Ложь (гет)

Прижимая Сакуру к себе, Какаши молил только об одном. Лишь бы тело оставалось послушным. Лишь бы не реагировало на разливающееся от девушки тепло. Лишь бы не выдать того, что творилось внутри: этого бешеного пульса, этого желания, этой отчаянной тяги. Он так не хотел ее отпускать, но сдерживаться становилось невыносимо трудно.

— Ты как? Все хорошо? — джоунин постарался, чтобы его голос звучал ровно, но получилось хрипло.

Сакура молчала и только мотнула головой, по-прежнему не поднимая глаз. Ее частое дыхание обжигало кожу груди. И этот жар проникал внутрь, разливался по венам, достигая самых потаенных уголков сознания и плавя остатки самообладания. Какаши чувствовал, как тает последний барьер между ним и тем, что сейчас произойдет.

Он почувствовал это за мгновение до того, как это стало практически неизбежным. Где-то внизу живота зародился тугой узел, который начал стремительно наливаться силой. Кровь прилила к паху с такой скоростью, что у Какаши перехватило дыхание. Он ощутил, как его секунду назад мягкая плоть начинает набухать и вот-вот упрется в бедро девушки.

— Думаю, я справлюсь сам, — выдохнув, джоунин выпустил девушку и юркнул в душевую кабину, резко задергивая за собой шторку.

Дрожащие пальцы нащупали кран и с силой провернули его. Холодная вода обрушилась на него ледяным потоком. Какаши прислонился лбом к мокрому кафелю и закрыл глаза, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Все тело было напряжено до предела. Каждая мышца, каждый нерв, каждая клетка горела огнем, который ледяная вода никак не могла потушить. Но самое страшное — ледяная вода не могла унять то, что все-таки произошло. Джоунин открыл глаза и судорожно опустил взгляд. У него не было такой острой реакции еще с подростковых лет.

— Да твою же... — в беззвучном отчаянии прошептал Хатаке одними губами.

Сжав кулаки так, что побелели костяшки, Какаши попытался удержать руки от того, чтобы не опустить их вниз и наконец-то снять напряжение. Его самообладания уже не хватало, чтобы ощутить, смотрит ли на него Сакура. Но она была где-то за его спиной. Очень близко, на расстоянии полуметра, отделяемая лишь тонкой прозрачной шторкой. Если он попробует естественный способ решения проблемы, она это точно увидит.

Майто. Нужно думать о Майто. Хатаке зажмурился с такой силой, что перед глазами вспыхнули алые пятна, а в висках запульсировала боль. В голове в такт громогласным речам о пылающей юности заплясало мускулистое мужское тело в безбожно обтягивающем трико. Потоки воды продолжали хлестать по плечам, стекая по натянутой как струна спине.

Майто в обтягивающем трико. Майто, орущий о пылающей юности. Майто, делающий сальто прямо перед лицом. Хатаке представлял эти образы один за другим, как заклинание, чувствуя, как внизу живота наконец-то отпускает проклятое напряжение. Сработало.

Не теряя ни секунды, джоунин торопливо, почти грубо, намылил тело, стараясь не думать о том, чьи пальцы всего несколько минут назад касались его кожи. Быстро смыл пену и, выдохнув, повернул кран. Шум воды стих, и в повисшей тишине ванной комнаты он отчетливо услышал собственное прерывистое дыхание.

Возбуждение отступило, оставив после себя чувство опустошения и зябкой дрожи от ледяной воды. Но прежде чем развернуться, Какаши бросил короткий взгляд вниз, словно проверяя, не предаст ли его тело снова. Да, теперь он в безопасности. Расслаблен. Спокоен. Но надолго ли? Находиться голым рядом с Сакурой оказалось невероятно будоражащим. Достаточно было одного ее дыхания на его коже, чтобы он потерял контроль. Хатаке сглотнул, чувствуя, как страх перед следующим разом смешивается с чем-то тягучим внутри. Ему надо было скорее одеваться и прятаться в кровати. Под плед. Подальше от соблазнов и риска себя выдать. К черту мокрые волосы, сами высохнут.

Какаши резко развернулся и первое, что он почувствовал, — это облегчение. Сакуры в ванной не было, а дверь была прикрыта. Только на раковине, аккуратно сложенная стопочкой, лежали приготовленные для него вещи: мягкое больничное полотенце и свежая пижама.

Схватив полотенце, Какаши наспех рваными движениям, будто за ним кто-то гнался, кое-как вытерся. Махровая ткань скользила по телу, оставляя разводы, но ему было все равно. Он должен был одеться. Быстро. Немедленно. Пальцы, все еще дрожащие то ли от холода, то ли от пережитого волнения, никак не могли справиться с пижамными штанами. Завязки путались, выскальзывали и не желали подчиняться. Наконец, более-менее приведя себя в порядок, он глубоко вдохнул и вышел из ванной.

Она стояла снаружи, и Какаши едва не столкнулся с ней, выходя из ванной. Лишь благодаря многолетней тренировке он успел увернуться в последний момент. Но даже это короткое мгновение, когда он вновь ощутил тепло ее тела, заставило кровь быстрее побежать по венам, отдаваясь сладкой тяжестью где-то внизу живота. Ему нужно было скорее укрыться — под плед, подальше от этого будоражащего тепла.

Глядя куда-то мимо куноичи — лишь бы не встретиться с ней взглядом и не увидеть в ее глазах вопросов, на которые у него не было ответов, — Хатаке быстрыми шагами пересек палату. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком, каждый метр приближал к спасительному убежищу. И вот он уже нырнул под покрывало и зарылся в него с головой, словно плед мог защитить от всего, что только что произошло.

Больше всего на свете джоунин сейчас боялся, что Сакура спросит, что с ним. Почему он так странно себя ведет. Почему избегает ее взгляда. Или, что еще хуже, подойдет проверить его состояние: прикоснется, наклонится, и тогда он не выдержит. Но, к счастью, тишину разрезал ее негромкий голос.

— Тебе надо отдохнуть, а мне — работать. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — Какаши выдохнул так, словно все это время не дышал.

* * *

Она стояла, вжавшись в него, и чувствовала только тепло. Тепло его груди, рук и мягкой, податливой плоти, прижатой к ее бедру. Обычное тепло чужого тела, и больше ничего. Абсолютно ничего. Он голый. Он держит ее в объятиях. Она его «девушка». И ему все равно. Она настолько никчемная, что даже в этом случае у него не было никакой реакции.

— Ты как? Все хорошо?

Где-то над ухом прозвучал хриплый и встревоженный вопрос. Надо было что-то сказать, но голос не слушался, и девушка в который раз просто кивнула в надежде, что это сойдет за ответ. Какаши медлил. Секунда. Другая. Третья. Ей показалось, что прошла вечность, прежде чем его руки, державшие ее так крепко, начали разжиматься.

— Думаю, я справлюсь сам.

Не дожидаясь ответа, он выпустил ее из рук и через мгновение скрылся за задернутой шторкой душевой кабинки. А она осталась стоять и смотреть на спину, огораживаемую прозрачным полиэтиленом.

Настолько никчемная, что даже вынужденная, случайная близость не вызвала у голого мужчины ровным счетом ничего. Ноги сами, механически, развернули Сакуру и направили к небольшому шкафчику с чистым бельем. Сознание работало урывками, как старая, сломанная техника. Девушка помнила, как открыла дверцу. Как руки, словно чужие, достали чистое, отглаженное, пахнущее крахмалом полотенце и аккуратно сложенную пижаму. Движения были точными и абсолютно пустыми.

Затем так же механично, стараясь не смотреть в сторону душевой кабинки, где шум воды стал чуть тише, она положила стопку на край раковины. Полотенце сверху, чтобы он сразу мог до него дотянуться. Все. Ее миссия здесь была окончена. Он действительно может справиться сам: она должна была ему помогать, а, в итоге, поскальзывается сама, и это он помогает ей. Даже после ранения он остается гением Конохи, а она — никто. Никакой ирьенин, никакая женщина.

Харуно развернулась и, не оглядываясь, вышла из ванной, прикрывая за собой дверь и ощущая полную пустоту. Казалось, прошла вечность, прежде чем из ванной донесся звук затихающей воды, а потом какая-то возня. Он вытирался. Одевался. Сейчас выйдет. И что она ему скажет? Прости, что я такая, что на меня даже не встает?

Дверь ванной щелкнула, и Какаши появился настолько быстро, что они чуть не столкнулись. Но даже за то короткое мгновение, когда он прошел совсем близко, куноичи вновь ощутила тепло его тела — тела, которому она была настолько безразлична. И пустота внутри стала настолько невыносимой, что Сакура уже не могла здесь находится. К счастью, бывший учитель уже находился в кровати.

— Тебе надо отдохнуть, а мне — работать. Спокойной ночи, — собственный голос показался ей чужим и безжизненным. Она даже не повернула головы в его сторону, глядя на дверь палаты.

— Спокойной ночи, — тихое прощание бывшего учителя прозвучало ей практически в спину, когда она уже вышла из палаты и прислонилась к холодной стене больничного коридора.

~~~

Сакура смотрела на строчки медицинской карты, но буквы расплывались перед глазами, отказываясь складываться в слова. Прошло уже два часа с тех пор, как она ушла от Какаши. Два часа, а сердце все еще колотилось где-то в горле, напоминая о том, что произошло в палате. Ее чуть отпустило: дыхание немного выровнялось и руки перестали дрожать. Но внутри все равно было тяжело. Так тяжело, что хотелось закрыть глаза и куда-нибудь провалиться, лишь бы об этом не думать.

Ей нужно было с кем-то поговорить. Нужен был тот, кто не станет задавать лишних вопросов, не разнесёт сплетни по всей Конохе и сможет дать ответ. Холодный, логичный, просчитанный на несколько ходов вперед ответ. Шикамару.

Сакура отбросила карту, даже не заметив, куда она упала, и вскочила с места. Сердце колотилось где-то в горле. Лишь бы он не ушел. Лишь бы Пятая не забрала его с собой в Суну. Если она не застанет его — все, конец. Она сойдет с ума от этих мыслей...

Харуно нашла его в одном из кабинетов Резиденции. Заваленный бумагами, свитками и какими-то папками, он сидел за столом, подперев голову рукой, и задумчиво смотрел в темное ночное небо за окном.

— Шикамару! — выпалила Сакура, даже не здороваясь. Пока она искала друга по коридорам Резиденции, в голове прокручивались миллион вариантов того, как начать этот разговор. Но, в итоге, когда она увидела его, желание получить ответ достигло такого предела, что все заготовки вылетели из головы. Слова выскочили сами, прежде чем она успела их остановить. — Если у мужчины не встал на женщину — значит, она никчемная?

Нара очень медленно, словно боясь, что резкое движение сделает все еще хуже, перевел взгляд с ночного неба на стоящую в дверях девушку и моргнул. Один раз. Затем второй. Нет, не исчезает. Она все еще здесь. И все еще смотрит на него с таким видом, будто действительно ждет ответ на свой вопрос.

— Шикамару!

Господи, за что ему это? Он, конечно, не святой, но и не особо грешил, чтобы настолько страдать. Шикамару закрыл глаза ладонью и глубоко, очень глубоко вдохнул. Судя по всему, она не уйдет, пока он не ответит.

— Ладно, — выдохнул он, убирая руку и тяжело оглядывая девушку. — Хорошо, что ты не ирьенин, а то было бы совсем неловко.

Он ожидал хотя бы тени смущения или возмущения: любой обычной реакции Сакуры на столь дурацкую шутку. Но та даже не моргнула. Просто стояла и смотрела на него своими огромными глазами, в которых плескалось такое отчаяние, что Шикамару вдруг стало не по себе. Видимо, для куноичи вопрос был действительно слишком серьезный, раз она пропустила его колкость мимо ушей.

— Сакура, — осторожно начал Нара, тщательно выбирая слова, словно шел по минному полю. — Во-первых, ему в принципе могут не нравится женщины. Но если отбросить эту версию, то мужчина может быть просто уставшим. После тяжелой миссии, например. Или после какого-то потрясения. Организм — не машина. Он может банально не среагировать, даже если очень хочется. Поняла?

Прислонившаяся к дверному косяку девушка завороженно кивнула. В ее глазах, еще недавно полных отчаяния, теперь читалось жадное внимание. Она ловила каждое его слово, словно от этого зависела ее жизнь. Шикамару перевел дыхание и продолжил уже более уверенно, чувствуя, что почва под ногами становится тверже.

— Во-вторых, ему может быть дико неловко. Настолько неловко, что все мысли только о том, чтобы не облажаться. Если он очень дорожит этой женщиной, то он до дрожи в коленях будет бояться все испортить. А от страха, что не встанет, встает еще хуже.

Взгляд девушки стал чуть более осмысленным, и Шикамару перевел дух. По крайней мере, она была в состоянии его слушать. И парень продолжил уже совсем твердо.

— Ну и болезнь, и лекарства. Если он болеет или что-то принимает, то это тоже может ослабить потенцию. — Нара с облегчением увидел, как из затравленной тени, которая ворвалась к нему в кабинет, куноичи превращается в прежнюю Сакуру. Расслабившись, он продолжил уже своим привычным тоном. — Вообще, если ты приковала Саске у себя в подвале и теперь переживаешь, что у него не встает, то все очевидно...

— Да при чем тут Саске?! Почему ты постоянно говорить про него?! — вырвалось у Харуно прежде, чем она успела подумать. — Я вообще не о нем!

Ситуация становилась все более и более проблематичной. Шикамару тяжело вздохнул, проклиная свое решение остаться в Конохе. Лучше бы он сейчас где-нибудь в пустыне решал с Канкуро кроссворды. Или считал песчинки. Или учил кактусы разговаривать. Да что угодно, лишь бы находиться не здесь.

— Короче, — парень решил закончить этот безумный разговор. — Ситуации бывают разные, и очень часто проблема не в женщине. В конце концов, если ты настолько переживаешь, то просто подожди. Если мужчина хочет женщину, и они близко общаются, то рано или поздно возникнет момент, когда все станет очевидно.

Замолчав, Шикамару демонстративно уткнулся в лежащие перед собой бумаги, и в кабинете повисла тишина. Сакура не сводила со стратега напряженного взгляда, не понимая, как она сама об этом не подумала. Какаши действительно находился под кучей обезболивающих, восстанавливающих и общеукрепляющих. Она, ирьенин, должна была сообразить это в первую очередь. А она напрочь забывает и о Саске, и о том, что обязана знать. Да что с ней происходит..?

В любом случае, они с Какаши «встречаются». А значит, рано или поздно возникнет момент, когда можно будет убедиться в правоте слов стратега.

* * *

Свет в палате не горел. Какаши и не собирался его включать. Он лежал на спине, натянув плед до переносицы и закрыв глаза. Веки были тяжелыми, но сна не было. Да он и не хотел спать: он просто хотел, чтобы его оставили в покое. И план, кажется, работал. Несколько раз сквозь тишину пробивался тихий стук, затем скрип открывающейся двери — и почти сразу же щелчок закрывающейся. Посетители приходили, видели темноту и уходили, оставляя его наедине с собой.

Все еще не верилось в происходящее: он «встречается» с той, в которую был безответно влюблен. Сколько он мечтал о том, чтобы она была рядом... Он должен радоваться, но вместо этого где-то в груди разливалась холодная, липкая тяжесть. Теперь, когда возбуждение утихло, его начало душить чувство вины перед Сакурой.

Он решил лгать ей прямо в глаза. Лгать самому дорогому для него человеку. И это было настолько отвратительно, что хотелось сорваться с места и сию же секунду найти ее, чтобы выплеснуть всю правду. Но тело не слушалось. Каждая клетка, каждая мышца отказывалась подчиняться приказу разума. Три дня он не помнил даже собственного имени. Три дня он был никем. Но даже в этой абсолютной пустоте мысль о том, что она его девушка, делала его счастливым. А сейчас, когда память вернулась, у него просто не было сил от отказаться от этого счастья.

Значит, так тому и быть. Джоунин тяжело вздохнул и медленно открыл глаз. Но нельзя допускать того, что сегодня едва не произошло в душе. Эта ложь не должна заходить так далеко. Он не имеет права доводить до точки невозврата. До того, о чем Сакура потом сможет пожалеть. Усталый взгляд скользнул вниз, туда, где плед прикрывал бедра.

— Держись, мой друг. Будет трудно, — по палате прошелестел обреченный шепот. Сейчас его отпустило, но память слишком ярко хранила ощущения, накрывшие его в душевой... Какаши сделал еще один вдох, намного тяжелее первого. Он сделает все, чтобы таких моментов больше не возникало.