Вальс проклятых (гет)

Москва, квартира Хранителя над баром “Подвал”, наши дни.

Мерит заходит в ту самую комнату над баром, кабинет Хранителя, где они впервые говорили. Прошло всего несколько дней, а кажется, что вечность. И само место изменилось. Теперь здесь пусто. Стол, весы, шкафы — все исчезло. Остался только голый деревянный пол, темные стены и единственный источник света — та же лампа, но теперь она стоит прямо на полу в центре комнаты, отбрасывая жесткий, конусообразный столб света вверх, в пыльную темноту под потолком. Окно, как и тогда, плотно занавешено.

Ни звука не прорывается сюда из бара.

Сэй-ти рядом с ней. Непривычно видеть его ненапряженным, хотя по-прежнему собранным. Теперь его присутствие успокаивает ее. Но недостаточно. Изнутри поднимается кислая тошнота от предстоящего, от того, что придется вывернуть себя наизнанку. Демоны молчат, сжавшись в комки ледяного ожидания у позвоночника.

Сэй-ти делает ровно три шага вперед и вступает в контур света. Его тень ложится на пол гигантским искаженным силуэтом. Он не чертит печати, а снимает с себя внешние слои — пальто, аккуратно складывает его, отставляет в темноту. Остается в простой темной рубашке. Это не бытовой жест, а символическое разоружение.

Мерит наблюдает, потом снимает куртку, с силой швыряет ее в угол. Ее движения резкие, почти агрессивные. Она сдергивает с шеи его амулет, держит в руке, смотрит на него, потом тоже кладет на пол у края света.

— Чтобы ничего не мешало, — говорит она в пространство.

— Ритуал требует произнесения истины. Всей. Даже той, что режет. Без масок. Без намеков. Хранитель сказал — нужно принести жертву самоопределения. Это начинается с признания того, от чего мы отказываемся. Я начну, — говорит Сэй-ти.

— Просто говори. А я… попробую не убить тебя посредине. Опять, — кивает Мерит, обнимая себя за плечи. Она знает, что он слышит дрожь в ее шутке, и благодарна за отсутствие комментария.

Они садятся друг напротив друга, скрестив ноги; колени почти соприкасаются. Лампа остается между ними. Их лица освещены снизу, тени лежат в глазницах, делая выражения нечитаемыми. Воздух неподвижен и тяжел.

Сэй-ти закрывает глаза на мгновение, собираясь. Открывает. Смотрит не на Мерит, а сквозь нее, в прошлое. Он начинает говорить ровно, четко, словно читает приговор самому себе.

— Я, Махес, последний жрец павшего ордена Маат, отрекаюсь. Отрекаюсь от слепой веры в то, что Порядок выше Жизни. От убеждения, что все не укладывающееся в схему — ересь и подлежит уничтожению. От права решать, чья душа достойна, а чья — нет. Я убивал твоих учениц, твои семьи, твои попытки выстроить жизнь не из ненависти к тебе, а из страха перед тем, что они станут искрой нового хаоса. Я называл это служением. Это была трусость. Боязнь сложности, боязнь жизни, которая не умещается в мой учебник. Я приносил их в жертву своему страху. И тебя — тоже. Я прошу у них прощения. И у тебя.

Золотой узор в его глазах вспыхивает и гаснет, как перегоревшая лампа. От него исходит едва слышный звук — тихий, чистый звон, будто лопается струна незримого инструмента. В воздухе между ними на мгновение мерцает призрачный золотой контур — прямая, идеальная линия, натянутая как струна. Потом он исчезает с тихим щелчком, но ощущение натяжения, первой нити — Правды, остается, давя на виски.

Мерит долго молчит. Дышит ртом. Ее пальцы впиваются в колени.

— Я, Астар, последняя жрица Хека, отрекаюсь. Отрекаюсь от права вечно считать себя жертвой. От удобной роли той, кого преследуют, чтобы не брать ответственность за свой хаос. За то, что в Египте я испугалась и рванула сильнее, чем надо. За то, что тысячу лет лелеяла свою боль, кормила ею демонов и называла это силой. Я использовала боль как оправдание для того, чтобы быть монстром. Я ненавидела тебя за то, что ты был моим зеркалом, и в этом зеркале я видела не ведьму, а… испуганную девчонку, которая все сломала. Я прошу прощения за это. И… , — ее голос срывается, — за то, что позволила тебе убить их. Потому что часть меня знала — они были моим побегом от тебя. И их смерть делала мою ненависть к тебе… чище. Легитимней. Это отвратительно. Я прошу у них прощения. И у тебя.

Вокруг нее шевелятся тени, но не демоны — ее собственная аура искажается в мучительном сопротивлении. Из ее глаз не катятся слезы — они будто выгорают изнутри. Мерит резко, с судорожным звуком выдыхает, и с этим выдохом из ее рта вырывается клубок черного дыма. Он, словно живой, пытается потянуться назад, к ней, но рассеивается в неподвижном воздухе. Вторая нить — Принятие — вплетается в первую, и петля затягивается туже.

Между ними завязывается узел невидимой энергии. Воздух трещит. Обоим физически тяжело дышать. Ритуал работает. Он вытягивает наружу не слова, а суть. Они сидят, смотря друг на друга, и видят не врага, не союзника, а оголенные нервные окончания одной и той же раны.

Надтреснутый голос Сэй-ти разрывает тишину:

— Прощаю. Тебя. И себя. За Египет. За все.

— И я. Прощаю, — задыхается Мерит.

Должно наступить облегчение, но его нет. Давление лишь нарастает. Прощением была произнесена третья жертва? Нет. Это была лишь прививка правды. Настоящая жертва — отказ от силы — требует большего.

Мерит вдруг содрогается всем телом, как в ознобе. Ее лицо искажает не гнев, а невыносимая агония. Она вскакивает. Кричит, обращаясь и к Сэй-ти, и в пустоту, к вечности.

— ПРОСТИТЬ? ЭТО ВСЕ? Я НЕНАВИДЕЛА ТЕБЯ КАЖДУЮ СЕКУНДУ! Тысячу лет! Я просыпалась с мыслью о тебе и засыпала с твоим именем на губах как с проклятием! А когда убивала… боги, когда я убивала тебя в Париже, я чувствовала такой ВОСТОРГ, что мне стало СТРАШНО! И потом… потом я ждала! Молилась, чтобы ты вернулся, лишь бы не оставаться одной в этом плоском, беззвучном аду! Что с нами не так?! Какие такие мы уроды, что наша любовь выглядит как вечная резня?!

Мерит не плачет — это сухая истерика, спазм души. Словно гной хлещет из вскрытой раны. Сэй-ти тоже встает. Его спокойствие — та хрупкая скорлупа, которую он выстроил за века, — трескается. В его глазах не холод, а отражение ее бури. Он делает шаг к ней. Говорит тихо, но голос режет как стекло:

— Со мной все было не так с той секунды, как я тебя увидел. Не жрицу. Девочку, которая боялась своей силы. И ничего не изменилось. Ты была моим отступничеством. Моим хаосом. Моей единственной, самой страшной и самой желанной ошибкой. Убивая тебя, я пытался убить часть себя, которая тянулась к тебе. Это не ненависть. Это…, — он ищет слово, — извращенная верность. Самому худшему и самому лучшему, что было в моей жизни.

Сэй-ти не пытается ее успокоить. Он признает правоту ее чувств. Два сломанных, проклятых, бессмертных…

Мерит не выдерживает. Не его слов, а собственной наготы. С рычанием, в котором смешались ярость, отчаяние и невыносимая жажда, она набрасывается на него. Не для объятия. Это атака. Ее руки впиваются в его плечи, она тянет его вниз, к себе, и целует — не с нежностью, а с голодом и яростью тысячелетнего голода. Это не любовь. Это акт агрессии, признания, захвата и капитуляции одновременно. В нем — соль ее непролитых слез, вкус его крови из прокушенной губы, пыль веков и электрический привкус магии.

Сэй-ти замирает на долю секунды — солдат, застигнутый врасплох, догматик, столкнувшийся с аксиомой, не имеющей решения. А потом его внутренняя крепость рушится с едва слышимым треском. Его руки охватывают ее не для нежности, а чтобы схватить, ответить той же монетой, вцепиться в единственную твердь в рушащемся мире. Его поцелуй становится таким же отчаянным и яростным. Они борются в этом поцелуе, как боролись клинками, сливаясь в попытке уничтожить дистанцию, боль, самих себя и воскресить что-то, что похоронено под грузом эпох.

Они разрываются друг от друга, как раскаленные магниты. Оба тяжело дышат, губы в крови, в глазах — шок, опустошение и странная, чистая пустота. Ненависть испарилась. Не потому что ее не было. Потому что ее выкричали, вырвали с корнем и сожгли в этом огне.

Оба стоят, обхватив себя, как после долгой болезни. Свет лампы на полу освещает их снизу, двух древних, израненных существ, наконец-то честных перед собой.

— Вот и все. Больше играть не в кого. Мы… разобрали наш театр, — шепотом, вытирая губы, говорит Мерит.

— Остался только долг. Наш. Общий. Готова ли ты… принести последнюю жертву? Отказаться от силы? — хрипло спрашивает Сэй-ти.

Мерит смотрит на свои руки, где обычно клубится тень демонов. Не клубится. Внутри — ледяная, звенящая пустота. Она концентрируется, пытаясь вызвать хоть искру Ярости, шепот Тоски. В ответ — тишина. Не мирная, а выжженная.

— Они... ушли, — говорит Мерит не с удивлением, а с пониманием тяжести утраты. — Когда я выкричала ту правду... я... отпустила поводок. И они исчезли. Осталась только... эта пустота.

Демоны, конечно, не "ушли". Они, наконец, доели сами себя. Тысячу лет Мерит кормила их своей болью от него. Теперь, когда боль была признана, выкричана и превратилась в нечто иное, для них просто не осталось пищи. Они исчезли, как пламя, лишенное кислорода.

Сэй-ти кивает. Он понимает. Его дар не исчез, но изменилась его природа. Раньше он чувствовал его как холодный, четкий клинок в ножнах своего разума. Теперь... теперь это просто часть его взгляда, его дыхания. Не инструмент, а ощущение. Он больше не жрец, приказывающий миру. Он — его часть. Архитектор, чувствующий напряжения.

Остался последний шаг. Вместе они поворачиваются и выходят из круга света, из комнаты, держась за руки — уже не как враги, не как любовники, а как два Архитектора, идущих закладывать фундамент нового мира. Дверь закрывается с тихим, но окончательным щелчком. В опустевшей комнате лампа на полу медленно гаснет, и столб света сжимается, уходит в землю. В последний момент его луч выхватывает из темноты два предмета, оставленных на полу у края круга: сложенное пальто и смятую куртку. Потом наступает тьма. И тишина — полная, беспримесная, как в сердцевине только что совершенного ритуала.