Мы справимся (гет)

Глава 1. Пятно на камуфляже

Марина ненавидела задержки рейсов. В аэропорту было душно, шумно, и этот липкий южный воздух уже стоял поперек горла. Она пробиралась сквозь толпу к своему выходу, прижимая к груди стакан горячего латте.

Она уже два года была одна. Сначала казалось — это свобода, потом — привычка. А теперь она просто забыла, каково это — когда тебя кто-то ждет в аэропорту или забирает тяжелую сумку. Мужчины вокруг казались одинаковыми: либо слишком суетливыми, либо по уши в своих телефонах. Марина привыкла рассчитывать только на себя, и эта броня одиночества её вполне устраивала. До этой секунды.

Она не заметила его, потому что смотрела в телефон, проверяя статус посадки.

Удар был такой силы, будто она на полном ходу влетела в бетонный столб. Марина охнула, пальцы разжались, и стакан шлепнулся прямо на чью-то широкую грудь. Бежевая пена и коричневая жижа эффектно расплылись по выцветшей камуфляжной куртке.

— Твою мать — раздался над ухом низкий, рычащий голос.

Марина замерла. Перед ней стоял мужчина — настоящий шкаф. Широченные плечи, огромные кулаки, на костяшках — свежие ссадины. На куртке красовался шеврон, который она не успела рассмотреть, потому что взгляд уперся в его лицо.

Он смотрел на неё сверху вниз так, будто она только что совершила диверсию. Лицо злое, щетина жесткая, скулы ходят ходуном. А глаза — холодные, как лед.

— Извините… я… я не видела, — пробормотала она, лихорадочно вытаскивая из сумки пачку салфеток.

Она потянулась к его груди, чтобы вытереть пятно, но он резко перехватил её запястье. Хватка была стальной. Марина даже пискнула. Его ладонь полностью закрыла её руку, и от этого прикосновения по спине продрал мороз. Она уже сто лет не чувствовала такой грубой, мужской силы. Это пугало и странно будоражило.

— Не трогай, — отрезал он. — Только размажешь.

— Я куплю вам новую… или оплачу чистку, — Марина попыталась высвободить руку, но он не отпускал.

Он смотрел на неё еще пару секунд, медленно, сверху вниз, задерживаясь на её губах. В этом взгляде не было вежливости.

— Не стоит, — он наконец разжал пальцы. На коже Марины остались красные отпечатки. — Смотри под ноги. Свободна.

Он развернулся и пошел прочь тяжелой, уверенной походкой. Марина стояла посреди зала и чувствовала, как горят щеки.

«Чертова девчонка. Куртка теперь липкая, вся в этой сладкой бурде. И смотрела на меня так, будто я её сейчас ударю. Напуганная, взъерошенная. Зла не хватает».

Макс зашел в самолет последним. Плечи едва проходили между рядами. Он нашел свое место — 14В. Бросил сумку на полку и замер. В кресле у окна сидела она. Катастрофа с кофе. Она старательно изучала инструкцию по безопасности, хотя та была перевернута.

Марина кожей почувствовала, как он сел рядом. Кресло под ним жалобно скрипнуло. Места было мало, и теперь его мощное бедро плотно прижалось к её ноге. Марина попыталась вжаться в стенку, но деться было некуда. После двух лет одиночества такая близость с огромным, злым мужчиной казалась чем-то запредельным.

— Тесновато, да? — буркнул он, даже не глядя на неё.

— Извините, — снова выдавила она.

— Хватит извиняться. Просто сиди тихо.

Когда взлетели, Марину потянуло в сон. Ранний подъем и стресс взяли свое. Она честно пыталась бороться, но веки стали свинцовыми. Через полчаса её голова мягко опустилась Максу на плечо.

Он открыл глаза. Девчонка спала. Пара прядей волос касалась его шеи. Это было непривычно. Обычно люди держались от него подальше. А эта уткнулась носом в его куртку.

Макс хотел её растолкать. Грубо встряхнуть и сказать, чтобы знала свое место. Но он почему-то замер. Её дыхание согревало его через футболку. Она была такой маленькой и беззащитной в этом сне.

Он медленно, стараясь не спугнуть, чуть повернул плечо, чтобы ей было удобнее.

«Спи, катастрофа», — подумал он и, сам того не ожидая.

Толчок при касании шасси о полосу был жестким. Марина вскинулась, широко открыв глаза, и не сразу сообразила, где находится. Лицо горело. Она поняла, что последние сорок минут не просто спала, а буквально впечаталась в плечо своего соседа.

Макс уже не спал. Он сидел, уставившись в иллюминатор, на котором дрожали капли дождя. Его плечо было каменным.

— Проснулась? — он не повернул головы, но голос прозвучал как удар хлыста. — Слюни не пустила, и на том спасибо.

Марина вспыхнула до корней волос. Она быстро отстранилась, поправляя смятую майку.

— Я… я не хотела. Устала просто.

— Всем плевать, — отрезал он, отстегивая ремень. — В следующий раз выбирай подушку помягче. Я на эту роль не нанимался.

Он встал, как только погасло табло, и начал доставать свою сумку. Марина сидела, вжавшись в кресло, и чувствовала себя полной дурой. Два года одиночества, кажется, атрофировали у неё чувство стыда, но этот мужик умудрился пробить её защиту за пару часов.

Когда они вышли из самолета, Москва встретила их стеной воды. Ливень был такой силы, что в десяти метрах ничего не было видно. В зоне выдачи багажа Марина судорожно тыкала в телефон. «Нет свободных машин», «Водитель отменил заказ», «Попробуйте позже».

Она стояла у огромного панорамного окна, глядя на бесконечные потоки воды. Вокруг люди ругались, звонили куда-то, но такси просто отказывались ехать в этот ад. Марина чувствовала себя маленькой и абсолютно беспомощной. В такие моменты одиночество било под дых особенно сильно. Некому позвонить. Некому сказать: «Забери меня, я застряла».

Она подхватила свой чемодан и вышла на крыльцо терминала. Ветер тут же швырнул ей в лицо пригоршню ледяных капель.

Вдруг прямо к бордюру, распугивая лужи, выкатил огромный черный внедорожник. Новый, блестящий, с хищными фарами. Окно со стороны водителя медленно опустилось.

За рулем сидел Макс. Без кепки он выглядел еще короче стриженным и еще злее.

— Эй, катастрофа! — крикнул он, перекрывая шум дождя. — Такси ждешь?

— Жду, — буркнула Марина, стараясь не дрожать от холода.

— Не приедут. Там трассу залило, авария на развязке. Садись, подброшу.

— Я сама справлюсь, спасибо.

Макс чертыхнулся, заглушил мотор и выпрыгнул из машины. Он шел сквозь ливень так, будто воды вообще не существовало. В два шага он оказался рядом, вырвал у неё из рук чемодан и буквально за шиворот, как котенка, потащил к машине.

— Эй! Вы что творите? Поставьте! — Марина пыталась сопротивляться, но это было всё равно что воевать со скалой.

Он открыл тяжелую дверь и почти закинул её на высокое кожаное сиденье.

— Сказал: садись. Я два раза не повторяю. Промокнешь — сляжешь с температурой, а мне потом совесть мучить будет. Хотя это вряд ли.

Он захлопнул дверь, бросил её чемодан в багажник и через секунду уже сидел на водительском месте. Машина тихо заурчала, и Марина почувствовала, как по ногам пошло тепло от печки.

Мысли Макса:

«Какая же она упрямая. Стоит, дрожит, губы синие, но характер показывает. И зачем я остановился? Ехал бы себе домой, залез под душ. Нет, надо было эту мелочь в машину затащить. Кожа в салоне теперь мокрая, чемодан её дурацкий весь в розовых наклейках. Бесит».

— Адрес говори, — бросил он, включая передачу.

Марина назвала улицу. Она старалась смотреть в окно, но всё равно косилась на его руки. Он уверенно крутил руль, перестраиваясь в потоке. На его предплечье, прямо под татуировкой, пульсировала жилка.

— Почему вы помогаете? — тихо спросила она. — Вы же меня даже не знаете.

Макс на мгновение посмотрел на неё. Его взгляд стал чуть менее жестким, но голос остался прежним.

— Считай, что ты мне еще один кофе должна. И сиди тихо. Я не люблю болтовню в машине.

Они ехали сквозь серую мглу, и Марина поймала себя на мысли, что впервые за очень долгое время ей не страшно. Этот грубый, злой мужик почему-то внушал ей чувство абсолютной безопасности.

Пробки в Москве во время дождя — это отдельный вид ада. Навигатор светился красным. Машина двигалась рывками, а в салоне становилось всё теснее, хотя места было предостаточно. Просто присутствие Макса заполняло всё пространство.

Марина украдкой рассматривала салон. Никаких лишних вещей, никаких освежителей или висюлек на зеркале. Всё функционально и строго. На заднем сиденье лежал большой пыльный рюкзак из плотной ткани с кучей ремней и карабинов.

В какой-то момент Макс резко крутанул руль, объезжая особо медленную легковушку, и ворот его футболки съехал в сторону. На шее Марина заметила тонкую стальную цепочку.

— Вы военный? — вопрос сорвался с губ раньше, чем она успела его обдумать.

Макс на секунду сжал челюсти так, что желваки стали похожи на два камня.

— С чего такие выводы? Детектив на полставки?

Макс хмыкнул, но это не было похоже на смех. Скорее на короткий выброс пара.

— Да, служу. Только что с самолета, как и ты. Хотел тишины, а получил ливень и мокрую девчонку в салоне.

Марина промолчала. Ей стало немного не по себе. Она представила, через что он мог пройти, если у него такой взгляд — тяжелый, выжигающий. В её жизни самыми сложными конфликтами были споры с упрямыми мужьями пациентов и нерождённые младенцы, а тут сидел человек, который явно видел вещи пострашнее.

Мысли Марины:

«Он кажется опасным. И я должна его бояться. В его грубости есть какая-то честность. Он не пытается понравиться, не строит из себя героя. Он просто есть».

Они доехали до её дома через час. Двор был залит водой, фонари едва светили. Макс припарковался прямо у подъезда, заехав одним колесом на бордюр.

— Приехали, — бросил он, не глуша мотор.

— Спасибо, — Марина потянулась к ручке двери. — Правда. Я бы там до ночи простояла.

— Подожди, — он резко перехватил её за локоть. Опять этот жар от его кожи. — Чемодан сам в квартиру не пойдет.

Он вышел, достал из багажника её чемодан и, не дожидаясь её, зашагал к козырьку подъезда. Марина едва поспевала за ним, прыгая через лужи. Под козырьком было темно.

Макс поставил чемодан и обернулся. Он стоял слишком близко. Марина чувствовала, как от него исходит сила, подавляющая её волю. Она подняла голову, глядя в его светлые глаза, которые в темноте казались почти белыми.

— Ты одна живешь? — вдруг спросил он. Голос стал тише, но в нем появилось что-то новое. Какая-то хрипотца.

— Одна, — ответила она, хотя голос дрогнул.

Мысли Макса:

«Одна. Так и думал. В квартире наверняка идеальный порядок и тишина. А она стоит, смотрит на меня этими своими глазищами, и я чувствую, как у меня крышу сносит. Хочется прижать её к этой стене и проверить, такая ли она колючая на самом деле».

Он не сделал шаг назад. Наоборот, он чуть наклонился к её лицу. Марина замерла, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле.

— Телефон давай, — приказал он. Это не была просьба.

— Зачем?

— На случай, если ты опять решишь искупаться в кофе или застрять в аэропорту. Давай сюда, пока я добрый.

Марина послушно достала телефон и разблокировала его. Макс выхватил трубку, быстро набрал номер и дождался, пока в его кармане не завибрировало.

— Мой номер там. Подписан как «Макс». Не вздумай удалять, — он вернул ей телефон, коснувшись её пальцев своими. — Иди домой, Марина.

Он развернулся и ушел в ливень, даже не обернувшись. Марина смотрела ему вслед, пока красные габариты его машины не скрылись за поворотом. Рука, которую он держал, до сих пор горела.

Квартира встретила Марину привычной чистотой. Ровные ряды книг, задернутые шторы, обычно эта тишина её лечила, но сегодня она казалась душащей. В ушах всё еще стоял гул мотора его внедорожника, а на запястье, там, где он перехватил её в аэропорту, всё еще чувствовался жар его пальцев.

Она долго стояла под горячим душем, пытаясь смыть это странное оцепенение. Вышла, обернувшись в полотенце, и села на кровать. Телефон лежал на тумбочке — черный, молчаливый.

Мысли Марины:

«Два года. Два года я ни у кого не спрашивала, как дела. Никому не писала первая. А сейчас сижу и смотрю на этот экран, как дура. Он грубиян. Он просто затащил меня в машину, потому что ему так удобнее. ».

Она взяла телефон. Пальцы чуть подрагивали, когда она открывала контакт «Макс».

Марина: «Надеюсь, ты доехал нормально. Дождь на улице совсем сумасшедший».

Она нажала отправить и тут же отбросила телефон на подушку, будто он был раскаленным. Сердце застучало где-то в горле.

Макс:

Он зашел в свою квартиру, просторная сталинка, минимум мебели, высокие потолки, только его вещи. Он бросил рюкзак на пол, подошел к окну и прикурил, глядя на залитую ливнем Москву.

Через десять дней — отправка. Снова грязь, шум и отсутствие нормального сна. Он привык к этому. Но сегодня что-то пошло не так. Перед глазами стояла эта катастрофа в мокром сарафане.

Телефон на подоконнике коротко вибрировал. Макс взглянул на экран.

— Смотри-ка, — хмыкнул он в пустоту комнаты. — Кусается, а сама пишет.

Максим: «Доехал. В Москве всегда так — либо пыль, либо потоп. Сама как?»

Марина:«Ты всегда такой контролирующий?»

Максим: «Привычка. В моем мире если что-то не контролируешь — это ломается или взрывается. Завтра заеду, поедем нормально поужинаем? Без разлитого кофе».

Марина перечитала сообщение три раза. В животе неприятно и одновременно сладко потянуло. Она уже забыла, что это такое — когда мужчина просто ставит перед фактом. Никаких «может быть» или «если у тебя будет время».

Марина:«Но только если ты пообещаешь не командовать хотя бы за столом».

Максим: «Не обещаю. Заеду в семь. ».

Он отложил телефон и наконец выдохнул. Десять дней. Это чертовски мало, но сейчас ему казалось, что это целая жизнь.

Весь следующий день Марина провела как в тумане. Работа не клеилась. В голове крутилось только одно: его взгляд. И то, как его огромная ладонь перехватила её запястье. Это было физически ощутимо.

В семь вечера к подъезду бесшумно подкатил черный внедорожник. Марина вышла, стараясь не бежать.

Макс стоял у машины. На нем были идеально отглаженные темные брюки и черное поло, которое обтягивало его плечи так, что казалось — ткань сейчас лопнет. На запястье — тяжелые часы. Он выглядел дорого, опасно и пугающе уверенно.

— Вовремя, — он открыл ей дверь. Никаких «привет, ты красивая». Просто констатация факта. Но взгляд, которым он скользнул по её ногам в разрезе платья, сказал больше любых комплиментов.

Они поехали в небольшой стейк-хаус. Внутри было полумрачно и пахло жареным мясом. Макс выбрал стол в углу, спиной к стене — привычка человека, который всегда контролирует входы и выходы.

— Ты не особо разговорчив сегодня, — начала Марина, когда принесли заказ.

Макс поднял на неё взгляд, разрезая сочный кусок мяса.

— Сложный день. Документы.

— А чем ты занимаешься? Ну, если не секрет, — она поймала его взгляд.

— Работа, — коротко ответил он. — Моя работа требует дисциплины и тишины. Там, где я, нет места лишней болтовне. В городе мне сложнее. Здесь слишком много шума.

Он замолчал, изучая её лицо.

— Рассказывай о себе. Только без резюме. Что-нибудь, чего нет в твоих соцсетях.

Марина замялась. Она вертела в руках бокал, пытаясь придумать что-то умное, но в этот момент из её сумочки, которая висела на спинке стула, выпал блокнот. Он раскрылся прямо у ног Макса.

Он наклонился, поднял его и уже собирался вернуть, как его взгляд зацепился за страницу.

На ней карандашом был нарисован мужской торс. Широкие плечи, мощные бицепсы, глубокие тени подчеркивали каждый мускул. Сходство было поразительным. Это был он, Макс, но только в её воображении — полуобнаженный, прислонившийся к стене.

Макс поднял глаза на Марину. На его лице не было ни усмешки, ни злости. Только напряжение.

— Это что? — голос был очень низким.

Марина покраснела так сильно, что ей захотелось залезть под стол.

— Отдай! Это… это просто набросок. Я рисую иногда. Когда мне одиноко или когда человек меня впечатляет. Это глупо, я знаю.

Она попыталась выхватить блокнот, но Макс отвел руку в сторону. Он внимательно изучал свой нарисованный портрет, потом перевел взгляд на неё, на её смущенное лицо, на нервно покусанные губы.

— Это не глупо. — Он поднял глаза на неё. Его взгляд был пронзительным. — Значит, я тебя впечатлил?

Он вернул ей блокнот. Пальцы Макса задержались на её ладони, и Марина почувствовала, как по руке пробежал электрический разряд.

Мысли Макса:

«Нарисовала. Меня. Полуобнаженного. Она сейчас сгорит со стыда, сидит, глаза опустила, пальцы теребит.».

Они вышли из ресторана, когда дождь почти стих. Макс довез её до дома в тишине. Эта тишина была густой, как патока.

У подъезда он заглушил мотор. В салоне стало очень тихо. Марина повернулась к нему, чтобы поблагодарить, но слова застряли в горле. Макс сидел очень близко. Его рука легла на подголовник её сиденья, почти касаясь её волос.

— У нас осталось не так много времени, Марина, — его голос стал совсем низким, вибрирующим.

Он протянул руку и медленно, кончиками пальцев, провел по её щеке, спускаясь к шее. Марина почувствовала, как по телу прошла волна жара.

Он резко притянул её за затылок и накрыл её губы своими. Это не был нежный поцелуй. Это было нападение. Марина ответила сразу, впиваясь пальцами в его плечи, чувствуя под поло его стальные мышцы. Два года тишины в её жизни закончились в одну секунду.

Поцелуй был долгим, голодным. Его рука скользнула по её спине, прижимая сильнее. Марина выгнулась навстречу, её тело горело. Макс оторвался от её губ, его дыхание было рваным.

— Я провожу тебя, — прохрипел он, отстраняясь. — Но за дверь не зайду. Если я зайду, я не уйду.

Он вышел из машины, открыл ей дверь и проводил до самого лифта.

— Спокойной ночи, Марина.

Он дождался, пока дверь закроется, и только потом развернулся.

Марина зашла в квартиру, и ноги подкосились. Она прислонилась спиной к закрытой двери, пытаясь отдышаться. Губы горели. Пальцы до сих пор чувствовали мускулы под тонкой тканью поло. Два года она жила в вакууме, и вот Макс взорвал его одним поцелуем.

Она провела ладонью по лицу, по волосам, которые явно были растрепаны. Вся она сейчас была растрепанной — внутри и снаружи. Не было ни страха, ни стыда, только дикое, обжигающее желание, которое Макс разбудил в ней.

Мысли Марины:

«Что это было? Я так никогда не целовалась. Это не поцелуй, это был захват. Он просто взял то, что хотел. И я позволила. Более того, я хотела, чтобы он взял больше».

Она кое-как добралась до кровати и рухнула на неё, глядя в потолок. В голове мелькали обрывки: его глаза в темноте, хриплый голос, шершавые пальцы на её щеке. Это было так неправильно, так быстро, так бездумно. И так чертовски нужно .

Утро не принесло покоя. Весь день она ждала сообщения, хоть какого-то слова. Его не было. Она злилась на себя, на него, на свою глупость. К вечеру, когда она уже почти убедила себя, что это была ошибка и он просто поиграл, телефон коротко завибрировал.

Сообщение от: Макс

«Одевайся. Через двадцать минут буду.».

Никаких «пожалуйста», никаких «если ты не против». Просто приказ. Марина усмехнулась. Хорошо.

Он забрал её, как и обещал, через двадцать минут. На этот раз он был в черной толстовке и всё тех же брюках. Его взгляд был серьезным, цепким.

— Куда мы едем? — спросила Марина.

— Куда глаза глядят.

Они гуляли по вечерней Москве. Макс не вел её в туристические места. Он показывал ей старые переулки, подворотни, которые она никогда бы не заметила. Он шел чуть впереди, его широкая спина словно отгораживала её от всего мира. Они почти не разговаривали, просто шли, чувствуя присутствие друг друга.

На одной из узких улочек он вдруг остановился. Схватил её за руку, развернул к себе и прижал к холодной кирпичной стене.

— Я не могу просто так гулять, Марина, — прорычал он, и его глаза потемнели.

Он накрыл её рот жадным, глубоким поцелуем, заставляя разомкнуть губы. Его язык властно проник внутрь, исследуя каждый уголок её рта. Марина застонала. Она обхватила его шею, пальцами цепляясь за короткие волосы на затылке.

Его руки скользнули под её толстовку, сминая ткань её майки, грубо поглаживая спину, опускаясь ниже, к бедрам. Марина чувствовала, как его член прижимается к ней через ткань брюк. Городской шум отступил, остались только их прерывистое дыхание и биение двух сердец.

Макс оторвался от неё.

— Поехали ко мне.

Она кивнула, не в силах вымолвить и слова.

Через десять минут они уже поднимались в его квартиру. Его рука была на её пояснице, сжимая крепко, словно он боялся, что она сбежит. Зайдя внутрь, Марина едва успела заметить высокие потолки и строгий, почти аскетичный интерьер.

Макс захлопнул дверь, прижал её к ней и снова впился в её губы. Он рвал её поцелуями, не давая ни секунды на передышку. Его руки уже не спрашивали разрешения. Они скользили по её телу, расстегивая молнию на ветровке, спуская её с плеч.

Марина ответила с такой же безумной жадностью, чтобы добраться до его кожи. Она чувствовала рельеф его мышц под ладонями, шрамы.

Он оторвался от неё, чтобы посмотреть в её глаза.

— Ты хочешь этого? — прохрипел он, прижимаясь к ней всем телом.

— Хочу, — выдохнула она, теряя остатки контроля.

В одно движение он подхватил её на руки. Марина обвила его ногами, прижимаясь к его бедрам. Он понес её в спальню. Бросил на широкую кровать, которая стояла посреди комнаты.

Его взгляд прошелся по её телу. В нем не было нежности, только чистый, голод. Он не дал ей раздеться самой. Его пальцы грубо, но ловко рвали её платье, обнажая кожу. Марина чувствовала холодный воздух на груди, потом на бедрах. Она была полностью открыта перед ним.

Макс опустился, его жаркое тело накрыло её. Он целовал её шею, плечи, грудь, оставляя влажные, обжигающие следы. Его руки грубо раздвинули её бедра. Марина вскрикнула, когда он проник в неё — глубоко, мощно, без предварительных ласк.

Это был не первый раз в её жизни, но это было так дико, что всё, что она знала о сексе, стерлось. Он двигался быстро, жестко, забирая всё, что мог.

Марина отвечала ему, впиваясь ногтями в его спину, стоны срывались с её губ. Её тело сжималось вокруг него, пытаясь удержать, растворить в себе.

Он ускорял темп, доводя её до грани, а потом снова чуть замедлялся, дразня, мучая. Каждое его движение было точным, рассчитанным.Она видела его лицо — сведенное судорогой желания, жесткое, безжалостное.

Её тело билось в конвульсиях, цепляясь за него.

Макс прижал её к себе, уткнувшись лицом в её шею.

Солнце бесцеремонно пробивалось сквозь тяжелые шторы, заливая спальню Макса косыми полосами света. Марина проснулась первой. Тело ныло — приятной, тягучей болью, напоминающей о каждой секунде вчерашнего безумия.

Она бросила взгляд на пол, где живописной кучей валялись ошметки её вчерашнего платья. Макс действительно его не пощадил. Марина усмехнулась, стараясь не разбудить спящую рядом гору. Он спал на животе, широко раскинув руки, и шрамы на его спине в утреннем свете казались не такими пугающими.

Она тихо встала, нашла на стуле его рубашку — плотный хлопок, пахнущий им. Накинула на голое тело, застегнула пару пуговиц посередине. Полы рубашки доходили до середины бедра, и отсутствие белья дарило странное чувство свободы и уязвимости одновременно.

На кухне было непривычно пусто и чисто. Марина нашла пачку кофе, хлеб и тяжелую чугунную сковородку. Через десять минут в квартире поплыл аромат поджаренного хлеба и кофе.

Тяжелые шаги за спиной раздались внезапно. Макс подошел сзади, когда она стояла у плиты. Он был только в домашних штанах, босой, сонный и непривычно домашний. Его руки, огромные и горячие, сразу легли ей на талию, притягивая к себе.

— Доброе утро, катастрофа, — прохрипел он ей в самую шею.

Он не просто поцеловал её. Он прижался губами к нежной коже за ухом, а потом резко, по-собачьи прикусил плечо, оставляя четкий след. Марина вздрогнула, выронив лопатку.

— Завтрак сгорит, — прошептала она, откидывая голову ему на плечо.

Он не слушал. Его ладони скользнули вверх под тонкую ткань рубашки, уверенно накрывая грудь. Он мял её нежно, но властно, большими пальцами дразня соски, пока они не превратились в твердые горошины. Марина тихо застонала, чувствуя, как внутри снова всё начинает плавиться.

Он развернул её к себе, усадив прямо на край столешницы. Рубашка задралась до самого пояса. Его глаза, обычно холодные, сейчас горели темным, густым желанием. Макс встал между её разведенных бедер и, глядя ей прямо в глаза, медленно ввел два пальца, толкаясь глубоко и ритмично.

Марина закусила губу, пальцами впиваясь в его голые плечи. Она шептала что-то бессвязное ему в ухо, срываясь на тихий стон, пока волна оргазма не накрыла её, заставляя содрогнуться в его руках.

Завтрак они ели почти в полной тишине, но это была не та напряженная тишина, что в ресторане.

— У меня командировка скоро, Марина, — Макс отодвинул пустую чашку и посмотрел на неё серьезно.

Марина замерла с вилкой в руке. Сердце предательски кольнуло. Она знала, что он военный, знала, но эта фраза прозвучала как приговор.

— Надолго? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Не знаю. Минимум на три месяца. А может и больше.

Он замолчал, изучая её реакцию. Он ожидал слез, расспросов или обид. Но Марина просто смотрела на него.

— Раз мы начали с честности… — она глубоко вздохнула. — У меня тоже есть то, о чем я не сказала.

Макс напрягся. В его мире секреты редко были приятными.

— У меня есть сын, Макс. Дима. Ему три года.

Новость о сыне повисла в воздухе, смешавшись с запахом кофе. Макс даже не перестал жевать тост. Он просто кивнул, словно Марина сказала, что у неё есть аквариум с рыбками.

— Три года? — переспросил он абсолютно ровным голосом. — Понятно. Пацан — это нормально. С кем он сейчас?

— У бабушки, на даче. Забираю через два дня.

— Ясно.

Никаких вопросов «а где папа?», «тяжело ли одной?». Ему было все равно. Есть ребенок и есть — главное, что сейчас на кухне только они вдвоем. Он допил кофе и встал, потягиваясь так, что хрустнули суставы.

— Мне пора. Дела, сборы. Тебя подбросить?

В машине он так же буднично, глядя на дорогу, бросил:

— Кстати, насчет командировки. Я там буду вне зоны доступа большую часть времени. Работа такая. Вернусь — наберу.

— Если захочешь, — тихо сказала Марина.

— Если буду жив и в настроении, — усмехнулся он, но как-то недобро.

Он высадил её у подъезда. Короткий поцелуй — жесткий, собственнический, без лишних нежностей.

Марина поднялась в квартиру. Тело ныло, но это была приятная усталость. Она подошла к зеркалу в прихожей и оттянула ворот его рубашки. На шее, чуть ниже уха, наливался темным багрянцем отчетливый след его зубов. Метка. Грубая, бесстыдная.

Она провела по ней пальцем. Любая другая женщина замазала бы это тональником или повязала шарф. Марина достала телефон.

Она не стала подписывать фото. Никаких цитат, смайликов или сердечек. Просто селфи: растрепанные волосы, чуть припухшие губы и этот яркий кровоподтек на белой коже.

«Опубликовать в историю».

Вечер у Максима прошел в привычном хаосе сборов. Квартира превратилась в склад. На полу был разложен экип: разгрузка, берцы, аптечки, жгуты. Макс методично проверял каждый подсумок. Голова работала чётко. Марина с её мягкой кожей осталась где-то на периферии сознания. Приятное воспоминание, не более.

Телефон звякнул. Уведомление из мессенджера. Он редко туда заходил, но тут палец сам нажал на иконку.

История Марины.

Он замер. На экране была её шея и его след. Она не спрятала его. Наоборот, выставила напоказ.

У него внутри что-то довольно заурчало. Самолюбие. Ему понравилось, что она носит его метку.

— Умница, — хмыкнул он в тишину и вернулся к сборам. Он даже не лайкнул фото. Просто знал, что оно там есть.

На следующий день встретиться не удалось.

Марина работала врачом акушером-гинекологом в крупном перинатальном центре. Смена выпала адская. Две экстренных операции, три плановых кесаревых и бесконечный поток пациенток в приемном.

Марина любила свою работу, но она выжимала все соки. К восьми вечера она сидела в ординаторской, глядя на остывший чай. Руки, которые вчера сжимали простыни в квартире Макса, сегодня принимали детей и зашивали разрезы.

Контраст между её жизнью и тем, что происходило с Максом, был колоссальным. Но в чем-то они были похожи: оба видели боль и кровь, просто с разных сторон.

Она достала телефон.

Марина: «Сегодня не смогу. Смена тяжелая, я труп. Завтра отсыпаюсь».

Ответ пришел через час.

Максим: «Принято. Я тоже завален. Завтра на полигоне весь день. Спишись со мной, когда проснешься».

Марина отложила телефон. «Принято». Как же сухо. Но почему-то именно от этого у неё снова побежали мурашки. Он не ныл, не требовал внимания. Он просто был где-то там — готовился к своей войне, пока она воевала здесь за жизни чужих детей.

Она потерла шею. След от укуса под медицинским халатом горел, напоминая, что под личиной серьезного врача скрывается женщина, которая вчера стонала под грубым мужиком. И это тайное знание придавало сил.

Следующие три дня прошли в режиме молчания.

От Макса приходили только сухие сообщения : «На полигоне», «Связи не будет». Марина отвечала так же коротко, стараясь не навязываться. Она понимала: сейчас он не её мужчина, сейчас он капитан, который гоняет своих бойцов.

В пятницу она забрала Диму. Квартира мгновенно наполнилась шумом, разбросанными машинками и запахом манной каши. Марина переключилась в режим мама. Работа, стирка, бесконечные посмотри, как я умею. О Максе она вспоминала только поздно вечером, когда трогала заживающий след на шее.

К одиннадцати вечера Дима наконец угомонился. Марина почитала ему сказку, подоткнула одеяло с динозаврами и вышла на кухню, падая от усталости. Ей хотелось просто выпить чая и лечь спать.

Телефон на столе ожил в 23:40. Звонок.

— Да? — она ответила шепотом.

— Спишь? — голос Макса был другим. Тягучим, тяжелым. На фоне играла какая-то музыка и слышался гул мужских голосов.

— Нет. Собираюсь. Ты пьян?

— Есть немного. — Он помолчал. — Я хочу тебя видеть.

— Макс, я не могу. Я забрала сына. Он спит в соседней комнате. Я не могу его оставить и приехать.

— Я не просил тебя приезжать, — в трубке послышался звук зажигалки. — Я сам приеду. Адрес помню.

— Нет! Макс, это плохая идея. Ты выпил, тут ребенок.

— Он спит?

— Спит, но…

— Значит, не увидит. Жди. Через полчаса буду. Дверь не запирай, чтобы я не звонил.

Он сбросил вызов. Марина уставилась на телефон. Разум кричал, что надо перезвонить, послать его к черту, закрыть дверь. Но тело предательски отозвалось жаром.

Она метнулась в прихожую. Убрала с прохода детский велосипед, пнула под обувницу разбросанные кубики. Глянула в зеркало: домашняя футболка, шорты, пучок на голове. Переодеваться не стала. Пусть видит как есть.

Через тридцать минут ручка входной двери бесшумно опустилась. Макс не обманул — он вошел тихо, как тень.

Марина стояла в коридоре, скрестив руки на груди.

Макс закрыл за собой дверь и привалился к ней спиной. От него пахло табаком и виски. Вид у него был помятый: расстегнутая куртка, уставшие глаза, жесткая складка между бровей. Но взгляд, которым он окинул Марину, был абсолютно трезвым и голодным.

— Тихо, — сразу предупредила она, прижав палец к губам. — Только скрипни — выгоню.

Макс криво усмехнулся. Он сделал шаг вперед, переступая через забытый на полу пластмассовый самосвал. В его огромных берцах этот игрушечный грузовик выглядел комично, но Максу было плевать.

Он подошел к ней вплотную, не говоря ни слова. Его ладони, горячие и тяжелые, легли ей на талию, под футболку.

— Где он? — прошептал он ей в ухо. Запах алкоголя ударил в нос.

— В спальне. Дверь закрыта, — выдохнула она.

— Хорошо.

Макс не стал тратить время на разговоры. Он вжал её в стену коридора, прямо рядом с вешалкой, где висела маленькая курточка Димы. Этот контраст — его грубая сила и детские вещи вокруг — сносил крышу.

Он целовал её жадно, с пьяной настойчивостью, кусая губы, проникая языком глубоко. Его руки сжали её ягодицы через тонкую ткань шорт, подсаживая её на себя. Марина обхватила его ногами за пояс, уткнувшись лицом в его шею, чтобы заглушить стон.

— Шшшш — прошипел он, хотя сам дышал как паровоз.

Он понес её не в спальню, а в гостиную, на диван. В темноте он двигался удивительно ловко для выпившего.

На диване он навис над ней, стягивая с неё шорты. Его движения были резкими. Ему нужно было снять напряжение. Полигон, стрельба, нервы перед командировкой — всё это он хотел выплеснуть сейчас, в неё.

— Я скучал, — вдруг прохрипел он, и это признание, вырвавшееся у пьяного капитана, ударило сильнее пощечины.

Он вошел в неё сразу, мощно. Марина закусила предплечье, чтобы не вскрикнуть. Близость спящего сына за стенкой заставляла сдерживаться, и от этого ощущения обострялись до предела. Каждый толчок отдавался во всем теле. Макс двигался ритмично, жестко, вколачивая её в диван.

В тишине квартиры было слышно только их сбивчивое дыхание и скрип пружин. Макс наклонился к её лицу, глядя в глаза в полумраке.

— Ты моя отдушина, Марина, — шептал он, не сбавляя темпа.

Когда он кончил, он замер, навалившись на неё всей тяжестью. Марина гладила его короткий ежик волос, чувствуя, как бешено колотится его сердце.

Минут пять они лежали молча. Потом Макс тяжело вздохнул и скатился с неё.

— Мне пора, — он сел, потирая лицо ладонями. — Завтра ранний подъем.

— Ты даже не останешься до утра? — тихо спросила она, поправляя футболку.

— Не могу. И... — он кивнул в сторону закрытой двери спальни. — Не хочу, чтобы пацан утром наткнулся на незнакомого дядю в берцах. Это неправильно.

Он оделся быстро, по-армейски. В прихожей, обуваясь, он снова посмотрел на игрушечный самосвал. Потом полез в карман, достал мятую пятитысячную купюру и положил на тумбочку.

— Купи малому чего-нибудь.

— Макс, не надо...

— Я сказал — купи.

Он открыл дверь и, не прощаясь, вышел. Щелкнул замок. Марина осталась стоять в темном коридоре, глядя на деньги и чувствуя на губах вкус виски. Умом она понимала: он не хотел её обидеть, у него свои, мужские понятия о заботе. Но сердце предательски кололо. Она почувствовала себя платной. Словно эти деньги были платой не за игрушку для Димы, а за её стоны и доступность посреди ночи.

Она взяла телефон, нашла в банковском приложении перевод по номеру телефона. Вбила его цифры. Сумма ушла обратно на его карту ровно через две минуты после того, как хлопнула входная дверь. Без сообщений. Без комментариев. Это был её молчаливый крик о том, что она не продается.

Следующие два дня прошли в тишине. Деньги вернулись к нему, но он ничего не написал. Марина уже почти смирилась с тем, что это конец, когда за день до отъезда пришло сообщение:

«Кинотеатр "Октябрь". 19:00. Отказы не принимаются».

Она могла бы не пойти. Гордость требовала остаться дома. Но тело и глупая надежда оказались сильнее.

В кино они сидели на последнем ряду. Фильм был каким-то шумным боевиком, но Марина не запомнила ни кадра. Макс сидел рядом — огромный, напряженный, в свежей рубашке. Он пытался быть галантным: купил ей попкорн, который она не ела, открыл дверь. Но выходило это у него угловато, словно медведь пытался танцевать вальс.

Его рука нашла её ладонь в темноте зала. Его пальцы, переплелись с её пальцами. Он сжал её руку так крепко, будто боялся, что она растворится. И просидел так весь сеанс, глядя в экран пустым взглядом. Он уже был не здесь. Он был там, куда уезжал завтра.

После кино они поехали не к нему, а в дорогой отель в центре.

Макс закрыл дверь и прислонился к ней лбом. Он устал. Марина видела это по опущенным плечам.

— Деньги пришли, — глухо сказал он, не оборачиваясь.

— Я не возьму их, Макс. Я так не могу.

Он повернулся, подошел к ней. В его глазах не было злости, только странная, тяжелая усталость.

— Я понял. Ты гордая.

Он обнял её. На этот раз в его объятиях не было той животной агрессии, что раньше. Он пытался быть мягче, но его руки, привыкшие держать оружие, всё равно сжимали слишком сильно. Он провел ладонью по её волосам, по щеке, большим пальцем очертил губы.

— Иди ко мне, — шепнул он.

Секс в эту ночь был другим. Тягучим, как густой мед. Они не спешили. Макс раздел её медленно, целуя каждый сантиметр кожи, который открывала одежда. Он словно запоминал её на ощупь, на вкус, чтобы забрать это с собой в ад.

Когда они оказались в постели, он лег на спину и потянул её на себя.

— Будь сверху, — попросил он хрипло. — Хочу видеть тебя.

Марина оседлала его бедра. Она чувствовала его жар под собой. Когда она опустилась на него, принимая его целиком, Макс глухо застонал и откинул голову на подушку.

Она двигалась медленно, плавно, задавая ритм. Её ладони упирались в его грудь, чувствуя, как бешено бьется его сердце. Она видела его лицо — закрытые глаза, приоткрытые губы. Он гладил её бедра, поднимался руками выше, сжимая талию, направляя, но не подавляя.

Это было похоже на транс. Глубина проникновения заставляла дыхание сбиваться. Марина наклонилась вперед, её волосы упали ему на лицо, создавая завесу от остального мира. Макс открыл глаза. В них была такая бездонная тоска и нежность, смешанная с похотью, что Марине стало больно дышать.

— Смотри на меня, — прошептал он, толкаясь навстречу сильнее.

Она смотрела. И в этот момент они были ближе, чем когда-либо. Не просто тела — души, которые прощались, не произнося этого слова. Финал был долгим, изматывающим, выжигающим остатки сил. Они заснули, так и не расцепив объятий, мокрые, уставшие, перепутанные.

Утро встретило Марину холодом.

Она пошарила рукой по второй половине кровати. Пусто. Простынь уже остыла. Идеально белая, смятая, пустая.

Марина резко села, сердце пропустило удар. В ванной было тихо. Его вещей не было. На тумбочке, рядом с её телефоном, лежал листок с логотипом отеля.

Почерк у него был резкий, острый, буквы прыгали.

«Уехал. Будить не стал. Не люблю прощания. Если что — напишу.»

И всё. Ни «буду скучать», ни «жди». Сухая констатация факта.

Марина упала обратно на подушки, прижимая записку к груди. Слезы не текли, внутри была выжженная пустыня. Она чувствовала себя использованной и одновременно — самой любимой женщиной на свете. Этот парадокс разрывал её на части.

«Трус. Какой же ты трус, Макс. Сбежал, пока я спала. "Если что — напишу". А если "чего" не будет? Если ты просто исчезнешь в своей войне? Я лежу в этом дорогом отеле, пахну тобой, все тело болит от твоей любви, а тебя нет. Ты оставил мне только записку и пустоту. И самое страшное — я буду ждать. Я буду проверять этот чертов телефон каждую минуту.».

Военный борт гудел, вибрируя всем корпусом. Макс сидел, прижавшись плечом к обшивке, и смотрел на свои руки. Те самые руки, которые пару часов назад гладили её кожу.

Он ушел тихо. Стоял над ней минут пять, глядя, как она спит, как дергаются во сне её ресницы. Ему дико хотелось разбудить её, в последний раз поцеловать. Но там, куда он летел, эмоции — это смерть. Нужно стать машиной. Холодной, расчетливой сукой.

Он вспомнил, как она вернула деньги. Усмехнулся.

«Гордая. Характер есть. Другая бы устроила скандал или тихо потратила, а эта молча швырнула обратно. Уважаю».

Он достал телефон. Сети уже не было. Он перевел её в авиарежим, фактически отрезая себя от мира.

«Если вернусь — найду её. Если нет — так ей будет проще. Записка — это дерьмово, я знаю. Но лучше так, чем сопли на пороге».

Он закрыл глаза, пытаясь вытравить из памяти её образ в утреннем свете, и заставил себя думать о карте местности, боекомплекте и задачах группы. Человек по имени Макс засыпал. Просыпался Кап

Прошло три недели. Три недели, за которые Марина научилась вздрагивать от каждого звука уведомления и ненавидеть тишину своей квартиры.

Её будни превратились в механический цикл. Подъем в шесть утра, сонная возня с Димой, каша, сад, а затем — стерильный мир перинатального центра. Работа спасала. В операционной не было места мыслям о капитане со шрамами на спине. Там были только зажимы, мониторы и крики новорожденных. Но стоило ей выйти в коридор и снять маску, как пустота наваливалась с новой силой.

След на коже почти сошел, оставив едва заметную тень, и это пугало её больше всего. Ей казалось, что вместе с этим следом исчезает и сам Макс.

Купянское направление.

Здесь не было отелей и крахмальных простыней. Здесь был запах сырой земли и крови. Группа Макса зашла в лесополку под покровом ночи. Грязь была такая, что берцы весили по пять килограммов каждый.

Капитан сидел в наспех отрытой щели, привалившись спиной к липкой стенке окопа. Его группа работала в режиме охоты — выявляли артиллерийские позиции противника и передавали координаты. Над головой то и дело слышалось противное жужжание птички*

*сленговое название БПЛА, дрона.

— Кап, — шепнул по рации боец с позывным Седой. — На двенадцать часов движение. Пикап пошел.

— Вижу, — коротко отозвался Макс. — Не работаем пока. Ждем, когда вскроют склад.

Через час небо на горизонте осветилось вспышками. Российская артиллерия начала разбирать опорник врага по их наводке. Земля дрожала. Макс смотрел на разрывы, и в его голове не было ни одной мысли о доме. Только расчет: поправка на ветер, время подлета, расход БК. На войне он был на своем месте. Здесь всё было честно: либо ты, либо тебя.

Но когда наступило затишье и небо над изрытыми полями начало окрашиваться в кроваво-рыжий цвет, Макс достал из внутреннего кармана чистый телефон, который использовался им только для экстренных случаев.

Он посмотрел на закат. Красиво. Страшно красиво, если забыть, что за этим горизонтом стоят орудия, нацеленные на них.

Он быстро сделал снимок. Никаких лиц, никаких привязок к местности. Только пылающее небо и черные силуэты изуродованных снарядами деревьев.

Марина укладывала Диму, когда телефон на тумбочке вибрировал. Один короткий сигнал.

Она метнулась к нему, едва не сбив лампу. В Telegram висело сообщение от скрытого номера. Никакого имени, только набор цифр.

Она открыла чат.

Фотография. Огненный, тяжелый закат. Черные тени деревьев, похожие на изломанные руки. И ни одного слова текста.

Марина прижала телефон к губам, чувствуя, как по щекам наконец-то потекли слезы. Первые за эти дни. Это был не просто закат. Это был его голос. Его «я жив».

Она смотрела на это фото и понимала: там, где он сейчас, солнце садится так же, как и у неё в Москве. Между ними сотни километров, минные поля и огонь, но этот закат — их общий.

Она знала правила. Лишние слова — лишний риск для него.

Она отправила в ответ одну единственную точку. «.»

Она означала: «Я получила. Я здесь. Я жду».

Он увидел эту точку на экране. Усмехнулся, пряча телефон обратно в герметичный пакет.

«Умная девчонка. Поняла. Не стала разводить сопли».

Он закрыл глаза, на мгновение представив её образ.

— Седой, смена, — скомандовал он, поднимаясь. — Идем дальше. Нам еще три точки проверить до рассвета.

Капитан вернулся. Машина снова была в строю.

Январь в Москве выдался колючим. На работе всё шло своим чередом — операции, осмотры, плач новорожденных. Коллеги не замечали перемен: она всё так же четко накладывала швы и ставила диагнозы. Только кофе стала пить в два раза больше, и взгляд иногда застывал на экране телефона.

Дима переболел легкой простудой, и эти три дня Марина провела дома, в каком-то лихорадочном оцепенении. Она строила с сыном замки из конструктора, а в голове крутилось: «Где он? Жив? Тепло ли ему?»

Купянское направление. Район Синьковки — Петропавловки.

Январь превратил харьковские степи в ледяное крошево. По сводкам Минобороны, здесь шли ожесточенные бои: подразделения группировки «Запад» методично «выгрызали» позиции противника, расширяя зону контроля на восточной окраине Купянска.

Группа Макса работала в промзоне на севере города. Здесь каждый метр давался с боем. Стены цехов, изрешеченные осколками, превратились в бесконечные лабиринты. Бетонная пыль скрипела на зубах, перемешиваясь с пороховой гарью.

— Кап, левее! Там «гнездо» в ангаре! — выкрикнул Седой, пригибаясь под градом пулеметной очереди.

Макс не ответил. Он вжался в проем обрушенной стены, выжидая момент. Его движения были скупыми и точными. Он не чувствовал холода — адреналин выжигал всё лишнее. Группа медленно, шаг за шагом, отжимала сектор. Работала артиллерия: тяжелые разрывы сотрясали землю, заставляя сыпаться остатки перекрытий.

В один из моментов, когда они перебегали через открытый участок двора, рядом прилетело. Макса отбросило взрывной волной, в ушах мгновенно зазвенело, а мир на несколько секунд превратился в немое кино.

— Живой?! — Седой втащил его за бронежилет в полуразрушенное помещение.

Макс тряхнул головой. По лицу стекало что-то теплое — мелкий осколок зацепил бровь. Он вытер кровь рукавом, даже не поморщившись.

— Нормально. Продолжаем.

Через три часа бой затих. Они закрепились в подвале одного из цехов. Грязные, вымотанные до предела, мужчины сидели в полутьме, прислушиваясь к отдаленным раскатам «градов».

Макс достал свой спрятанный телефон. Он вошел в сеть всего на пару минут — пока была возможность.

Марина укладывала Диму, когда на экране всплыло уведомление. Фотография.

На этот раз это был не закат. Кадр был размытым, сделанным в спешке. Заснеженное поле, испещренное черными пятнами воронок, и его рука на переднем плане — грязная, в ссадинах.

Она смотрела на эту фотографию, и сердце у неё уходило в пятки. Эти ссадины, эта копоть под ногтями... Она, как врач, видела за этим кадром кровь, усталость и запредельное напряжение.

Затем пришло сообщение. Первое с момента его отъезда.

Макс: « Жив».

Марина: «Жду.Береги себя».

Она не знала, успел ли он прочитать. Статус «в сети» пропал через секунду.

Он успел увидеть эту строчку. Экран погас — связь оборвалась. Макс убрал телефон обратно в герметичный пакет и привалился головой к холодному бетону. Боль в рассеченной брови начала пульсировать.

« Какая же ты всё-таки настоящая. Ждешь. Пишешь. Если выберусь из этой мясорубки — приеду. И плевать на всё».

Он закрыл глаза и провалился в тяжелый, тревожный полудрём под звуки работающей артиллерии.

Купянское направление. Рубеж Синьковка — Ольшана.

Пока Москва засыпала под уютным снегом, Макс и его группа вгрызались в ледяной грунт.

На этом участке фронта шли тяжелые позиционные бои. ВСУ пытались контратаковать, используя кассетные боеприпасы и беспилотники, но подразделения 6-й общевойсковой армии удерживали позиции.

Группа Макса вторые сутки находилась на передовом наблюдательном пункте. Подвал разрушенного дома, перекрытый в три наката бревнами и засыпанный землей, стал их домом.

— Кап, глянь, — Седой протянул ему бинокль. — Опять копошатся. Похоже, ротацию проводят.

Макс прильнул к окулярам. В сером мареве рассвета были видны силуэты.

— Рано. Ждем, когда бэха* подойдет. Дадим координаты арте.

*бэха — БМП (боевая машина пехоты)

Он не ел двенадцать часов. На губах запеклась соль и пыль. Каждый раз, когда рядом разрывался снаряд, Макс чувствовал, как внутри что-то каменеет. Он стал частью этого ландшафта: таким же серым, холодным и смертоносным. О Марине он старался не думать — это расслабляло.

В Москве, в стерильных коридорах перинатального центра, жизнь текла своим чередом.

В отделение пришел новый врач — Андрей Викторович Довгий, хирург-неонатолог. Высокий, подтянутый, с открытой улыбкой и безупречными манерами. Он быстро завоевал симпатии коллектива, но его внимание было приковано только к одной женщине.

— Марина Сергеевна, вы сегодня снова задерживаетесь? — Андрей зашел в ординаторскую, когда она заполняла карты. Он поставил перед ней стаканчик хорошего кофе из кофейни через дорогу. — Нельзя так изматывать себя. Может, поужинаем сегодня? Здесь недалеко открылось отличное место.

Марина подняла голову. Андрей смотрел на неё с искренним интересом. Он был понятным, безопасным. Человеком из её мира, который не уйдет в ночь с автоматом за плечом.

— Спасибо за кофе, Андрей Викторович, — Марина отодвинула стакан. — Но ужин не получится. Меня ждет сын.

— Сын — это не препятствие, — мягко улыбнулся он. — Можем сходить в парк с ним в выходные. Я отлично лажу с детьми.

Марина посмотрела на его ухоженные руки. На его белую, идеально чистую рубашку. Она вспомнила черное поло Макса и то, как он хватал её за горло во время поцелуя.

— Простите,я сейчас не в том состоянии, чтобы начинать что-то новое.

— Кто-то есть? — прямо спросил он, не убирая улыбки.

Марина на мгновение замешкалась. «Есть ли кто-то?» Формально — нет. У неё была лишь пара фотографий , три ночи с ним и записка. Но по факту — её мысли были заняты человеком, который в эту секунду мог лежать в грязи под Купянском.

Она молча встала, подхватила вещи и вышла. Андрей проводил её задумчивым взглядом. Он привык получать то, что хочет, и холодность Марины только подогрела его интерес.

В новостях передавали: «На Купянском направлении отражены три контратаки противника. Артиллерия группировки "Запад" уничтожила два склада БК».

Марина сидела на кухне, сжимая в руках телефон. Дима спал. От Макса не было вестей уже пять дней.

Она открыла их переписку и написала:

«Сегодня один доктор звал меня на свидание. Он очень вежлив и обходителен. ».

Он включит телефон только через час. И первое, что он увидит — уведомление о её сообщении.

Мысли Максима:

«Доктор, значит. Хлыщ какой-то подкатывает. С другой стороны, я ведь ей ничего не обещал. ».

Но отвечать он ничего не стал.

Андрей Викторович оказался из тех мужчин, кто воспринимает уход по-английски как приглашение к более сложной игре. Он не давил,но его присутствие в жизни Марины стало избыточным. Цветы в ординаторской, случайные встречи у лифта, деликатные предложения подвезти до дома.

— Марина Сергеевна, вы выглядите так, будто не спали неделю, — Андрей преградил ей путь в коридоре, мягко коснувшись её локтя. — Позвольте мне хотя бы донести вашу сумку до машины.

Марина аккуратно высвободила руку. Ей было не то чтобы неприятно — ей было никак. На фоне того выжигающего чувства, которое оставил после себя Макс, ухаживания Андрея казались пресными и игрушечными.

— Спасибо, Андрей Викторович, я справлюсь. Хорошего вечера.

Она видела в его глазах недоумение. Он был уверен в своей привлекательности, и его задевало то, что он проигрывает какому-то призраку, о котором Марина никогда не рассказывала, но это кто-то явно существовал.

Купянское направление. Район Синьковки.

Группа Макса выполняла задачу по зачистке опорного пункта в лесополосе. Это был замес, о котором не пишут подробно в газетах или в открытых группах в Telegram — близкий бой, работа гранатами, вытягивание своих из-под огня.

Макс сидел за обломком бетонной плиты, перезаряжая автомат. Рука, перебинтованная грязным бинтом, пульсировала тупой болью, но пальцы работали исправно.

— Кап, связь есть! — крикнул Седой,— Пару минут, пока птичка не срисовала.

Макс вытер ладони о штаны, достал телефон. Сообщение Марины про «доктора» вызвало у него не ревность, а глухое, тяжелое раздражение. Он понимал: он там, в грязи, а этот хлыщ — рядом с ней. Он ничего не обещал Марине, и она была вольна делать что угодно. Но сама мысль, что кто-то другой может касаться этой женщины заставляла его скрежетать зубами.

Дома Марина была одна. Дима уже уснул, в квартире царил полумрак, освещаемый только ночником в прихожей. Она сидела на кухне с чашкой остывшего чая, листая ленту новостей: «На Купянском направлении... ожесточенные бои... артиллерийские дуэли...»

Внезапно телефон в её руке ожил. Экран заполнился вызовом в Telegram. Видеозвонок.

Марина вздрогнула, едва не выронив мобильный. Трясущимися пальцами она нажала «принять».

Сначала была темнота и какой-то жуткий, рваный шум на фоне: свист ветра, треск статики и далекие, глухие удары. Потом изображение сфокусировалось.

На экране появилось лицо Макса. Она едва узнала его.

Лицо было черным от копоти и пыли. Щетина превратилась в густую бороду. Над бровью — глубокий багровый шрам. Но глаза, эти светлые, холодные глаза смотрели на неё сквозь тысячи километров с такой пронзительной силой, что Марина перестала дышать. Он был в бронежилете, каска сдвинута на затылок.

— Макс — выдохнула она, прижимая ладонь к губам.

— Живой, — его голос был неузнаваемым, севшим, надтреснутым. — Слышишь меня? Связи мало.

— Слышу. Боже, Максим, ты весь в крови.

— Чужая, — отрезал он, и от этой краткости у неё по спине продрал мороз. — Как пацан? Как ты?

— Дима спит. Я жду тебя.

Он на мгновение закрыл глаза, и Марина увидела, как дрогнули его веки. На фоне снова что-то грохнуло, изображение на экране дернулось, пошли помехи.

— Марин, — он приблизил лицо к камере, — Я заберу своё.

— Максим

— Всё, срисовали нас. Ухожу. — Он на секунду замер, глядя на неё так, будто хотел запомнить её лицо навсегда.

Экран погас. «Звонок завершен».

Марина осталась сидеть в полной тишине кухни. Её трясло в крупной дрожи. Она только что видела смерть за его плечом — настоящую, осязаемую. Она видела его грязным, злым, измотанным, и в этот момент поняла: она любит его.

Не того красавца в черном поло из ресторана, а этого обгоревшего капитана, у которого руки в чужой крови.

Она обхватила себя руками, раскачиваясь на стуле.

Он убрал телефон в карман и подхватил автомат. Сердце колотилось не от боя, а от её лица на экране — чистого, напуганного, родного.

— Группа, подъем! — скомандовал он, и его голос снова стал стальным. — Выходим на вторую точку.

Две недели после видеозвонка Марина жила как в вакууме. Тот черный от копоти облик Макса стоял у неё перед глазами, перекрывая реальность.

Андрей Викторович, почувствовав стену ледяного отчуждения, которую Марина воздвигла вокруг себя, предпринял последнюю попытку.

— Марина, послушайте, — он поймал её в пустом коридоре после смены. — Я же вижу, в каком вы состоянии. Вам нужен живой человек рядом, опора, стабильность.

Марина медленно повернулась к нему. В её взгляде было столько спокойствия , что Андрей осекся.

— Андрей Викторович, вы хороший врач. Но вы понятия не имеете, что такое стабильность. Для меня стабильность — это тот факт, что он жив. И больше мне от вас ничего не нужно.

После этого он отступил. Окончательно.

А на следующее утро пришло сообщение. Снова с того же номера.

Макс: «Я в Белгороде, в госпитале, контузия, пара царапин. Жить буду. Но связи почти нет».

Марина не думала ни секунды. В ней включился врач и женщина одновременно. Она знала, что такое контузия, знала, что пара царапин на его языке может означать что угодно.

Она оставила Диму маме, соврав про срочную медицинскую конференцию. Взяла билет на ближайший поезд. У неё не было ни его фамилии, ни номера палаты. Только имя, звание и бешеное желание его увидеть.

Белгород встретил её тревожным гулом и суетой. До госпиталя она добралась на такси, сжимая в руках сумку с вещами, которые накупила в спешке: мази, домашняя еда, которую он вряд ли видел последние месяцы.

На КПП госпиталя её ждало разочарование.

— Девушка, я вам еще раз говорю: списки закрыты. Фамилия? — усталый дежурный смотрел на неё сквозь стекло.

— Я... я не знаю фамилии. Капитан, Максим. У него контузия, он поступил вчера-позавчера из-под Купянска.

Дежурный усмехнулся:

— Тут каждый второй — Максим, и каждый третий — капитан. Идите домой, гражданочка. Посторонним нельзя.

Марина отошла к стене, чувствуя, как наворачиваются слезы бессилия. Столько проехать — и упереться в закрытую дверь.

— Врач? — раздался за спиной хриплый голос.

Марина обернулась. На скамейке у входа курил мужчина в поношенной горке, с перебинтованной ногой и цепким взглядом человека, который видел слишком много.

— Да.— она сделала шаг к нему, как к спасательному кругу.

Седой долго разглядывал её, медленно выпуская дым. Он узнал её. То селфи с укусом, которое Макс как-то показал ему в редкую минуту затишья, навсегда впечаталось в память бойца.

— Катастрофа, значит, приехала, — Седой криво ухмыльнулся, туша сигарету о подошву. — Капитан про тебя не врал. Упрямая.

Он тяжело поднялся, опираясь на костыль.

— Пошли. Проведу. Скажу, что ты моя сестра-медик, привезла лекарства. Фамилия его — Волков. Максим Волков. Запоминай, раз уж ввязалась в это дело.

Седой довел её до палаты в конце коридора.

— Он спит, наверное. Вчера его привезли, птичка рядом сработала. Отлежится. Иди.

Марина толкнула дверь. В палате на четыре человека было тихо. Макс лежал у окна.

Без бронежилета, без каски, в обычной больничной пижаме, он казался меньше, но всё таким же опасным. Голова была перебинтована, на скуле — свежий шрам.

Она подошла бесшумно. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно на весь госпиталь. Она присела на край кровати и осторожно коснулась его руки — той самой, в ссадинах и копоти, которая теперь была чистой и пугающе бледной.

Макс открыл глаза мгновенно. Рефлекс сработал раньше сознания: он резко перехватил её запястье, его взгляд был диким, сфокусированным на угрозе.

— Это я, Макс. Это я, — быстро прошептала она.

Его пальцы медленно разжались. Глаза расширились. Он смотрел на неё так, будто видел привидение.

— Марина?Ты что здесь делаешь? Как ты?

— Ты сказал вернусь, но я решила не ждать так долго.

Макс сел на кровати, морщась от боли в голове. Он обхватил её лицо обеими руками, притягивая к себе. Его взгляд больше не был холодным. В нем была такая концентрация облегчения и нежности, что у Марины перехватило дыхание.

— Дура ты, Марина Сергеевна, — прошептал он ей в губы. — Тут же прилеты бывают. Тут опасно.

— Мне плевать, Капитан Волков. Мне абсолютно плевать.

Он поцеловал её — на этот раз медленно, глубоко, пробуя на вкус её слезы.

«Приехала. Сама. В этот ад. Значит, всё было не зря. Значит, есть ради чего из подвалов вылезать. Моя. Настоящая».

— У нас есть пара часов, пока обход не начался, — он притянул её ближе, укладывая её голову себе на плечо. — Рассказывай. Всё рассказывай. Как Дима? Как тот доктор, которому я еще не успел ноги вырвать?

Марина засмеялась, утыкаясь носом в его больничную рубашку. Впервые за долгое время ей было не страшно.

Белгород жил в странном ритме: город-крепость, город-госпиталь.

Марина сняла крошечную квартиру в старом фонде, неподалеку от центра. Окна выходили во двор, заваленный рыхлым снегом, а на подоконнике дребезжали стекла каждый раз, когда работала ПВО.

Макс выписался через три дня. Его не отпускали в город, но для капитана Волкова и Седого условности были лишь досадной помехой.

В сумерках, когда госпиталь погружался в сонную полутьму, Макс, прихрамывая и скрывая лицо за капюшоном гражданской куртки, проскользнул через заднюю калитку.

Когда в дверь квартиры постучали — Марина едва не выронила чайник. Она открыла дверь, и он буквально ввалился внутрь, заполняя собой тесную прихожую.

— Макс! — она бросилась к нему, но он перехватил её руки, прижимая к двери.

— Тише, — выдохнул он. Он выглядел осунувшимся, шрам на скуле потемнел, но взгляд был таким, что у Марины подогнулись колени. — У меня только ночь. Завтра в шесть утра борт.

Он не стал ждать ответа. Его губы нашли её шею, впиваясь в то самое место, где когда-то был укус. Марина застонала, запрокидывая голову. Всё ожидание, весь страх этих недель выплеснулись наружу.

Они не дошли до кровати. Одежда летела на пол в прихожей. Макс действовал с какой-то отчаянной, почти яростной нежностью. Его руки, всё еще загрубевшие, исследовали её тело так, будто он пытался запечатлеть каждый изгиб в своей памяти.

В спальне, при свете одинокого фонаря за окном, их близость стала чем-то большим, чем просто сексом.

Марина видела его шрамы — свежие и старые — и целовала каждый из них. Она хотела впитать его боль, его силу, его страх.

Когда она оказалась под ним, ощущая его тяжесть и жар, она обхватила его ногами, притягивая максимально близко.

— Макс— прошептала она, срываясь на крик, когда он вошел в неё — аккуратно, нежно, до предела.

Макс не сдерживался. Он стонал ей в плечо, его пальцы впивались в её бедра, оставляя новые следы.

В этой тесной квартире, под звуки далеких разрывов, они создавали свой собственный мир, где не было войны, долга и приказов. Только двое людей, которые нашли друг друга на краю бездны.

В какой-то момент Марина перехватила инициативу. Она заставила его лечь, поднялась сверху, глядя ему прямо в глаза. Волосы разметались по плечам, пот блестел на коже. Она двигалась медленно, изматывающе, заставляя его рычать от удовольствия и нетерпения.

— Смотри на меня, Волков, — шептала она. — Запомни меня такой.

— Я тебя никогда не забуду, — прохрипел он, подхватывая её за талию срываясь в пропасть оргазма.

Они лежали в темноте, сплетясь руками и ногами. Макс курил в открытую форточку, пуская дым в морозный воздух.

— Ты вернешься? — спросила Марина, прижимаясь к его боку.

Он долго молчал.

— Я сделаю всё, чтобы вернуться. Но ты должна знать, там сейчас горячо. Если связи не будет долго — не паникуй.

— Попробуй только не вернуться. Я тебя из-под земли достану и сама убью.

Макс притянул её к себе, целуя в макушку.

— Договорились.

Утро наступило слишком быстро. Серое, холодное, неумолимое.

Марина проснулась от звука закрывающегося замка. Она подскочила на кровати, натягивая на себя простыню. Кровать снова была пустой.

На тумбочке лежал записка, написанная всё тем же резким почерком и его запасной жетон на цепочке:

«Это мой оберег. Пусть побудет у тебя. Пока он у тебя — я точно вернусь за ним. И за тобой. Жди, Марина Сергеевна.».

Марина взяла жетон. Металл был холодным, но через секунду он согрелся в её ладони. Она надела цепочку на шею. Холодная сталь легла прямо на ключицы, тяжелая и надежная.

Он сидел в кузове грузовика, который вез группу к аэродрому. Ветер бил в лицо, выветривая остатки тепла её тела. На шее было непривычно легко — отсутствие жетона ощущалось как отсутствие части кожи. Но на душе было спокойно.

«Оставил. Теперь точно вернусь. У меня там долг. И это не только долг Родине. Это долг женщине, которая приехала за мной в Белгород».

Он проверил автомат, загнал патрон в патронник и посмотрел на встающее над горизонтом солнце.

Война продолжалась.

Марина вернулась в Москву другой. Жетон Макса стал её второй кожей — она снимала его только в операционной, бережно пряча в карман халата.

Март ворвался в город слякотью и тревожными сводками. Купянское направление в новостях называли раскаленным. Наступление шло тяжело, каждый опорник брали с кровью.

От Макса не было вестей. Совсем.

Прошел месяц, второй. Телефон молчал. Номер, с которого приходили закаты, был «вне зоны доступа».

Марина писала каждый вечер, но сообщения оставались с одной серой галочкой — не доставлено.

Она часами изучала карты боевых действий, вглядываясь в названия сел: Синьковка, Табаевка, Ольшана...

Где-то там, в этих серых зонах, затерялся её капитан.

А через пару месяцев, в теплый майский день и её собственное тело подало сигнал.

Сначала она списала тошноту на недосып и стресс, но задержка дала повод задуматься.

В кабинете УЗИ в конце смены было тихо. Марина сама нанесла гель на живот, дрожащими руками водя датчиком. Она видела тысячи таких экранов, но сейчас изображение расплывалось перед глазами.

На мониторе пульсировали две крошечные точки. Две жизни, зародившиеся в ту безумную, горькую ночь в Белгороде.

— Двойня — прошептала она в пустоту кабинета.

Вечером того же дня к ней заехала мама — посидеть с Димой. Марина сидела на кухне, глядя в окно на огни ночного города. В руках она сжимала снимок УЗИ.

— Марин, ты сама не своя последние дни, — мама присела рядом, накрыв её ладонь своей. — Совсем на работе сгорела? Или из-за того военного так убиваешься? О нем так и нет вестей?

Марина подняла глаза. В них стояли слезы, но это были не слезы слабости.

— Вестей нет, мам. Но он оставил мне кое-что. — Она протянула матери снимок.

Мама долго всматривалась в черно-белые пятна, поправляя очки. Когда до неё дошло, она ахнула, прижав руку к губам.

— Господи, двое? Марин, ты же одна, Дима маленький.А если он не вернется? Ты представляешь, какая это ноша?

— Он вернется, — твердо сказала Марина — Он обязан вернуться. Мам, я не боюсь. Я врач, я справлюсь. Но мне так нужно, чтобы он просто знал.

— Ты хоть фамилию его узнала? — тихо спросила мать.

— Волков. Капитан Максим Волков.

Купянское направление. Глубокий тыл.

В это время в подвале разрушенной школы, превращенной в прифронтовой лазарет, на железной койке лежал человек. Голова его была замотана толстым слоем бинтов, правая рука в гипсе.

Макс не помнил, как его вытаскивали. Помнил только оглушительный удар, когда их блиндаж накрыло 155-м калибром, и темноту.

Контузия была тяжелой — он вторую неделю не мог сфокусировать взгляд и почти не слышал левым ухом.

Документы и телефон сгорели вместе с вещами при обстреле.

— Слышь, Кап — к нему подошел Седой, прихрамывая.

Макс едва заметно кивнул. Губы пересохли, голос не слушался.

— Связь — прохрипел он.

— Нет связи, Макс. И телефона твоего нет. Мы сейчас в красной зоне, тут РЭБ глушит всё живое. Нас через пару дней в тыл переправят, в Луганск или Ростов.

Макс закрыл глаза. В голове пульсировала одна и та же картинка: Марина в белой рубашке на его кухне.

« Она, наверное, уже решила, что я всё. Что я просто очередной пропавший без вести. Я выкарабкаюсь.Жди меня, катастрофа.».

Он не знал, что в этот момент, Марина гладит свой живот и шепчет двум крошечным сердцам: «Ваш папа — волк. А волки всегда находят дорогу домой».

Август выдался аномально жарким. Срок перевалил за пять месяцев. Живот уже невозможно было скрыть под свободными халатами, и в отделении шептались, гадая, кто же отец двойни, которой Марина светилась, несмотря на круги под глазами.

Она работала на износ, чтобы не оставлять места для тишины. Их переписка в Telegram превратилась в бесконечное письмо в никуда.

Диму на выходные забрала бабушка, чтобы дать Марине хоть немного выспаться перед тяжелой неделей. Квартира была погружена в полумрак. Марина сидела на диване в той самой его рубашке — она уже не застегивалась на животе, но всё еще хранила едва уловимый запах Максима.

Поздно ночью, когда часы на кухне отсчитали начало второго, в дверь постучали.

Удары были тяжелыми, медленными, словно тот, кто стоял за дверью, сомневался или из последних сил держался на ногах.

Марина замерла. Сердце ухнуло куда-то в район поясницы, где двойня ответила резким толчком. Она накинула халат и, не спрашивая, подошла к двери. Руки тряслись так, что она трижды промахнулась мимо защелки.

Дверь распахнулась.

В тусклом свете подъездной лампы стоял мужчина. Он был в гражданской куртке, из-под которой виднелись камуфляжные штаны. В одной руке — трость, другая рука в косынке-подвесе. Марина вскрикнула, прижимая ладонь к губам.

Это был Макс. Но не тот стальной капитан, а его тень. Осунувшееся, изрезанное новыми шрамами лицо, левая сторона лица была чуть скована — след контузии.

Он смотрел на неё, и в его глазах, обычно холодных, стояли слезы.

— Марина — его голос был тихим шепотом, сорванным и хриплым. — Дошел.

Он качнулся вперед, теряя равновесие. Марина подхватила его, забыв о своем животе, о боли, обо всем на свете. Она втащила его в квартиру.

— Прости, телефон сгорел, цифры забыл, в госпитале три месяца — он бредил, его слова путались, он хватал её за халат, словно боялся, что она исчезнет. — Помнил только адрес.

Марина опустилась на пол рядом с ним. Она обхватила его голову, прижимая к себе, чувствуя под пальцами бинты и неровности шрамов.

— Тише, всё хорошо.

Она начала расстегивать его куртку, чтобы помочь снять её, и в этот момент Макс отстранился. Его взгляд упал на её живот, который теперь был отчетливо виден. Его рука,медленно, с дрожью потянулась вперед.

— Это что? — выдохнул он, боясь прикоснуться.

Из-за тонкой ткани халата живот Марины казался огромным. Двойня в пять месяцев часто выглядит как полноценный восьмой-девятый месяц при одноплодной беременности.

Макс замер. Его рука, протянутая к ней, задрожала и медленно опустилась.

— Максим — выдохнула она, делая шаг навстречу.

Он не ответил. Его лицо начало меняться — черты заострились, шрамы побелели. Он быстро, лихорадочно начал считать в уме. Пять месяцев с их встречи, в Белгороде, та ночь когда они впервые не предохранялись. Но перед ним стояла женщина, которая выглядела так, будто ей рожать со дня на день.

— Послушай меня...

Он сделал шаг назад, чуть не споткнувшись о свою трость. В его взгляде больше не было любви. Там была выжженная земля и горечь человека, который прошел через ад, чтобы вернуться к этому.

— Не надо, Марина, — голос его был тихим, страшным, лишенным эмоций. — Я всё вижу.

— Ты ничего не видишь! Макс, постой!

Он не стал слушать. Капитан Волков, который всегда доводил дело до конца, на этот раз просто развернулся. Он уходил по коридору подъезда, тяжело опираясь на трость, и этот неровный стук — отдавался в ушах Марины как погребальный звон.

Она выбежала на лестничную клетку, но лифт уже закрылся.

— Это твои дети, Капитан Волков, — сквозь слезы прошептала Марина.

Макс открыл дверь, опираясь на трость. Он ожидал увидеть кого угодно: курьера, Седого или, в худшем случае, того самого доктора.

Но перед ним стояла невысокая женщина в строгом пальто с таким взглядом, который обычно бывает у хирургов перед разрезом или у прокуроров перед приговором.

— Максим Волков? — спросила она, не здороваясь.

— Да. Мы знакомы? — Макс нахмурился, инстинктивно выпрямляя спину, несмотря на боль в ребре.

— Я мать Марины. И, судя по твоему лицу, ты уже успел составить о моей дочери самое лестное мнение, — она отодвинула его плечом и прошла в прихожую. — Проводи на кухню, Капитан. С тростью ты не очень мобилен, так что бежать тебе некуда.

Макс молча закрыл дверь. Он чувствовал себя мальчишкой, которого вызвали к директору, хотя за спиной было немало боевых заслуг.Он доковылял до кухни, где Елена Николаевна уже по-хозяйски поставила чайник.

— Садись, — скомандовала она.

Он сел. В этой пустой, пропахшей бинтами квартире она смотрелась инородным телом.

— Марина мне о тебе почти не рассказывала, — начала она, окинув взглядом его шрамы и небритую щетину. — Говорила только: «Мам, он настоящий». Глядя на тебя сейчас, я вижу, что она ошиблась. Настоящие мужчины не сбегают, увидев беременную женщину, даже если их контузило по самую макушку.

— Елена Николаевна, я умею считать, — Макс сжал здоровой рукой край стола. — У нас с ней был секс в конце февраля. Сейчас август. У неё живот, как на девятом месяце. Я не дурак.

Елена Николаевна горько усмехнулась и подалась вперед, вглядываясь в его лицо.

— Ты не дурак, Волков. Ты — солдат. У вас там всё просто: свой — чужой, черное — белое. А жизнь — она сложнее. Ты считал месяцы? Молодец. А ты не пробовал посчитать детей?

Макс замер. Чайник на плите начал тонко, противно свистеть.

— В каком смысле? — прохрипел он.

— В прямом. Моя дочь — акушер-гинеколог. Она знает о беременностях всё. И она знает, что когда внутри двое, то места им становится мало уже к середине срока. Ты видел её живот и решил, что она тебя заменила? — она едко прищурилась. — Ты хоть представляешь, как это смешно звучит? Она твой жетон на шее носит так, будто это орден за мужество. Она в Белгород за тобой поехала.

Макс почувствовал, как воздух в легких стал густым и горячим. Он смотрел на неё, боясь моргнуть.

— Двое? — его голос сорвался, став совсем тихим.

— Двое мальчишек, — забила последний гвоздь Елена Николаевна. — Твоих мальчишек. Которые пинаются так, что у неё искры из глаз летят. А она терпит и улыбается, потому что верит: их отец — герой. А герой оказался трусом с плохим знанием арифметики.

Макс закрыл лицо ладонями. Весь его мир, который выстроил из боли и разочарования, рухнул с грохотом. Он вспомнил её лицо в ту ночь. Испуганное, сияющее, полное надежды и то, как эта надежда погасла, когда он развернулся к ней спиной.

— Что, капитан? — колко добавила мать. — Осколок в голову попал, а сердце задело гордостью? Ты её бросил в самый тяжелый момент. Она за двоих ест, за двоих дышит и за тебя одного молится.

— Я, я не знал, — выдохнул он в ладони. — Я думал…

— Ты не думал. Ты воевал. А теперь возвращайся к мирной жизни. Если, конечно, у тебя хватит смелости извиниться перед женщиной, которая вынесла твое имя из ада.

Макс медленно поднял голову. В его глазах была такая смесь стыда и безумной, ослепляющей радости, что Елена Николаевна смягчилась. Она вздохнула и пододвинула к нему кружку с чаем.

— Пей, герой. И собирайся. Она сегодня дома одна. Дима у меня.

— Она меня не простит, — глухо сказал он, глядя на свои дрожащие руки.

— Не простит, если не придешь, — отрезала мать. — А если придешь… Она тебя ждала полгода не для того, чтобы сейчас выставить.

Макс встал. Боль в ноге и ребрах никуда не делась, но он её больше не чувствовал.

— Спасибо

— И не вздумай больше пропадать. Второго такого разговора я не выдержу — возраст не тот.

Этот разговор стал для Макса самым сложным боем в его жизни. Когда за Еленой Николаевной закрылась дверь, он еще долго сидел на кухне, глядя в одну точку. В голове набатом били слова: «Там двое».

Он собрался быстро. Натянул чистую футболку, переодел камуфляжные штаны на джинсы. Трость стучала по паркету, как метроном, отсчитывающий секунды до его приговора.

К её дому он подъехал на такси. Поднялся на этаж, постоял у двери, прижавшись лбом к холодному дереву. Он боялся. Капитан, который заходил в зачистки первым, сейчас не мог заставить себя нажать на звонок. Но, вспомнив колкий взгляд её матери, он всё же решился.

Марина открыла не сразу. Когда дверь распахнулась, он увидел её — в домашнем платье, босую, с бледным лицом. Она не ждала его. Она уже начала учиться жить без него во второй раз.

— Марина... — голос Макса подвел его, сорвавшись на хрип.

— Зачем ты пришел, Макс? — она стояла в проеме, не пуская его внутрь. Её взгляд был сухим и усталым. — За жетоном?

Он молча шагнул вперед, игнорируя её попытку закрыть дверь. Макс превозмогая резкую боль в раненом колене, медленно опустился перед ней на оба колена. Прямо там, в прихожей.

Марина вздрогнула и отступила на шаг.

— Что ты делаешь? Встань! Тебе же больно...

— Пусть больно, — выдохнул он, глядя на неё снизу вверх. — Марина, я идиот. Мама твоя,она была у меня. Она всё рассказала. Про двойню.

Он потянулся к её рукам, но она спрятала их за спину. В её глазах наконец-то блеснули слезы — злые, горькие.

— Мама рассказала? То есть сам ты не мог мне поверить? Ты увидел меня и сразу решил, что я, что я такая, как все те, от кого вы там закрываетесь броней? Ты даже не спросил, Макс! Ты просто ушел!

— Я испугался, — честно сказал он, и это признание далось ему труднее, чем любой приказ. — Там,всё просто. А здесь я увидел тебя, увидел живот и я сломался. Я решил, что пока я гнил в подвалах, я стал тебе не нужен. Что ты нашла кого-то целого. Прости меня, если сможешь. Я не прошу меня сразу впускать. Просто знай, я теперь никуда не уйду. Я буду сидеть под твоей дверью, если надо.

Марина смотрела на него — огромного, израненного, стоящего перед ней на коленях с абсолютно разбитым видом. Вся её обида, начала таять, натыкаясь на его искреннее отчаяние.

— Макс, встань, — уже мягче попросила она. — У тебя кровь через бинт проступает. Ты же швы разорвешь.

— Плевать на швы, — он всё-таки поймал её руку и прижал к своим губам. — Марина, я люблю тебя. Я там, под обстрелами, только этим и выжил. Не прогоняй меня из-за моей тупости.

Марина всхлипнула и, не выдержав, опустилась перед ним на корточки, обхватывая его лицо ладонями. Она прижалась своим лбом к его.

— Ты такой дурак, Волков.Ну какой же ты дурак.

— Знаю, — прошептал он, закрывая глаза и вдыхая её запах. — Самый большой дурак в твоей практике.

Он осторожно, почти невесомо, положил ладонь на её живот. Он замер, чувствуя под пальцами тепло и жизнь. И в этот момент один из малышей внутри отчетливо толкнул его в ладонь. Макс вздрогнул, его глаза расширились.

— Чувствуешь? — прошептала Марина, улыбаясь сквозь слезы. — Это они с тобой здороваются. Папа вернулся.

Макс прижался губами к её животу, и по его щеке, прямо по глубокому шраму, скатилась одинокая слеза.

— Я вернулся, пацаны, — пробормотал он. — Теперь я за вас воюю. С этой минуты — только за вас.

В эту ночь в их квартире не было войн. Было только долгое, шепотное прощение и обещание, что больше ни одна дверь не закроется между ними без слов.

Диму привезли от бабушки в воскресенье. Марина нервничала так, будто ей предстояла сложнейшая операция. Макс сидел на кухне, вычищенный, в свежей футболке, напряженный, как перед парадом.

Когда четырехлетний Дима зашел в квартиру и увидел в прихожей чужие огромные берцы, он замер. А потом увидел Макса.

— Ты— Дима вытаращил глаза. — Ты настоящий солдат?

Макс медленно присел на корточки, стараясь, чтобы его трость не выглядела угрожающе.

— Капитан Волков, — серьезно представился он. — А ты, получается, Дмитрий? Слышал, ты тут за главного был, пока я в командировке задержался.

Дима подошел ближе, завороженно глядя на шрамы и армейские часы на запястье Макса.

— А у тебя танк есть?

— Танка нет, — честно ответил Макс. — Зато есть вот это.

Он достал из кармана свой запасной шеврон .

— Носи. Теперь ты в моем подразделении.

К вечеру они уже вместе строили из конструктора укрепленный район, а Марина, наблюдая за ними из дверного проема, впервые почувствовала, что её спина наконец-то прикрыта каменной стеной.

Макс настоял на переезде к нему через две недели.

— У меня квартира больше, и парк рядом, — отрезал он. — И мне нужно видеть вас каждую минуту. Я три месяца смотрел в серый потолок госпиталя и представлял, как ты пьешь чай на моей кухне.

Переезд был суматошным. Макс, несмотря на хромоту, сам таскал коробки, рыча на Марину каждый раз, когда она пыталась поднять что-то тяжелее чайника. Он переоборудовал одну из комнат под детскую с такой тщательностью, будто готовил штаб к обороне: лучшие кроватки, увлажнитель воздуха, мягкое покрытие.

Работа для Марины стала испытанием. Живот тянул, ноги отекали, но она не сдавалась. Макс заезжал за ней после каждой смены. Он стоял у входа в перинатальный центр — высокий, суровый, с тростью, — и врачи-коллеги, включая притихшего Андрея Викторовича, провожали их взглядами. Ни у кого больше не возникало вопросов.

Это случилось в начале октября . До срока оставалось еще три недели, но двойня решила иначе.

Макс спал чутко — привычка. Когда Марина среди ночи резко села на кровати и глухо охнула, он был на ногах через секунду.

— Началось? — его голос был абсолютно спокойным, включился режим боевая тревога.

— Воды, Макс. Рано же еще.— Марина схватилась за живот. Боль накрыла первой мощной волной.

Он быстро натянул одежду, подхватил заранее собранную сумку и помог Марине встать.

Максим вез её по ночной Москве, нарушая всё, что можно было нарушить. Марина сжимала его руку так, что на коже оставались следы.

— Дыши, Марина — шептал он, вжимая педаль в пол.

Когда её увозили на каталке в лифт, Макс успел перехватить её руку и прижать к своим губам.

— Я никуда не уйду. Я буду прямо здесь, за дверью. Слышишь?

Он просидел в коридоре пять часов. Он не чувствовал боли в ноге, не хотел пить. Он просто смотрел на дверь операционной, сжимая в кулаке свой жетон.

Когда дверь наконец открылась, и вышел акушер, стягивая маску, Макс вскочил.

— Ну?

— Два мальчика . 2400 и 2600. Мама — герой, отдыхает.

Макс прислонился спиной к стене и медленно сполз по ней на пол. Он закрыл глаза, и впервые за долгие годы по его лицу текли слезы абсолютного, мирного счастья.

Через час его пустили в палату. Марина лежала под капельницей, бледная, но с сияющими глазами. По бокам в прозрачных кювезах сопели два крошечных, сморщенных малыша.

Макс подошел к ней, поцеловал в мокрый от пота лоб и посмотрел на сыновей.

— Ну что, бойцы.— прошептал он. — Добро пожаловать.

Марина взяла его за руку, переплетая свои пальцы с его — грубыми, шрамированными, но самыми нежными на свете.

— Мы справились?

— Мы только начали, Марина. Мы только начали.

Сентябрь в Севастополе всегда пахнет остывающим камнем, спелым инжиром и солью. Казачья бухта в этот час была абсолютно пустой — только мерный рокот прибоя и далекие огни маяка на мысе Херсонес.

Они оставили детей с Еленой Николаевной в снятом домике у самого берега. Дима и практически годовалые близнецы спали под шум волн, а Макс и Марина ушли туда, где берег становился диким и скалистым.

Он держал Марину за руку, и их пальцы были переплетены так крепко, словно они всё еще боялись потерять друг друга в толпе.

— Ты помнишь, как я пришел к тебе в первый раз? — тихо спросил Макс, когда они вышли на кромку воды. — Пьяный, с этим дурацким желанием просто забыться.

Марина улыбнулась, прислоняясь головой к его плечу. На ней был легкий сарафан, который ветер прижимал к ногам.

— Я помню, как ты смотрел на меня. Как будто я была твоей последней надеждой на спасение. Ты тогда был похож на раненого зверя, Макс.

Он остановился, разворачивая её к себе. В лунном свете его шрамы казались серебряными нитями на загорелой коже.

— Знаешь, там, под Купянском, когда накрыло, я ведь не о жизни жалел. Я жалел, что не успел сказать тебе самое важное. Что я никогда никого не ждал,так как тебя.

Марина коснулась пальцами его губ.

— Ты сказал это делом, Капитан Волков. Ты вернулся. Это — самое главное люблю в моей жизни.

Она начала медленно расстегивать пуговицы на его рубашке, а он стянул с её плеч лямки сарафана. Ткань опала к ногам, оставив их нагими перед лицом ночного моря.

Вода была парной, густой. Они зашли в море по пояс. Волна мягко ударила в спину, толкая их друг к другу. Макс подхватил Марину под бедра, и она привычно обхватила его ногами, прижимаясь всем телом к его горячей груди.

Секс в море был тягучим и глубоким. Соленая вода обволакивала их тела, стирая границы. Макс входил в неё медленно, а Марина закидывала голову назад, глядя в бездонное крымское небо. В этом ритме не было спешки — только бесконечная нежность и осознание того, что они выстояли.

Каждый его толчок отдавался во всем теле сладостной болью и радостью. Марина впивалась пальцами в его плечи, чувствуя твердость мышц и силу, которая теперь принадлежала только ей. В какой-то момент волна накрыла их с головой, и они вынырнули, смеясь и жадно хватая ртами воздух, полные жизни и желания.

— Мы ведь выжили, Марина, — прошептал он ей в самое ухо. — Настоящее чудо.

— Мы не просто выжили, Макс, — она поцеловала его в шрам на щеке. — Мы победили.

Они вышли на берег, когда небо на востоке начало едва заметно светлеть. Макс накинул на её плечи свою рубашку. На его груди, на тонкой цепочке, блестел тот самый жетон, который теперь был не символом войны, а символом их общей памяти.

Они возвращались к дому, где их ждали трое сыновей и целая жизнь впереди. Жизнь, которую они отвоевали у судьбы.