Мы справимся (гет)

Макс открыл дверь, опираясь на трость. Он ожидал увидеть кого угодно: курьера, Седого или, в худшем случае, того самого доктора.

Но перед ним стояла невысокая женщина в строгом пальто с таким взглядом, который обычно бывает у хирургов перед разрезом или у прокуроров перед приговором.

— Максим Волков? — спросила она, не здороваясь.

— Да. Мы знакомы? — Макс нахмурился, инстинктивно выпрямляя спину, несмотря на боль в ребре.

— Я мать Марины. И, судя по твоему лицу, ты уже успел составить о моей дочери самое лестное мнение, — она отодвинула его плечом и прошла в прихожую. — Проводи на кухню, Капитан. С тростью ты не очень мобилен, так что бежать тебе некуда.

Макс молча закрыл дверь. Он чувствовал себя мальчишкой, которого вызвали к директору, хотя за спиной было немало боевых заслуг.Он доковылял до кухни, где Елена Николаевна уже по-хозяйски поставила чайник.

— Садись, — скомандовала она.

Он сел. В этой пустой, пропахшей бинтами квартире она смотрелась инородным телом.

— Марина мне о тебе почти не рассказывала, — начала она, окинув взглядом его шрамы и небритую щетину. — Говорила только: «Мам, он настоящий». Глядя на тебя сейчас, я вижу, что она ошиблась. Настоящие мужчины не сбегают, увидев беременную женщину, даже если их контузило по самую макушку.

— Елена Николаевна, я умею считать, — Макс сжал здоровой рукой край стола. — У нас с ней был секс в конце февраля. Сейчас август. У неё живот, как на девятом месяце. Я не дурак.

Елена Николаевна горько усмехнулась и подалась вперед, вглядываясь в его лицо.

— Ты не дурак, Волков. Ты — солдат. У вас там всё просто: свой — чужой, черное — белое. А жизнь — она сложнее. Ты считал месяцы? Молодец. А ты не пробовал посчитать детей?

Макс замер. Чайник на плите начал тонко, противно свистеть.

— В каком смысле? — прохрипел он.

— В прямом. Моя дочь — акушер-гинеколог. Она знает о беременностях всё. И она знает, что когда внутри двое, то места им становится мало уже к середине срока. Ты видел её живот и решил, что она тебя заменила? — она едко прищурилась. — Ты хоть представляешь, как это смешно звучит? Она твой жетон на шее носит так, будто это орден за мужество. Она в Белгород за тобой поехала.

Макс почувствовал, как воздух в легких стал густым и горячим. Он смотрел на неё, боясь моргнуть.

— Двое? — его голос сорвался, став совсем тихим.

— Двое мальчишек, — забила последний гвоздь Елена Николаевна. — Твоих мальчишек. Которые пинаются так, что у неё искры из глаз летят. А она терпит и улыбается, потому что верит: их отец — герой. А герой оказался трусом с плохим знанием арифметики.

Макс закрыл лицо ладонями. Весь его мир, который выстроил из боли и разочарования, рухнул с грохотом. Он вспомнил её лицо в ту ночь. Испуганное, сияющее, полное надежды и то, как эта надежда погасла, когда он развернулся к ней спиной.

— Что, капитан? — колко добавила мать. — Осколок в голову попал, а сердце задело гордостью? Ты её бросил в самый тяжелый момент. Она за двоих ест, за двоих дышит и за тебя одного молится.

— Я, я не знал, — выдохнул он в ладони. — Я думал…

— Ты не думал. Ты воевал. А теперь возвращайся к мирной жизни. Если, конечно, у тебя хватит смелости извиниться перед женщиной, которая вынесла твое имя из ада.

Макс медленно поднял голову. В его глазах была такая смесь стыда и безумной, ослепляющей радости, что Елена Николаевна смягчилась. Она вздохнула и пододвинула к нему кружку с чаем.

— Пей, герой. И собирайся. Она сегодня дома одна. Дима у меня.

— Она меня не простит, — глухо сказал он, глядя на свои дрожащие руки.

— Не простит, если не придешь, — отрезала мать. — А если придешь… Она тебя ждала полгода не для того, чтобы сейчас выставить.

Макс встал. Боль в ноге и ребрах никуда не делась, но он её больше не чувствовал.

— Спасибо

— И не вздумай больше пропадать. Второго такого разговора я не выдержу — возраст не тот.

Этот разговор стал для Макса самым сложным боем в его жизни. Когда за Еленой Николаевной закрылась дверь, он еще долго сидел на кухне, глядя в одну точку. В голове набатом били слова: «Там двое».

Он собрался быстро. Натянул чистую футболку, переодел камуфляжные штаны на джинсы. Трость стучала по паркету, как метроном, отсчитывающий секунды до его приговора.

К её дому он подъехал на такси. Поднялся на этаж, постоял у двери, прижавшись лбом к холодному дереву. Он боялся. Капитан, который заходил в зачистки первым, сейчас не мог заставить себя нажать на звонок. Но, вспомнив колкий взгляд её матери, он всё же решился.

Марина открыла не сразу. Когда дверь распахнулась, он увидел её — в домашнем платье, босую, с бледным лицом. Она не ждала его. Она уже начала учиться жить без него во второй раз.

— Марина... — голос Макса подвел его, сорвавшись на хрип.

— Зачем ты пришел, Макс? — она стояла в проеме, не пуская его внутрь. Её взгляд был сухим и усталым. — За жетоном?

Он молча шагнул вперед, игнорируя её попытку закрыть дверь. Макс превозмогая резкую боль в раненом колене, медленно опустился перед ней на оба колена. Прямо там, в прихожей.

Марина вздрогнула и отступила на шаг.

— Что ты делаешь? Встань! Тебе же больно...

— Пусть больно, — выдохнул он, глядя на неё снизу вверх. — Марина, я идиот. Мама твоя,она была у меня. Она всё рассказала. Про двойню.

Он потянулся к её рукам, но она спрятала их за спину. В её глазах наконец-то блеснули слезы — злые, горькие.

— Мама рассказала? То есть сам ты не мог мне поверить? Ты увидел меня и сразу решил, что я, что я такая, как все те, от кого вы там закрываетесь броней? Ты даже не спросил, Макс! Ты просто ушел!

— Я испугался, — честно сказал он, и это признание далось ему труднее, чем любой приказ. — Там,всё просто. А здесь я увидел тебя, увидел живот и я сломался. Я решил, что пока я гнил в подвалах, я стал тебе не нужен. Что ты нашла кого-то целого. Прости меня, если сможешь. Я не прошу меня сразу впускать. Просто знай, я теперь никуда не уйду. Я буду сидеть под твоей дверью, если надо.

Марина смотрела на него — огромного, израненного, стоящего перед ней на коленях с абсолютно разбитым видом. Вся её обида, начала таять, натыкаясь на его искреннее отчаяние.

— Макс, встань, — уже мягче попросила она. — У тебя кровь через бинт проступает. Ты же швы разорвешь.

— Плевать на швы, — он всё-таки поймал её руку и прижал к своим губам. — Марина, я люблю тебя. Я там, под обстрелами, только этим и выжил. Не прогоняй меня из-за моей тупости.

Марина всхлипнула и, не выдержав, опустилась перед ним на корточки, обхватывая его лицо ладонями. Она прижалась своим лбом к его.

— Ты такой дурак, Волков.Ну какой же ты дурак.

— Знаю, — прошептал он, закрывая глаза и вдыхая её запах. — Самый большой дурак в твоей практике.

Он осторожно, почти невесомо, положил ладонь на её живот. Он замер, чувствуя под пальцами тепло и жизнь. И в этот момент один из малышей внутри отчетливо толкнул его в ладонь. Макс вздрогнул, его глаза расширились.

— Чувствуешь? — прошептала Марина, улыбаясь сквозь слезы. — Это они с тобой здороваются. Папа вернулся.

Макс прижался губами к её животу, и по его щеке, прямо по глубокому шраму, скатилась одинокая слеза.

— Я вернулся, пацаны, — пробормотал он. — Теперь я за вас воюю. С этой минуты — только за вас.

В эту ночь в их квартире не было войн. Было только долгое, шепотное прощение и обещание, что больше ни одна дверь не закроется между ними без слов.