзей — вломилась на каток подобно целому стаду агрессивных носорогов. Особенности поведения этого грозного обитателя африканской саванны как нельзя более подходят для описания высыпавшей на лёд толпы — они были столь же неудержимы, буйны, и не отличались особой грацией. Вполне возможно, выпитый ребятами в торговой палатке грог был крепче, чем полагалось бы употреблять столь молодым людям. В ходе дальнейшего разбирательства, это обстоятельство было признано не только не смягчающим их вину, а вовсе даже и усугубляющим — как резко выразился заместитель шерифа Перкинс: «Не умеете пить — так не пейте, дебилы!» Так или иначе, шумные подростки вели себя задиристо, толкали всех, кто попадался им на пути, громко хохотали и вообще проявляли все свои не самые приглядные стороны — которые так коварно выставляет на всеобщее обозрение алкоголь, заставляя людей забывать правила приличия напрочь.

Дадли и не обратил бы внимания на эту шальную банду — они со Стеллой были вообще на другом краю катка, оторвавшиеся от своих одноклассников и занятые только друг другом. Если бы…

Если бы не громкий крик, донёсшийся с той стороны. А потом — прозвучавший снова, ещё более пронзительно.

— Это Джул! — ахнула Стелла и резко затормозила, выставив лезвие конька ребром перед собой. — Это Джул кричит, я узнала её голос!

Свою одноклассницу Джулию Митчелл Дадли знал только по имени — ничем не примечательная девчонка, таскается за Стеллой Маллиган как приклеенная, одна из королевской свиты, чьё лицо забываешь сразу же после того, как перестаёшь на него смотреть. Но Стелла, видимо, искренне за неё переживает — вон как напряглась, собираясь мчаться на выручку! А у самой глаза стали в пол-лица от страха — там же целая куча старшаков и они какие-то неадекватные, Дадли это уже успел понять.

— Отъезжай вон туда, к краю, и жди меня там, — велел Дадли и развернул Стеллу, задавая ей направление. А сам помчался в мельтешащую людскую круговерть — откуда уже доносились не крики, а тоненький горестный плач. И гул возмущённых голосов от немногочисленных взрослых, которые тоже решили покататься в толпе детишек с утра пораньше — но этих взрослых было слишком мало, всего несколько человек, и глас разума в их исполнении тонул в громком хохоте, свисте и улюлюканье.

— Там Джул вляпалась! — Грегори Перкинс вылетел из-за столпившихся катальщиков и кинулся наперерез Дадли. — Она там кого-то толкнула, или её кто-то толкнул, я не понял! В общем, Джул начала говорить, чтобы этот, который толкался, извинился, а тот вообще здоровый, и глаза какие-то белые и в кучу! Они все там пьяные, кажись! Или под наркотой! Как начал орать на Джул! Ругался хуже, чем мой отец на патрульных, которые пьянчугу Арти упустили, прикинь? Отец тогда так орал, так орал… А, да! Короче! Этот орёт, Джул ревёт, а тут какая-то девка из той компании давай тоже вопить, чтобы малолетка перестала клеиться к её парню! Что у девок в голове, а, Большой Дэ? Джул просто попросила не толкаться и извиниться, а эта! И тут этот здоровый как толкнул Джул! А его дружок как толкнул её обратно! Они там её толкают и ржут, как больные обезьяны! Я побежал звонить отцу, пускай их забирают в обезьянник, раз они тупые обезьяны!

От волнения Грегори, видать, позабыл все умные слова, которые любил вворачивать в свою речь по делу и без дела, и частил без передыху совсем по-простецки, как обычный пацан, а не лидер «умников» их класса. Дадли прикинул расстановку сил (как его учил тренер Оуэн) и понял, что вмешаться всё же придётся. Перкинс добежит до ближайшего телефона минут за пятнадцать, ещё столько же понадобится патрульной машине, чтобы добраться до катка, а Джулия там продолжает плакать — причём всё тише и тише. Видимо, её уже затолкали капитально. А если она упадёт и сломает себе что-нибудь? Или вообще — умрёт?! Она же мелкая девчонка, а там вон какие рослые парни… Да ещё пьяные.

— Давай, Грег, — Дадли махнул рукой Перкинсу и покатил к толпе — набирая скорость и стараясь не думать о том, что скажет ему тренер, когда узнает, что один из его лучших учеников, вопреки всем правилам честного английского бокса и уставу их спортивной секции, ввязался в уличную драку.

Собранные помощником шерифа Перкинсом по горячим следам показания обвиняемых и свидетелей разнились в деталях, но полностью сходились в одном: Дадли Дурсль ни на кого не нападал. Он просто растолкал, пусть и довольно грубо, собравшихся в круг подростков и схватил за руку Джулию Митчелл — зарёванную, растрёпанную, успевшую потерять где-то шапку и перчатки. Или их кто-то у неё отобрал в ходе жестокой забавы — выяснять этого мистер Перкинс не стал, несущественная деталь. Главным было то, что девочка уже еле стояла на ногах и, если бы не помощь младшего Дурсля, неминуемо бы свалилась — прямо под ноги возбуждённой и жаждущей крови толпе. Да-да, именно так. На лице Джулии к тому времени уже имелись кровоточащие царапины — одна из старших девиц, Полина Мюррей, ударила её по щеке, а каждый палец Полины украшали шипастые кольца, самые модные финтифлюшки в среде подростков старше четырнадцати в этом сезоне.

Если бы Джулия упала, кто знает, как обернулось бы дело. Вполне возможно, что её начали бы пинать ногами — а на ногах у всех были коньки. С острыми лезвиями. Даже представлять последствия такой «игры» не хотелось — после пресс-релиза, зачитанного помощником шерифа для всех заинтересованных лиц, с миссис Митчелл случилась истерика, когда она осознала, что именно могло бы произойти с её дочерью в это волшебно красивое утро.

Трагедии с Джулией не случилось — и в этом целиком была заслуга Дадли Дурсля. Он схватил её за руку и сильно толкнул по направлению к одному из взрослых, мистеру Аарону Бишопу, который, как и остальные взрослые свидетели безобразия, был глубоко возмущён творившимся, но никак не мог пробиться к истязаемой девочке — вследствие своей субтильности и крайне низкого роста, делавших мистера Бишопа похожим на худого мальчишку, зачем-то прицепившего себе короткую седую бородку на румяное лицо. Мистер Бишоп перехватил почти падающую на лёд девочку и помог ей добраться до выхода с катка — где немедленно завёл в торговую палатку, купил ей горячего чаю и миндального печенья, и впоследствии занимался только Джулией, вплоть до прибытия полицейских и вызванной ими миссис Митчелл. Так что мистер Бишоп не видел всего остального, что произошло на катке (о чём потом втайне сожалел, ведь для тихого Литтл Уингинга происшествие было из ряда вон выходящим и практически эпохальным).

Дадли, вытолкнув бедняжку Джулию из круга, на мгновение замешкался и замер. Замерла и толпа, образующая этот круг. А потом произошло то, что и происходит всегда в подобных ситуациях.

И Дадли пришлось на собственной шкуре до конца прочувствовать и усвоить один весьма жестокий урок. Толпа, даже такая маленькая, как сегодня на катке — это неуправляемая стихия. По крайней мере до того момента, пока толпу не разобьют на отдельных участников и не иссякнет та непостижимая штука, дух толпы, которая заставляет неплохих, в общем-то, людей творить всякие страшные вещи. Этой методой, разбиением толпы, умело пользуются полицейские при разгоне демонстраций и охотники в загонной охоте, разделяющие волчью стаю на отдельных особей, с которыми можно уже легко справиться. Но, к несчастью для Дадли Дурсля, он оказался в центре толпы в одиночестве.

У толпы отобрали игрушку.

Тот, кто это сделал, должен бежать из толпы изо всех сил — иначе новой игрушкой станет он сам.

Дадли не успел убежать.

И драка вскипела с новой силой.

— Он не дрался по-настоящему! — размахивая руками, горячился Мартин Юнге. Его допросили первым, сразу же после того, как от катка уехала, завывая сиреной, машина «Скорой помощи». — Я же рапирист, сэр, я знаю, что такое — настоящий бой! Дадли не бил никого, поверьте! Он просто их отталкивал… очень умело, сэр, они там падали, как кегли! Вот просто разлетались, можете поверить? И я тоже помогал! Я не давал вставать сразу двоим! И Патрик тоже, и Майк, мы их держали, сэр! И мы все кричали: «Перестаньте, прекратите!» Но нас не слушали! Они же пьяные были… Но Дадли не дрался! Он просто… просто… — тут Мартин захлебнулся воздухом, закашлялся и неожиданно расплакался. И сквозь слёзы с трудом договорил: — А потом этот бугай поднялся и снова бросился на нашего Большого Дэ… мы так называем Дадли Дурсля, сэр… И Дадли просто отступил, а тот парень… Он поскользнулся и упал, и покатился просто кубарем, и точно врезался бы в бортик, но Дадли… Он поехал за ним и поймал! И оттолкнул! А сам… — Мартин больше не смог говорить, слёзы душили его, и он обессиленно опустился прямо на землю, накрыв лицо покрасневшими от холода ладонями.

Того самого «бугая», из-за которого пострадал Дадли Дурсль, строго говоря, и виновником-то назвать было сложно. Остин Кримсон, старший, и, прямо скажем, не самый умный из многочисленных отпрысков Пола и Памелы Кримсонов, когда малость протрезвел в полицейском участке и пришёл в себя, только размазывал по лицу слёзы, сопли и капли растаявшего снега и невнятно бормотал себе под нос: «Я не хотел… а чё он… я не хотел же!» Так же нельзя было полностью возложить вину за произошедшее на мисс Анджелу Джеймисон, чей грог в то утро получился таким вкусным и так легко пился, что затуманивал разум совершенно незаметно. Само собой, даже такой слабый алкоголь нельзя было продавать несовершеннолетним — но в том-то и дело, что покупала грог самая старшая девушка в компании, та самая Полина Мюррей, а уж она-то точно была совершеннолетней, и причин для отказа у мисс Джеймисон не нашлось.

Всё просто сложилось так, как сложилось — масса мелких событий сплелись в зловещий узор, ставший ловчей сетью для Дадли Дурсля. И он попал в эту сеть, как храбрая, но слишком маленькая для противостояния судьбе-рыболову рыбка. Если бы Джулия Митчелл просто отошла в сторону и не стала пререкаться с Остином Кримсоном… Если бы выпитый грог не ударил в голову Остину так сильно, что напрочь отключил его и без того невеликие мозги… Если бы Полина Мюррей не приревновала невесть с чего своего бойфренда к десятилетней девочке… Если бы, если бы, если бы…

«Если бы я была умнее и просто не пустила бы его на каток… Почему я не сделала этого? Отправились бы вместе в «Цветочный домик», напекли бы имбирных коврижек… как тогда, летом… Дадли мне помогал и ему понравилось… Почему я не настояла на том, чтобы он пошёл со мной? Почему же…» — думала, в оцепенении разглядывая свои нервно сжатые руки, Петунья Дурсль. Закрытые двери хирургического отделения оставались стерильно белыми, и никакие пламенеющие буквы не складывались на них в ответы на вопросы Петуньи. Это были такие же глупые вопросы, которые сродни тем, что задаёт человек, попавший в водоворот или уносимый лавиной. «Почему я? — кричит несчастный. — За что? Почему именно я?! Почему я не остался сегодня дома и не провёл весь день под одеялом, вместо того, чтобы сейчас тонуть?!»

Почему, почему… Потому что — отвечает мироздание, и мы вынуждены довольствоваться его издевательским ответом. А что нам ещё остаётся?

Через два часа о случившемся на катке знал весь Литтл Уингинг. Болтали много разного и кое-что перевирали, а кое-кто преувеличивал, ссылаясь на самые достоверные источники, но суть разыгравшейся драмы была проста и никакие украшательства не могли её извратить: Дадли Дурсль вступился на катке за девочку, выступил один против целой толпы хулиганов, а потом и спас одного из этих хулиганов от увечий, своим телом прикрыв его от удара о железное ограждение катка. И в итоге пострадал сам: крепко приложился головой, потерял сознание, и его увезли в больницу.

* * *

Мистера Дурсля-старшего перехватил на въезде в Литтл Уингинг патрульный Беннет — полицейская машина не то чтобы специально караулила именно мистера Дурсля, просто сегодня была очередь Беннета торчать тут и останавливать всяких лихачей, не соблюдающих скоростной режим, а о происшествии на катке он уже всё вызнал у диспетчера по рации. Услышав страшную новость, мистер Дурсль схватился за сердце и был вынужден провести на обочине не менее двадцати минут — пока не стих звон в ушах и не перестали кружить перед глазами чёрные мошки. Его сестра, мисс Марджори Дурсль, держала брата за руку и твердила, как заведённая: «Тихо, Вернон, тихо, он жив, он жив, он просто поранился, всё будет хорошо, всё будет хорошо, слышишь?» Успокаивающий голос старшей сестры и осознание того, что сейчас он нужен своей семье здоровым и сильным, а не валяющимся в отключке из-за сердечного приступа, сделали своё дело, и мистер Дурсль взял себя в руки. Он завёз Марджори домой на Тисовую — та сказала, что останется здесь их ждать с новостями, ведь всё равно её не пустят в больницу с собаками, а животных без присмотра оставлять не стоит. Вернон был полностью согласен с сестрой — только собак в больнице ещё не хватало! И отправился в городскую клинику Литтл Уингинга один.

В холле его встретила совершенно деморализованная Петунья — в криво застёгнутом пальто, без шляпки, на лице ни кровинки, а пальцы аж посинели, до того крепко она сжимала руки. При виде мужа миссис Дурсль наконец-то смогла нормально дышать и расплакалась у него на груди — ничуть не заботясь о том, что это происходит у всех на виду, внешние приличия её сейчас волновали меньше всего. Вернон и сам был готов разразиться слезами и завыть в голос, как раненый зверь — так страшно ему ещё не было ни разу в жизни. Даже когда умерли родители, у него оставалась Мардж, он был молод, и вся жизнь была впереди. Никакие неудачи в бизнесе не заставили бы мистера Дурсля плакать — разве что разозлиться и покрепче сжать зубы перед новой дракой. Но сын… Вернон вдруг очень ясно осознал, как важен для него Дадли, и как хрупка, в целом, жизнь любого человека: нелепая случайность, болезнь, авария, природный катаклизм — и всё, больше ничего никогда не будет и ничего не получится исправить. Его мальчик… Его чудесный сын, ставший уже таким умным, таким сильным… Неужели Вернону Дурслю суждено потерять то единственное, ради чего, собственно, и стоит жить — держать бизнес на плаву, брать кредиты, влезать в аферы? Он живёт только ради своей семьи… неужели этого недостаточно, чтобы его жена и сын были живы и здоровы?! Господи, если ты слышишь…

Воззвать к всевышнему с мольбой или же напротив, разразиться богохульствами, Вернону помешали открывшиеся двери хирургии. Из них вышел пожилой врач, мистер Фирн, и по его лицу мистер Дурсль сразу понял, что они не услышат сейчас ничего хорошего.

— Мистер Дурсль, миссис Дурсль… Давайте присядем.

Такое начало разговора не понравилось ни Вернону, ни Петунье. Они не сдвинулись с места, пожирая глазами печальное лицо мистера Фирна, и Петунья первой нашла в себе силы задать самый страшный в её жизни вопрос:

— Он жив?! Мой сын… он жив?!

— Ваш сын жив, — чуть улыбнулся мистер Фирн, но тут же вновь помрачнел, и сердце Вернона замерло в ожидании самого худшего, — он сильно ушиб голову и образовалась субдуральная гематома. Мы сделали ему операцию, и всё прошло успешно, но…

— Но?.. — умирающим эхом подхватила слова врача Петунья, бледнея настолько сильно, что это казалось уже за гранью возможностей человеческого организма.

— Но мальчик впал в кому. Он стабилен, насколько это возможно в его состоянии, но пока мы не можем дать вам никаких прогнозов. Нам всем… нам остаётся только ждать, миссис Дурсль, мистер Дурсль. Ждать и молиться. Простите, что не могу вас обрадовать хорошими новостями. Мы сделали всё, что было в наших силах, поверьте.

— Он в коме? — Петунья посмотрела на мужа, будто ожидая, что сильный и умный Вернон сейчас обязательно что-то придумает и всё это окажется просто неудачной глупой шуткой, а не пугающей правдой. — Наш Дадли в коме? Наш Дадли?! Как такое может быть?! Он же… Мы же совсем недавно завтракали, и всё было хорошо, и он… Этого просто не может быть! Вернон, ну скажи же! Это же неправда, да? Этого же не могло случиться с Дадли! С нашим Дадли! Вернон!..

Мистер Фирн вынул из кармана маленький пузырёк и такой же маленький стаканчик, накапал из пузырька остро пахнущей жидкости и протянул лекарство Петунье.

— Выпейте, миссис Дурсль. Это успокоительное. Вам надо набраться сил и терпения. Выпейте, прошу вас.

Петунья, замолчав на полуслове, покорно взяла стаканчик и опрокинула его в рот. Мистер Фирн тут же накапал новую порцию и подал её Вернону. Мистер Дурсль не стал отказываться, хотя лекарство пахло просто омерзительно. В его голове всё ещё тяжко ворочались и никак не могли занять хоть сколь-нибудь удобное место слова врача: «Ваш сын жив, но он в коме». Казалось, эти слова сплошь состояли из острых углов и от их царапанья голову Вернона будто пробивали изнутри сразу сотней шахтёрских молотков.

— Мы можем его увидеть? — собственный голос показался Вернону чужим — он никогда не разговаривал так медленно и хрипло, словно столетний старик.

— Не сейчас. Мальчик в реанимационной палате и пробудет там, пока все его показатели не придут в норму. Вам позвонят и пригласят, когда будет можно навестить его. А сейчас вам лучше пойти домой.

— Нет! — встрепенулась Петунья и замотала головой так быстро, что её причёска пришла в окончательный беспорядок. — Нет, я никуда не пойду! Я должна быть с ним! Я должна быть с моим мальчиком! Доктор Фирн, я должна быть с Дадли!

— Нельзя, — мягко произнёс старый врач и сочувственно сжал руку Петуньи в своей — большой, тёплой и отчётливо пахнущей какой-то специфической больничной химией. — Вы увидите его так скоро, как только это будет возможно. А сейчас идите домой, дорогая. Вы должны отдохнуть и набраться сил. Договорились? Я лично позвоню вам вечером и расскажу, как обстоят дела у вашего сына. А завтра вы сможете прийти и увидеть всё сами.

— Завтра? — слегка заторможенно переспросила Петунья. Видимо, лекарство уже начинало действовать, Вернон и сам чувствовал себя немного странно — будто его завернули в толстый слой мягкой ваты, и окружающий мир сделался не таким болезненно-ярким и громким.

— Завтра, — кивнул мистер Фирн. Потом обратился к Вернону: — Мистер Дурсль, если вы приехали на своей машине, настоятельно советую оставить её на ночь на больничной стоянке. Вам лучше вызвать такси. Успокоительное, которое я вам дал, очень сильное и действует быстро. Вам сейчас нельзя за руль.

— Да, я понял, — Вернон огляделся и увидел телефонный аппарат на стойке ресепшена. — Спасибо, доктор Фирн, — он пожал руку хирурга и крепко прижал к себе жену. — Пойдём, милая. Поедем домой. Мардж уже нас там заждалась.

— Мардж?.. — Петунья послушно зашагала рядом с мужем, не отпуская его руку. Её походка напоминала неловкие движения куклы-марионетки, да и лицо выглядело по-кукольному безжизненным — только глаза слегка поблёскивали, напоминая, что это всё-таки живая женщина, а не деревянная Коломбина. — Мардж приехала?.. Это хорошо… А Дадли… Наш Дадли…

— Мы приедем сюда завтра все вместе, — Вернон негромко попросил дежурного регистратора вызвать для них такси и снова крепко обнял Петунью. — Мы приедем, и всё будет хорошо. Держись, милая, нам нельзя сейчас раскисать. Мы нужны нашему сыну. Держись. Всё будет хорошо. Он крепкий малый, он поправится, вот увидишь. Всё будет хорошо.

— Обещаешь? — Петунья так смотрела, наверное, на отца в детстве — с полной верой во всесильность мудрого, доброго, всемогущего мужчины рядом с собой. Может быть, на неё так подействовало потрясение, или лекарство доктора Фирна, или всё вместе — но она показалась Вернону маленькой хрупкой девочкой, которую хотелось поскорее защитить от всех невзгод на свете. И он кивнул так твёрдо, как только смог.

— Обещаю, милая. Всё будет хорошо.