XOXO, Gossip Witch | Сплетница Хогвартса (гет)

Гермиона узнала о симпозиуме за неделю до него. МакГонагалл сообщила об этом между делом, тем самым будничным тоном, которым обычно объявляют о переносе занятия или смене аудитории.

— Мисс Грейнджер, вас включили в делегацию Хогвартса для межшкольного интеллектуального симпозиума. Выезд не потребуется, всё пройдёт в Восточном крыле.

Гермиона согласилась сразу, только позже, уже в спальне, она поймала себя на том, что держит письмо с приглашением дрожащими руками. Перечитывает заголовок, список тем, имена кураторов из других школ. Она вдруг начала испытывать приятное волнение, как перед сложным экзаменом, когда точно знаешь: готовилась не зря. Радовало не столько само признание, сколько направление — шаг куда-то дальше, в направление, где её знания могли стать чем-то большим, чем просто отличными оценками.

Когда она рассказала друзьям новость, Гарри искренне обрадовался, а Джинни с визгом обняла её, заявив, что теперь имеет личного эксперта по древним рунам и будет требовать консультаций. Рон поднял голову от учебника, посмотрел на Гермиону пару секунд так, будто проверял, рада ли она, и пожал плечами.

— Ну, это же ты. Кто, если не ты?

Гермиона улыбнулась и не стала уточнять, что именно это значит. Через минуту разговор уже шёл про тренировку, а потом они разбежались кто куда.

В следующие дни симпозиум стал её тихой внутренней опорой. Она перечитывала старые конспекты по древним рунам, возвращалась к пометкам на полях, доставала книги, стоявшие на полке «на потом», и вдруг понимала, что это «потом» наступило. Иногда спорила с автором вслух и сама же себе возражала. В эти часы Gossip Witch казалась далёким шумом, а переписка с PureSoul — чем-то померещившимся ей в полузабытом сне.

Это было похоже на то, как перестаёшь слышать ход часов, когда погружаешься в работу. Мир вокруг продолжал двигаться, но она существовала в собственном ритме, и это было прекрасно.

* * *

💋 Светская хроника

Свежее наблюдение из коридоров: профессор Флитвик третью неделю подряд приходит на занятия в новом галстуке. Розовый, потом сиреневый, теперь бирюзовый с серебряной нитью.

Дорогой профессор, мы все очень за вас рады. Только не молчите, кто она.

XOXO, Gossip Witch

* * *

Утро симпозиума выдалось серым и прохладным. В Большом зале уже собирались студенты из других школ: манеры держаться, акценты, оттенки мантий — всё это сразу создавало ощущение масштаба.

Восточное крыло было преобразовано для работы, столы поставили группами, на стенах висели магические схемы и зачарованные диаграммы, в воздухе звучал негромкий, сосредоточенный гул. Тема первого обсуждения звучала как «Древние руны и их современная интерпретация: пределы переноса», и у Гермиона аж всё сладко заныло внутри от ощущения предвкушения научного спора.

Куратор из Дурмстранга, мужчина с длинной бородой и тяжёлым взглядом, начал с провокации:

— Большинство современных рунических интерпретаций — это, простите за прямоту, фантазии. — Он чуть наклонился вперёд, повысив голос. — Древние составители рунических систем работали в совершенно ином магическом контексте. Применять их прочтения к современной магии — всё равно что лечить пациента двадцать первого века средневековыми кровопусканиями.

Несколько участников переглянулись.

— С аналогией про кровопускание я согласилась бы, если бы руны действовали так же напрямую, как лекарство, — Гермиона вмешалась без малейших сомнений в голосе. — Но руна — это не вмешательство, а запись, и как любая запись, она переживает того, кто её создал, если описывает что-то достаточно общее.

Куратор заинтересованно приподнял бровь.

— Продолжите мысль.

— Возьмём латынь. Мы не отказываемся от неё на основании того, что Римской империи давно нет. Она продолжает работать в правовых формулах, медицинских названиях, магической номенклатуре. Не потому, что у неё есть непрерывные носители — носителей-то как раз нет, — а потому, что в ней закодированы структуры, которые от Рима не зависят. С рунами, на мой взгляд, та же история. Часть из них описывала локальный контекст своей эпохи, а часть — базовые магические категории, которые с тех пор не изменились.

— И как, по-вашему, отличить одно от другого?

— Это и есть основной вопрос моей позиции. Если бы все руны были одинаково универсальны или одинаково локальны, переноса бы не существовало как проблемы. Но в реальности в одной и той же системе встречаются и те, и другие. Руна, обозначающая «защиту» как таковую, переживёт любой контекст. Руна, обозначающая «защиту от викингов», умрёт вместе с викингами. Большинство ошибок современной интерпретации — именно в том, что путают эти два понятия. Берут локальное и применяют как универсальное. Или наоборот: списывают универсальное как локальное и отказываются от того, что прекрасно работало бы.

Куратор помолчал.

— И где, по-вашему, проходит граница на практике?

— Эмпирически — там, где руна продолжает работать вне своего исходного применения. Если современная магическая структура использует древнюю руну в новом контексте, и эта структура устойчива веками — значит, руна была категориальной. Если попытки переноса систематически проваливаются — значит, руна была привязана к конкретному явлению, которое мы пытаемся применить не туда. Это, конечно, постфактумный критерий, и в этом его слабость. Но другого у нас пока нет, и я думаю, что вместо отказа от переноса как метода нам стоит этот критерий уточнять.

— На чём вы основываете уверенность, что категориальный слой вообще существует?

— На том, например, что современные защитные чары для жилых помещений до сих пор используют четыре руны из самой старой скандинавской системы — почти без интерпретации, дословно. Об этом подробно написано у Лундблата в работах пятидесятых годов. Если бы перенос был невозможен в принципе, эти чары не работали бы, а они работают уже восемьсот лет. К слову, действуют одинаково хорошо в Стокгольме и в Аргентине, где никаких викингов не было и быть не могло.

Кто-то из делегации Шармбатона негромко хмыкнул, но это был хмык согласия. Ведьма постарше, в тёмно-синей мантии — Гермиона запомнила её как куратора, представившегося госпожой Леру — наклонилась к соседу и что-то коротко прошептала. Сосед кивнул.

Куратор из Дурмстранга смотрел на Гермиону ещё секунду, потом коротко кивнул и перешёл к следующему пункту повестки.

Дальше пошло легче. Гермиона говорила больше, чем обычно, мысли выстраивались чётко, идеи находили форму без лишних усилий. Вопросы не сбивали её, а, наоборот, помогали углубить аргумент. В какой-то момент она осознала, что получает настоящее удовольствие — почти физическое — от того, как идея развивается прямо в разговоре. Здесь не было фона из тревоги, не нужно было никого спасать, разве что себя и в своё же удовольствие.

К концу дня у неё слегка гудела голова и дрожали пальцы от усталости, но это была та самая усталость, после которой остаётся удовлетворение, как от тяжёлой тренировки. МакГонагалл, проходя мимо, обменялась с ней коротким взглядом и едва заметно кивнула.

Когда всё завершилось, к ней подходили с вопросами и комментариями. Госпожа Леру подошла последней, протянула руку — у неё были тонкие пальцы и старое серебряное кольцо с печаткой — и сказала, чуть улыбнувшись:

— Мисс Грейнджер, ваш критерий устойчивости — это очень элегантное замечание. Неожиданно для того, кто ещё учится в школе. Если соберётесь публиковаться, дайте знать, у меня есть знакомые в редакциях.

Гермиона почувствовала, как у неё на секунду остановилось дыхание, а мысли сбились в кучу. Её хватило только на неловкое:

— Спасибо.

Госпожа Леру кивнула и отошла.

* * *

Гермиона шла по коридору Восточного крыла, и чужие разговоры вокруг звучали быстро, оживлённо, перебивая друг друга. У лестницы она попрощалась с группой, одаривая всех искренней улыбкой и пожимая руки. В голове уже складывались новые идеи, которые хотелось записать, мысли, которые не хотелось потерять.

Она открыла дверь своей спальни, и улыбка начала медленно сходить с её лица. Рон сидел на её кровати с планшетом в руках.

— Ты рано, — Гермиона попыталась заполнить чем-то тишину, повисшую в воздухе.

— А ты поздно.

Она закрыла дверь и сделала пару шагов внутрь.

— Всё прошло хорошо! Правда, очень хорошо. Я...

— С кем ты переписываешься по ночам? — тихо перебил он.

— Что?

— Я спросил, с кем ты переписываешься. Потому что, судя по всему, это происходит не первый вечер.

— Ты… — Гермиона медленно выдохнула, забывая, как вдохнуть обратно. — Ты рылся в моих вещах?

— Я искал тебя, а нашёл это.

Рон поднял планшет чуть выше, словно это было доказательство. Гермиона почувствовала, как остатки её эйфории рассыпаются любимой кружкой под ногами.

— Там нет ничего. Ничего такого.

— Я видел, и именно это меня и бесит. Там ничего такого, но ты пишешь кому-то ночью, а мне говоришь, что у тебя болит голова.

— Рон, — она нервно сжала сжала пальцы в кулаки. — Это просто разговоры.

— С кем?! С каким-то человеком, которого ты даже не знаешь!

— Я знаю достаточно!

Парень замолчал на секунду, переваривая услышанное.

— Вот именно. Ты знаешь достаточно. А я, выходит, нет.

Гермиона почувствовала, как внутри поднимается волна раздражения. Черт бы побрал эти дурацкие планшеты, любопытных рыжих и весь мир в придачу!

— Ты меня не понимаешь! И сейчас даже не пытаешься.

— А ты пытаешься понять меня? — Рон встал, кинув планшет на кровать. — Ты живёшь в своей голове, Гермиона. В своих мыслях, проектах, каких-то расследованиях. А когда тебе хорошо — ты там. Не со мной!

— Потому что мне нужен воздух! Потому что я не могу всё время быть чьим-то ожиданием. Я не могу каждый раз выбирать между тем, что важно для меня, и тем, чтобы кому-то было спокойно.

— Я не прошу тебя выбирать. Я просто хочу быть рядом, а ты будто постоянно где-то ещё.

Повисла тишина, тяжёлая и вязкая. Гермиона вдруг ясно поняла: симпозиум дал ей крылья, а этот разговор будто проверял, позволено ли ей вообще взлетать.

— Я не делаю... ничего плохого, — слова выходили сбивчиво, и в её голосе нарастающей нотой слышалось отчаяние. — Но мне нужно пространство. И если ты этого не видишь… значит, мы сейчас смотрим в разные стороны.

Рон сжал челюсть, потом опустил взгляд.

— Отлично. Тогда, видимо, я просто лишний в твоём идеальном мире.

Он положил планшет на кровать и тихо вышел, не хлопнув дверью. Гермиона осталась стоять посреди комнаты, не зная, куда себя деть, но через пару минут она всё же безвольно опустилась на край кровати. Матрас чуть пружинил под весом, планшет лежал рядом — его чёрная поверхность отражала её лицо, бледнее обычного, с напряжённой линией губ.

Ещё совсем недавно она шла сюда с ощущением, что мир наконец становится многообещающим. Что её голос имеет вес. Теперь пространство комнаты казалось тесным.

Она взяла планшет, разблокировала экран: переписка с PureSoul открылась сразу, будто ждала её возвращения. Сообщения выглядели почти безобидно... Никаких откровений, которые нельзя объяснить шуткой. И всё же, перечитывая их сейчас, она чувствовала, как под кожей разливается неприятный жар.

Внутри нарастало ощущение двойного предательства: он нарушил её личное пространство, а она — его доверие.

Гермиона даже с какой-то странной благодарностью отметила, что уже сидит, иначе ноги наверняка подвели бы её. Она не знала, сколько времени пролежала на кровати, глядя в потолок. Минуты тянулись вязко, будто растекались по комнате вместе с вечерним гулом из гостиной. Когда веки начали тяжелеть, а мысли расплываться, раздался тихий звук входящего сообщения. Сон сняло как рукой.

📩 PureSoul: Хей, ты там жива?

Arithmancer: Да. А что?

📩 PureSoul: Давненько не выходишь на связь. Подумал, может, что-то случилось.

Arithmancer: Всё в порядке, не стоило переживать.

📩 PureSoul: Слышала одну сплетню? Кто-то пустил слух, что в библиотеке «секретные свидания» проходят чаще, чем занятия. Вот умора. Бедная Пинс, ей теперь приписывают личную жизнь.

Гермиона начала печатать ответ, но стёрла его. Ей совершенно не хотелось обсуждать чужие драмы, в голове было пусто и тяжело.

📩 PureSoul: Если я тебя обидел в прошлый раз, извини. Не воспринимай это на свой счет.

Arithmancer: Не буду.

📩 PureSoul: Ты сегодня какая-то немногословная. Что-то случилось?

Гермиона долго смотрела на этот вопрос. В горле стоял ком, глаза жгло, и ей вдруг стало невыносимо держать всё внутри.

Arithmancer: Я сделала больно одному очень дорогому человеку.

📩 PureSoul: Намеренно?

Arithmancer: Нет. И от этого хуже.

Arithmancer: Я не соврала, но и не сказала правду. И, кажется, это одно и то же.

📩 PureSoul: Возможно, ты запуталась?

Arithmancer: Да. И злюсь на него. И злюсь на себя. И не понимаю, что из этого сильнее.

📩 PureSoul: Ты боишься потерять его? Этого человека.

Arithmancer: Боюсь. Кажется, я чудовище.

📩 PureSoul: Чудовища не переживают, что сделали больно.

Arithmancer: Значит, я просто эгоистка.

📩 PureSoul: Тогда ты была бы счастлива, а не сидела посреди ночи и не писала мне это.

Arithmancer: Ты — единственный человек, которому я сейчас могу это сказать.

📩 PureSoul: Я не должен быть этим человеком для тебя.

Arithmancer: А кто должен?

📩 PureSoul: По всей видимости, тот, кому ты сделала больно.

Arithmancer: Я не знаю, как с ним теперь говорить.

📩 PureSoul: Но тебе всё равно придется. Рано или поздно.

Внезапно к ней пришла идея, и сердце бешеной скоростью застучало в груди.

Arithmancer: Можно с тобой встретиться?

Сообщение висело с пометкой «печатает…» так долго, что ладони успели похолодеть.

📩 PureSoul: Нет.

Arithmancer: Почему?

📩 PureSoul: Потому что ты сейчас хочешь спрятаться, а я — плохое место для побега.

Её дыхание стало неровным.

📩 PureSoul: И потому что если мы встретимся, это ничем хорошим не закончится.

Arithmancer: Ты боишься увидеть меня? Узнать, кто я?

📩 PureSoul: Да. И не без причины.

Через минут пять появилось ещё одно сообщение.

📩 PureSoul: Ты — одна из немногих радостей в этой школе. Я не хочу испортить и это.

Arithmancer: Но почему испортить? Я просто хочу узнать, с кем говорю.

📩 PureSoul: Поверь, в реальной жизни мы никогда бы не стали друзьями. Кем бы ты ни была. Так что если тебе не наскучил наш диалог, выброси эту идею из своей головы раз и навсегда.