Двенадцать. Том I: Энхиридион (джен)

«Порой свет безумного героизма ярче теней мудрой скрытности»

— Что значит — ты не знаешь? — голос её взвился, словно лютая пурга. — Неблагодарный мальчишка! Как у тебя только хватило дерзости сказать мне такое?! Чем ты думал, Опрометис, когда позволил ей выйти наружу?!

— Простите, госпожа Наставница… я не думал… — пробормотал юнец.

— Именно, — отрезала Сианэль, — в этом весь ты. Ты никогда не думаешь. Понимаешь ли ты, что только что упустил не просто важнейшую фигуру, но и шанс на спасение целого мира? Мира, Опрометис! — последнее слово прозвучало так, словно она кидала в него камень.

Он сжался, будто пытался раствориться в стене крохотной каморки. Книги валялись на полу, пергаменты слоились под ногами, а на ковре растекалась огромная клякса чернил — как черная луна после дурного предзнаменования. Над всем этим хаосом возвышалась Сианэль — прямая, сверкающая гневом, и казалось, что тонкие линзы её очков-половинок вот-вот треснут, будто лед под поступью колосса.

— Я не знал, что она уйдёт с кем-то, — едва слышно выдохнул Опрометис. — Мне просто показалось, что она хочет… прогуляться.

— Прогуляться, — передразнила Сианэль так ядовито, что уста её искривились. — Он думал, видите ли. Я уже отправила сообщение, что Миа здесь и в безопасности. Как же я теперь Червиду в глаза смотреть буду? — она резко вскинула руки. — Придушила бы тебя на месте, да упаси меня Демиург от греха.

Она развернулась, и тяжёлый край плаща хлестнул мальчишку по щеке, словно ставя печать её раздражения. Сианэль рухнула в кресло; оно вздохнуло под ней, как напуганный зверёк.

— Немедленно пойдёшь и напишешь письма — всем, до единого, — произнесла она сквозь зубы. — Мы не можем потерять её. Она уже может быть в опасности — в такой, о которой сама и не подозревает. — женщина подняла со стола мятый листок, оставленный Мией. — И выясни, кто такой этот… Триол. Говорят, где-то бродит сумасшедший алхимик. И клянусь… если Миа сейчас с ним, я…

Она резко умолкла, будто сама испугалась завершения собственной мысли, и рывком поднялась. Опрометис рефлекторно согнулся ещё ниже.

— Всем, то есть…

— Всем — значит всем, тупица! Не испытывай моего терпения!

— Простите, госпожа Наставница! Сию же секунду! — Опрометис метнулся к двери, обхватив охапку пергаментов и чернильницу, которая угрожающе булькнула. — Я… я свяжусь с Махом. Только пожалуйста… не тревожьтесь так.

— Прочь с глаз моих! — рявкнула Сианэль.

Но первой вышла она сама — стремительно, хлестко, так что каблуки её стучали по коридору, как бы отмеряя время, оставшееся до беды.

Годы поисков. Бессонные недели. Бесконечная тревога. Всё это давно сплавилось для Сианэль в единый плотный ком — тяжёлый, как свинец, и давящий на плечи с той самой юности, когда она впервые поняла, что её путь будет состоять из потерь.

Демиург свидетель, она всегда была верна долгу. Всегда следовала плану — и своему, и отцовскому. Но как же она устала. С тех пор как осталась одна, после того как отец, мудрый и строгий, шагнул в Мирклуат, Сианэль не знала ни капли света. Ни искры надежды.

А когда единственный, блеклый луч наконец коснулся её, указав путь — хрупкий, но настоящий — его тут же растоптал малолетний, беспечно-раздолбайский поступок мальчишки, который никогда не думает о последствиях.

Ей был нужен совет. Жёсткий. Отрезвляющий. Иначе…

Сианэль покинула дом и направилась к Книгохранилищу. Дрожащими пальцами она нашла на связке нужный ключ, отперла ворота третьего яруса и шагнула внутрь — в мрачную обитель профессора Мороксиса.

И Мороксис уже ждал её.

Не успела она ступить в тёмный проход, как воздух вокруг наэлектризовался, и в голове раздался хриплый, размеренный голос:

— Ты снова в смятении, Сианэль. Что случилось?

Она ничего не ответила, двигаясь меж стеллажей, как между стоящими по стойке смирно стражами прошлого.

— Жалостью к себе ты не исправишь своих ошибок, — продолжил голос. — Ты уже проходила через это. Но раз за разом возвращаешься назад.

Она вышла в центр яруса. Там, как пульс сердца мёртвого бога, мерцал алый кристалл. Но самого профессора нигде не было видно.

Сианэль бессильно опустилась на колени и скрыла лицо в ладонях.

— Я потеряла её, — выдохнула она. — Потеряла, профессор… И Миа, и книга… Они просто исчезли, как первый снег: блеснули — и растаяли, не успев коснуться ещё тёплой земли. — Она подняла глаза, блестящие от слёз. — Я больше не могу. Двадцать пять лет… и всё исчезло в одно мгновение.

— Страдание — одна из основ нашего бытия, Сианэль, — голос Мороксиса выровнялся, стал плотнее, почти заботливым. — Порой лишь прошедшие через боль достигают цели. Тебе придётся продолжить путь.

— Как?! — взорвалась она. — Я только что лишилась всего! Мимолётное счастье — и за ним мгновенно приходит вековое горе. Я чувствую, как моё сознание угасает. Я схожу с ума! — Она схватила себя за волосы, будто пыталась вытрясти из головы собственные мысли. — Оно возвращается… Это чувство. Это… оно. Оно снова проникает в мою голову, профессор. Я не могу его контролировать!

— Так позволь этому случиться.

— Нет! Я боюсь. Боюсь увидеть то, что произойдёт.

— Настолько боишься, что согласна потерять рассудок, лишь бы пребывать в блаженном неведении?

— Я… не знаю…

Кристалл вспыхнул, заискрил, и из света поднялась высокая, сутулая, призрачная фигура Мороксиса — словно коряга старого дерева, обретшая форму мудреца.

— Девочка будет страдать, — сказал он мягко, но страшно. — Она познает ужасы, которых не знали ни ты, ни я. Мы все варимся в одном котле отчаяния и рано или поздно выйдем наружу. Но какими выйдем — зависит лишь от нас самих. — тонкая, переплетённая алыми разрядами, рука потянулась к лицу женщины, но не коснулась. — Если ты позволишь ей узреть то, что ребёнку не положено видеть… ты будешь страдать в сто крат сильнее. И душа твоя будет искалечена навеки. Я познал это сам. Но хочешь ли познать и ты?

Её сердце охватил ледяной, цепкий ужас. Сианэль отпрянула, вскочила на ноги.

— Нет. Нет, я не хочу.

— Тогда не осмеливайся жаловаться на муки, которые ничтожны перед муками других, — прохрипел Мороксис. — Моя участь хуже смерти, но мне ли не знать, что больше всех страдают живые.

Его силуэт начал искажаться, словно растворяясь в воздухе. Тьма потянула его обратно в кристалл.

— Иди… — его голос стал слабым, расползающимся. — Иди и верни своё счастье, Сианэль… страдай ради счастья других… не дай светочу угаснуть... Иди...

С последним шёпотом профессор исчез, а кристалл побледнел, словно выдохся.

Сианэль, из последних сил удерживая себя от того, чтобы коснуться зовущей поверхности кристалла, развернулась и почти бегом бросилась прочь с третьего яруса. Словно ещё мгновение, и она совершит непоправимое.

Голова ныла так, словно что-то острое рвалось изнутри. Виски пульсировали, глаза жгло рассеянным, неясным свечением по ту сторону век. Надо было терпеть. Терпеть так же, как она терпела прежде.

Заперев ворота, Сианэль опустилась прямо на каменные ступени. Холод приятно обжёг ладони, возвращая телу чёткость.

Вдох.

Сознание постепенно разглаживалось, будто с него сдували помятые страницы. Гул сердца в ушах стал тише, и мир перестал шататься.

Выдох.

Пульсирующая боль в голове ослабла, свет за закрытыми веками померк до едва заметного отблеска.

Вдох.

Сердце нашло свой обычный ритм — строгий, ровный, как шаги стражника. Мысли начали выстраиваться в знакомые ряды.

Выдох.

Сианэль распахнула глаза и медленно поднялась. Она выдержала. Переломила. Снова одержала верх над сгустившейся внутри тьмой.

Её лицо снова обрело холодную отчётливость, будто выточено из мрамора. Глаза чуть сузились от усталости, но в их глубине полыхала стальная ясность. Дыхание стало тихим, почти невесомым.

Сианэль решительно поднялась по лестнице — шаги её были уверенными, быстрыми. Не оглянувшись, она скрылась за дверью дома, оставив позади тень, что так жадно тянулась в противоположную сторону, указывая на нижний ярус Верховного Книгохранилища.

Поднявшись по лестнице, Сианэль мельком взглянула на Опрометиса. Тот, высунув кончик языка от напряжения, судорожно пытался составлять сразу несколько писем, путаясь в пергаментах и чернильных кляксах. Затем её взгляд скользнул дальше — к Кадильнице Эрмоны.

Она закрыла глаза.

Прямо сейчас, в самой глубине души, Сианэль хотела бы воспользоваться силой, что дремала внутри древнего артефакта. Одного её прикосновения, быть может, хватило бы, чтобы уберечь каждого в Лабиринте. Остановить экспансию Тьмы. Вернуть миру…

Но воспоминания оказались сильнее искушения. Страшные картины прошлого — те самые моменты, когда сила Кадильницы могла понадобиться больше всего — вставали перед ней, словно живые, и отталкивали прочь от этого решения.

…если использовать её сейчас, то ради чего тогда была пролита вся эта кровь? Ради чего она столько раз заставляла себя ждать, терпеть, откладывать? Неужели жизни стольких стоили жизни одной девочки и владения нелепой книгой?

Сианэль резко отвернулась от Кадильницы и обняла себя за плечи, словно пытаясь удержаться на краю бездны.

Нет. Ещё слишком рано.

Если она позволит слабости управлять собой, всё окажется напрасным. И тогда уже ничто не остановит гибель мира.

Она снова посмотрела на Опрометиса. Хотела извиниться — за резкость, за страх, за несправедливость, — но слова застряли в горле тяжёлым комом. Вместо этого Сианэль коснулась ладонью стены рядом с комнатой, где гостила Миа, и прошептала:

— Эмальтация.

Стена дрогнула и бесшумно раскрылась, словно дверь, явив взору крохотное святилище. Длинный серо-синий ковёр тянулся к небольшому алтарю в глубине комнаты.

Сианэль вошла внутрь и взмахнула рукой. Свечи вдоль стен вспыхнули рыжим пламенем, отбрасывая мягкие, живые тени. На алтаре тихо блеснула золотая статуэтка Демиурга.

Она опустилась на колени, сложила ладони навстречу друг другу — так, что они напоминали раскрытый глаз, — прижала их к груди и закрыла глаза.

Молитва не требовала слов. Только тишины.

* * *

Тьма, словно чёрный вулканический дым, клубилась на улицах всеми забытого Кострища. Тьмой этой были кромешники-элитоны, что заполняли город, как незваные мысли перед сном: в переулках, на площадях, во дворах, откуда раньше доносился лишь стук посуды да вечерние споры соседей — они были повсюду. Каждая тень скрывала жуткий силуэт чего-то, что раньше было кем-то знакомым. Кем-то живым.

Час редко проходил без сцены. Стоило только кромешнику схватить очередного ребёнка за запястье — и город взрывался. Кричали родители, вмешивались соседи, кто-то звал на помощь, кто-то проклинал закон, а сам ребёнок, бледный и перепуганный, дёргался и рыдал, не понимая, в чём именно он уже успел провиниться перед этим миром. Всё это разыгрывалось так часто, что начинало походить на дурную традицию.

Арцци наблюдал за происходящим уже третий день подряд. И с каждым подобным часом тревога в нём росла, словно растущая на закате тень. Но тревожился он не о собственной участи — к ней он давно относился с осторожным равнодушием. И не о участи Айлы и Лэй, не даже о участи собственных родителей. Его пугала участь самого Кострища.

Всего пять лет назад город был другим. Неспокойным — да, тревожным — безусловно, но всё же живым и своим. Кромешники тогда не разгуливали с оружием наперевес и уж точно не позволяли себе заглядывать прохожим в глаза, словно примеряясь к ним. Теперь же Кострище просыпалось в кошмаре и засыпало в нём же.

По утрам кромешники караулили костричан у порогов. Днём они врывались в храмы, классы и таверны — напоминая, что нигде больше нет безопасного места. Вечером, кромешники шли по пятам за детьми, а по ночам заглядывали к ним в окна, сверкая своими мёртвыми немигающими глазами.

Но хуже всего было смотреть на родителей.

С того вечера, когда он и близняшки спрятались под грубо сколоченным навесом на портике ратуши, взрослые не находили себе места. Несколько раз Арцци, Айла и Лэй просыпались под плач собственных матерей, резких, надломленных, наполненных бессилием и болью. Но Арцци знал: стоит им лишь выйти и сказать, что всё в порядке, что они живы, — и этот кошмар хотя бы на миг отступит. Но риск был слишком велик. Если их поймают, то все будет кончено.

Кромешники-элитоны будто нарочно стерегли именно их дома, словно знали наверняка, что дети попытаются вернутся. А родители продолжали искать. Бродили по улицам с сорванными голосами, цеплялись за каждого встречного с мольбами о помощи, ввязывались в драки с кромешниками — отчаянные, заведомо проигранные. Однажды мать близняшек Майра почти сорвалась в истерике и рванулась к тоннелям Лабиринта, не в силах выдержать потерю дочерей. Её удержали — чужие, но не безразличные руки, оказавшиеся вдруг единственным барьером между ней и бездной.

Именно в эти мгновения Арцци по-настоящему понимал, какого сейчас Мии. Понимал, что значит исчезнуть без следа. Быть живым — и всё равно потерянным. Видеть, как день за днём у тех, кто любит тебя больше жизни, медленно опускаются руки, принимая невозможное как неизбежное.

Сколько слёз было выплакано за эти три дня. Сколько ужасов успело пустить корни в головах друзей. И сколько ещё им предстоит слушать плач своих матерей, прежде чем осмелиться выйти на свет и позволить миру снова убедиться, что они всё ещё существуют.

— Арцци… Арцци, ты чего? — тихо позвала Айла.

Голос у неё был слабый, будто она только что вынырнула из тяжёлого сна. Усталость в её глазах стояла мутной пеленой, не желая рассеиваться.

Мальчишка, до этого сидевший на самом краю деревянного навеса — так, словно ещё миг, и он сорвётся с крыши, — обернулся.

— Всё в порядке, Айла. — сказал он ровно, слишком ровно. — Жду подходящий момент для вылазки.

— Червида всё ещё нет?

— Нет.

Айла медленно выдохнула. Она осторожно приобняла спящую Лэй, словно боялась потревожить не сон — хрупкое равновесие мира, — и после паузы спросила:

— Ты понял, что это за список? Тот, что ты вынес из ратуши?

— Нет. И не собираюсь.

— Почему?

— Потому что мне страшно, ясно? — Арцци сорвался внезапно, будто давно держал эти слова под замком. — Мне страшно верить в то, что я там увидел. У нас и так есть доказательство, что Мию пытались убить. А если этот список — ещё одно доказательство… — он замолчал, сглотнул. — Я не хочу в это верить.

Он спрыгнул с навеса, доски глухо откликнулись, и вытащил из кармана пожелтевший, истёртый пергамент.

— Бургомистр не просто так пересчитывал всех детей города. Помнишь, я рассказывал вам, что видел, как мою сестру похитил Мастер Лабиринта? — Арцци поднял глаза. — Её имя вычеркнуто из списка. Как и имена всех детей, что исчезли за последние пять лет.

— Подожди… — Айла побледнела. — Ты хочешь сказать, что…

— Они похищали детей! — вырвалось у него. — Эти трижды проклятые исчадия тьмы! Они — корень зла, который медленно убивает наш дом! — голос дрогнул. — Они отняли у меня сестру…

Он скомкал список и швырнул его прочь, будто надеялся вместе с пергаментом избавиться и от правды.

— Я не знаю, что делать.

Айла медленно поднялась, наклонилась и подняла с холодного каменного пола смятый пергамент.

— Нет, ты знаешь, — прошептала она. — Просто хочешь, чтобы я тебя остановила.

Арцци обернулся. За стёклами очков его глаза заблестели, а дыхание на миг сбилось, будто слова Айлы ударили точнее любого крика.

— В каком смысле?..

— В самом прямом. — Она говорила тихо, но голос больше не дрожал. — Я тоже не могу больше смотреть на то, что происходит с городом. И Лэй — тоже. Вчера, пока ты был на вылазке, мы решили, что больше не станем тебя удерживать.

Айла на секунду замолчала и прижала смятый пергамент к груди, будто старалась удержать не бумагу — собственное решение.

— Если мы продолжим бояться, — продолжила она, — то погубим не только себя. Мы погубим и родителей, и всё что нам дорого.

— Айла, но…

— Нет. Никаких «но», Арцци. — Она покачала головой. — Да, это опасно. Да, нас могут покалечить или убить. И всё равно мы больше не можем ждать. Ты сам говорил нам об этом, помнишь? — Айла посмотрела ему прямо в глаза. — Возможно, именно сегодня решится судьба Кострища… и судьба Мии.

Эти слова обожгли сильнее пощёчины. Арцци почувствовал, как пылают щёки — от стыда. Он снова позволил себе роскошь эгоизма. Снова попытался спрятаться от ответственности, как будто имел на это право после всего, что пережил. Он опустил взгляд, чтобы Айла не увидела слёз, но и она сама с трудом их сдерживала.

Айла молча протянула ему развёрнутый пергамент и вернулась к мирно спящей Лэй, словно давая Арцци время остаться наедине с выбором.

Он в который раз прочёл имя давно потерянной сестры. Затем — имена пропавших детей. А после — те, что ещё оставались в списке. Те, у кого всё ещё была надежда дожить до завтрашнего дня.

Сложив пергамент пополам, Арцци поправил очки и, с той самой уверенностью, которую считал давно утраченной, тихо сказал:

— Похоже, пора снова совершить нечто безумное.

* * *

— …Нет!

— Это приказ!

— Я сказала — нет! — рявкнула Вивзиан. — Только попробуйте сделать ещё шаг, и я так вас огрею, что никакая Тьма в свои объятия не примет!

Она стояла у входа в библиотеку, широко расставив ноги и сжимая в руке тяжёлую чугунную сковороду — оружие столь же нелепое, сколь и пугающе убедительное. Перед ней теснилась толпа элитонов, а во главе — Бритт. Каждый раз, когда кто-нибудь из кромешников решался податься вперёд, Вивзиан отвечала коротким, отточенным взмахом руки, и очередной служитель закона отправлялся в унизительное и болезненное знакомство с каменной мостовой.

— Ты, похоже, окончательно забыла, кто ты, а кто я, Светлая! — рявкнул Бритт, тыча чёрным пальцем в значок капитана.

— О, я прекрасно помню, кто я, — отчеканила Вивзиан. — А вот кто ты такой, дайротово отродье, не известно даже тебе самому.

Она замахнулась, не колеблясь. Бритт чуть отпрянул, но страха не показал — лишь его бледно‑жёлтый глаз на миг сверкнул из-под бинтов отвратительного, выцветшего цвета.

— По приказу Господина Бургомистра, — процедил он, — эта библиотека переходит в собственность городской администрации, и я, как официальное лицо, представляющее…

— …интересы распоследней сволочи этого города, — перебила Вивзиан, скрестив руки. — Пришёл делать за него грязную работу? Если Бургомистр хочет эту библиотеку — пусть явится сам и заберёт. Напоминаю: наследницей является Миа. А ты всего лишь её нерадивый опекун. И то — временный, до совершеннолетия.

Рот Бритта наполнился чёрной, вязкой желчью. Он шагнул к ней вплотную и, шипя, выдавил:

— Твоя драгоценная Миа уже две недели как сдохла.

Слова едва успели сорваться с его губ, как перед самым его лицом выросла сковорода. Бритт успел перехватить её с кривой ухмылкой — и тут же получил сокрушительный удар кулаком промеж глаз. Он взвизгнул и согнулся пополам, выплёвывая что-то нечленораздельное.

— Сдохла, говоришь? — холодно произнесла Вивзиан. — Прекрасно. Значит, теперь меня ничто не удержит от того, чтобы отправить тебя следом.

Она подняла сковороду, прицеливаясь ему прямо в хребет, — и в этот миг раздался знакомый, хриплый голос:

— Вивзиан!

Она застыла.

У входа стоял Червид — а рядом с ним, словно дурное предзнаменование, и сам Бургомистр.

Бритт рывком вскочил, будто его подбросила невидимая пружина, и выхватил сковороду из рук Вивзиан. Кромешники сомкнулись вокруг неё плотным, шуршащим кольцом, однако даже оставшись без оружия, она встретила их с вызывающей решимостью — сжала кулак и пригрозила так, словно этого было более чем достаточно. Пробормотав нечто неразборчивое, скорее похожее на старое проклятие, Вивзиан медленно, с опасной неторопливостью, перевела взгляд на Бургомистра и, скрипнув зубами, процедила:

— А этот что сюда явился? — она усмехнулась. — Что, не сидится во «дворце», Господин Бургомистр? Прогуляться изволите?

— А почему бы и не прогуляться в такой промозглый день, госпожа Брантгерд? — ядовито улыбнулся Бургомистр. — Судя по всему, вы сегодня в приподнятом расположении духа. Полагаю, таверна продолжит работу в штатном режиме? Без… — он сделал едва заметную паузу, — …этих ваших пьяных истерик.

Вивзиан вспыхнула и резко нахмурилась, но Червид, прищёлкнув клешнёй, едва заметно покачал головой, возвращая её к здравому смыслу.

— Что ж, гуляйте, — холодно сказала она. — Но впредь не присылайте за чужим имуществом этих отвратительных тварей, которые не ценят ничего, кроме дешёвого пойла.

Она резко ткнула большим пальцем себе за спину — жест вышел грубым и недвусмысленным, — и в ответ из тесного круга поднялся раздражённый шквал шипений и хриплых, недовольных звуков, будто сама тьма возмущённо зашевелилась.

— И с какой, позвольте спросить, стати вы вообще решили прибрать к рукам библиотеку? — Вивзиан криво усмехнулась. — Сомневаюсь, что столь «значительной» персоне, как вы, внезапно пришло в голову тратить драгоценное время на пыльные книги простых смертных.

— Она не приносит прибыли, госпожа Брантгерд. — Бургомистр пожал плечами с притворной печалью. — Как, впрочем, и ваша таверна. Юная, очаровательная Миандра до сих пор не найдена, а значит, в библиотеке попросту некому работать.

Его алые глаза сверкнули. И без того широкая улыбка растянулась почти вдвое.

— А если здание пустует, оно переходит в собственность администрации города. Таков закон.

— Закон… — Вивзиан выплюнула это слово, будто оно было горьким. — А, по-вашему, законно хватать невинных детей на улицах?

— Мы ищем нарушителей, — невозмутимо ответил Бургомистр. — Моя работа поддерживать порядок в этом богами забытом городишке.

— Ах да, порядок. — Вивзиан усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Тот самый порядок, из-за которого по городу шныряют одни преступники да отверженные? И скажите на милость, что вы намерены делать с нарушителями, Господин Порядок-на-улицах-Кострища? — она прищурилась. — Бить их? Запугивать? Убивать?

Она говорила всё тише, но каждое слово било точнее удара.

— Вешать все грехи мира на детей — дело нехитрое. Куда сложнее заглянуть в собственную тьму. Я вижу тебя насквозь, мордоворот в цилиндре. В твоих речах нет ни крупицы правды — одна лишь ложь, густая, как сажа.

Вивзиан сделала шаг вперёд.

— Что ты так уставился на меня своими жуткими глазищами? — прошипела она. — Отвечай.

Её голос был твёрд, но в нём уже звенела та опасная нота, после которой обычно начинается не разговор, а нечто куда менее цивилизованное.

Бургомистр ухмыльнулся.

— Господин Клицциар, будьте любезны, посвятите госпожу Брантгерд в суть происходящего. И постарайтесь не покидать пост, пока библиотека не будет опечатана, — произнёс он, обращаясь к Червиду и не сводя глаз с Вивзиан. — А вы, капитан, приступайте к работе. Библиотека должна быть закрыта и опечатана к началу следующего часа.

Он сказал это с той обманчивой лёгкостью, с какой обычно обсуждают погоду или цену на хлеб.

— Так точно, господин Бургомистр, — с плохо скрытым злорадством отозвался Бритт и нарочно толкнул Вивзиан плечом.

Бургомистр уже чиркнул спичкой, прикуривая папиросу, и неспешно двинулся дальше по улице. За ним тянулся запах табака и тяжёлое, липкое ощущение — будто здесь только что без свидетелей вынесли приговор.

Бритт подал знак. Элитоны с ленивой неотвратимостью двинулись к входу в библиотеку, протискиваясь внутрь и бросая на Вивзиан ехидные, почти торжествующие взгляды — такие, какими смотрят те, кто уверен: сегодня им позволено всё.

Червид шагнул к ней и понизил голос:

— Ты что тут устроила, Вивз?

— Акт сопротивления тому, что он называет законом, — ответила она, не отрывая взгляда от удаляющегося Бургомистра и от кромешников, заполнявших здание. — И что вообще значит «посвятить меня в происходящее»? Какую ещё мерзость этот конструктор лжи выдумал на сей раз?

Червид наклонился ближе, почти касаясь её плеча.

— Полчаса назад он признал Мию без вести пропавшей.

— Что?! — Вивзиан резко обернулась, но Червид успел перехватить её клешнёй и дёрнуть обратно.

— Не показывай, что знаешь хоть что-то, — почти прошипел он. — Это я подтолкнул его к такому решению. Нам нужно выиграть время.

— Время? — Вивзиан нахмурилась. — Каким образом арест имущества и признание Мии пропавшей помогут выиграть время? Это же бессмыслица.

— Я вчера видел Арцци, — перебил её Червид. — Похоже, он кого-то искал. Думаю — меня. Потому что два дня назад, когда я был у Бургомистра… он тоже был там. В кабинете. Под чарами невидимости.

Вивзиан раскрыла рот, но Червид не позволил ей вставить ни слова.

— Я не говорил тебе раньше, потому что за мной следят. Постоянно. Кажется, Бургомистр мне больше не доверяет, а Бритт и вовсе мечтает меня прикончить. Судя по всему, Арцци, Айла и Лэй что-то нашли в ратуше. Или почти нашли. Теперь они скрываются — а элитоны охотятся за ними.

— Но где же они? — прошептала Вивзиан. — Их уже третий день не могут найти. Майра три ночи подряд плачет, думая, что её дочерей утащили прямо из постелей.

— Не думай об этом, — жёстко сказал Червид. — И не говори Майре ни слова из того, что я тебе рассказал. Один неверный шаг — и мы покойники.

Он щёлкнул жвалами, будто ставя точку.

— А пока будь собой, хорошо? Сделай вид, что я тебя убедил: библиотека действительно подлежит передаче администрации. И… — он кивнул в сторону элитонов, — скажи этим негодяям что-нибудь эдакое. Ну, как ты умеешь.

Брови Вивзиан взметнулись вверх, но уже в следующий миг в её глазах вспыхнуло понимание. Она глубоко вдохнула — так, будто набирала воздух перед прыжком в холодную воду, — и вдруг во всю силу выкрикнула:

— Да как ты смеешь! Я тебе доверяла, а ты оказался одним из них! Одним из этих чудовищ! Предатель!

Ей стоило немалых усилий, чтобы не улыбнуться.

— Не хочу тебя больше видеть!

Червид едва заметно подмигнул ей — так, что это могло сойти за нервный тик.

Тогда Вивзиан шагнула к входу в библиотеку и сквозь стиснутые зубы процедила:

— Наслаждайтесь своей победой. Вы — самые жалкие из всех паразитов, что когда-либо ползали по этому миру. Клянусь, я не остановлюсь, пока не сотру с ваших ехидных, мерзких рож эти кривые улыбки. Вам это ещё зачтётся. Помяните моё слово.

Кромешники обернулись и зашипели — тихо, раздражённо, как потревоженный рой. Бритт тоже повернулся, и его жёлтый глаз вновь вспыхнул злым, нездоровым светом.

— Смотрю, ты напрашиваешься на пулю, снаг’ха, — прохрипел он. — Мне ничего не стоит прикончить тебя прямо здесь, в этом зале. А потом аккуратно расставить по полкам — между этими погаными книгами.

— Я уже трижды задавала тебе трёпку, Бритт, — усмехнулась Вивзиан. — Задам и в четвёртый.

Он ответил внезапно. Бритт взмахнул рукой и метнул в неё сковородой. Но едва та соскользнула с его чёрной ладони, как Вивзиан сорвалась с места и пулей вылетела из библиотеки.

— Схватить её! — взревел Бритт в унисон со звоном ударившей в стену сковородой.

Элитоны рванулись к выходу — и тут в дверях вдруг оказался Червид. Он нарочито загородил проход, с самым невинным видом разглядывая дверной косяк, словно именно сейчас тот показался ему чрезвычайно занимательным.

— Прочь с дороги, старик! — рявкнул Бритт, вскидывая ржавый пистоль.

— О, разумеется, разумеется, капитан Таульдорф, — засуетился Червид. — Но мне необходимо снять мерки с дверного проёма для последующего опечатывания, и…

Бритт слушать не стал. Он грубо оттолкнул старика и выскочил на улицу.

— Вы трое — в таверну! Остальные — прочесать район! — заорал он. — Эта светлая ответит за свои слова!

Кромешники-элитоны мгновенно опустошили библиотеку, растекаясь по улице, словно чёрная вода по трещинам мостовой — каждый с усердием исполнителя и без тени сомнений.

Червид же медленно поднялся с земли, отряхнул шляпу от дорожной пыли и, не торопясь, зашагал дальше по улице. Почти у самого её конца, укрывшись за порогом дома Таульдорфов, его ждала совершенно невозмутимая Вивзиан.

— Ну как? Достаточно я «была собой»? — завидев Червида, поинтересовалась Вивзиан.

— Даже слишком. Боюсь, теперь они от тебя не отстанут, — ответил он, с опаской оглядываясь по сторонам.

— Плевать, — отмахнулась она. — Пусть хоть всю таверну перевернут, а без боя я им не сдамся. — Она мельком коснулась взглядами пустой улицы. — Так что там по поводу детей?

Червид оглянулся, удостоверившись, что никто не видит, и, заведя Вивзиан за угол, продолжил:

— Я видел Арцци неподалёку от ратуши. Думаю, следует начать поиски оттуда.

— Прямо у входа в эту преисподнюю?

— Да. Забавно, что никто даже и не думает обыскивать самое очевидное место для сокрытия чего бы то ни было.

— А что дальше?

— Постараемся сделать всё возможное, чтобы Бургомистр не добрался до детей. Если им и в самом деле удалось что-то разузнать, то...

Старик резко замолчал. За стеной что‑то зашуршало. Не теряя времени, он высунулся и схватил клешнёй что-то чёрное.

Из угла вырвался визг, разнесшийся по всей улице. Червид разжал клешню — и перед ним закрутился Ёри, воющий от боли и обхватывающий свой хвост когтистыми лапами.

— Тьфу ты! — заворчал Червид, отмахиваясь от пайта. — Нашёл время подслушивать!

Но Ёри, словно сорвавшийся с цепи, метнулся на Червида и вцепился в его жвала, отчаянно пытаясь оторвать их. Червид в ответ ухватился клешнями за ручонки пайта, но тот завизжал только громче. Из окон стали выглядывать соседи. Кромешники, обыскивающие район, мгновенно среагировали и двинулись к источнику шума.

— Беги! — рявкнул Червид. — Они не должны тебя видеть! Постарайся не высовываться, я всё улажу!

Вивзиан кивнула и юркнула к дровянику, а оттуда быстро перебежала на соседнюю улицу.

Червид, наконец, сорвал с себя дворовика и отшвырнул его в сторону. Ёри фыркнул, взъерошил шерсть и демонстративно закопав воздух, будто хороня Червида заживо, сверкая изумрудными глазами, нырнул в щель под порогом.

Кромешники-элитоны уже были тут как тут.

— Что за шум, старик? — один из них, с усами растрёпанными, словно мокрая щётка, и с бледными, почти белыми глазами, насмешливо спросил. — Нашёл светлую?

— Нет, — проворчал старик, отряхиваясь. — Дворовик бешеный попался. Продолжайте поиски.

— Эй, а что ты тут вообще делаешь? — вмешался второй, с подбитым глазом. — Разве ты не должен опечатывать библиотеку?

— Истинное утверждение, — усмехнулся Червид. — Сразу видно, что ушами ты не хлопаешь.

Элитоны лишь сдержанно фыркнули. Им явно было не до смеха.

Старик прокашлялся и, приняв серьёзный тон, продолжил:

— Чтобы опечатать библиотеку, сперва нужны инструменты, господа элитоны. А инструменты где?

Элитоны переглянулись, словно пытаясь понять, говорил ли Червид всерьёз или просто издевается.

— В кладовой, верно, — не дожидаясь ответа, продолжил он. — Так что давайте, не филонить. Вам ещё перед капитаном отчитываться.

Усатый кромешник тихо выругался и направился обратно, внимательно поглядывая на стремительно закрывающих ставни соседей.

Кромешник с подбитым глазом уходить не спешил. Он ещё долго смотрел в спину Червиду, который лёгкой походкой направился к кладовой, прокручивая в клешне связку ключей. Но и он в конце концов развернулся и снова двинулся прочёсывать улицу в поисках дерзкой хозяйки таверны.

Проводив взглядом исчезающую в тенях фигуру друга, Вивзиан ещё несколько мгновений стояла неподвижно, словно проверяя, не последует ли за ней особо подозрительный элитон. Затем она двинулась вперёд, ступая осторожно, почти неслышно, скользя между заборами и притулившимися друг к другу домами, как тень, боящаяся собственной формы. Кромешники рыскали поблизости — Вивзиан чувствовала их скорее кожей, чем слухом, и от этого ощущение опасности становилось лишь острее.

Иногда на её пути возникали соседи — измождённые, взвинченные, с лицами, в которых тревога давно вытеснила сон. Они открывали рты, чтобы заговорить, пожаловаться, уцепиться за хоть какую-то надежду, но Вивзиан поднимала ладонь, и в этом жесте было столько безмолвной просьбы и власти, что слова застревали у них в горле. Кивок — и она уже шла дальше, оставляя за спиной чужие страхи, как разбросанные по дороге осколки.

Чем ближе становились стены атриума, тем реже попадались элитоны. Лишь изредка где-то далеко вспыхивал бледный огонёк фонаря — словно усталый глаз, моргнувший в темноте, — и тут же исчезал за чёрными громадами складов и амбаров.

Мысль о возвращении домой Вивзиан отбросила так же решительно, как стряхивают с плеча чужую руку. Она пересекала переулок за переулком, миновала храм, собственную таверну, школу, не позволяя себе даже замедлить шаг, и, наконец, оказалась у дома семьи Филинисс.

У двери стояли два элитона, неподвижные, будто вырезанные из ночи. А в окне виднелся силуэт Майры — сломленной, ссутулившейся, словно её сердце стало слишком тяжёлым для груди.

Вивзиан сжала пальцы. Как сильно ей хотелось сейчас войти, обнять Майру, сказать, что её дочери живы, что ещё немного, и они вернутся домой. Но в памяти всплыло предостережение Червида, и за ним — холодное знание о том, чем может закончиться один неверный шаг.

Она отвела взгляд, отыскала самый тёмный и, значит, самый безопасный путь к ратуше и растворилась в тенях, не оглядываясь.

* * *

— Она слишком часто суёт свой нос туда, куда не следует. Вечно сопротивляется. Вечно лезет в драки. От неё пора избавиться.

Бургомистр медленно втянул дым, позволяя папиросе тлеть между пальцами, и лишь затем лениво улыбнулся.

— Терпение, господин Таульдорф. Терпение — самая недооценённая из добродетелей. Сегодня она может казаться крепкой, даже вдохновлённой… но я более чем уверен: она сломается. Все ломаются. А когда это произойдёт, её героизм рассыплется в прах, словно сухая листва под сапогом.

Он выпустил тонкую струйку дыма.

— Она — последний тлеющий уголёк сопротивления Кострища. Остальные давно задушены под гнётом элитонов.

— А что насчёт Червида? — Бритт резко подался вперёд, упираясь ладонями в рассохшийся стол. Доски жалобно скрипнули. — Этот старый пень играет на две стороны! Он загородил мне проход своей тушей и дал светлой уйти!

Бургомистр чуть склонил голову, будто размышляя о чём-то совершенно постороннем.

— Возможно. Но он не должен знать, что мы раскусили его игру. Иначе старик сбросит маску и полезет в открытую. А я предпочитаю, чтобы враги верили в собственную безопасность как можно дольше.

— Я могу прикончить его прямо сейчас!

Бургомистр резко стукнул ладонью по столу.

— Не забывай своё место, приятель.

В комнате повисла тишина, густая, как застоявшийся дым. Бритт медленно выпрямился.

— Если твоя голова так же пуста, как панцирь этого старого жука, то стреляй во всех подряд, устраивай резню, вой на улицах, — продолжил Бургомистр почти ласково. — Покажи городу, какое ты чудовище. А потом умри забитый обезумевшей толпы.

Он наклонился вперёд, и его глаза блеснули жгучим светом.

— Этот город стал нашим не благодаря силе. А потому что я заслужил доверие. А потом захлопнул ловушку. Наша задача — сделать так, чтобы никто в Кострище даже не попытался её открыть, когда я доведу их до предела. Когда каждый житель станет кромешником... — он улыбнулся шире, и в его глазах блеснул маниакальный азарт, — …тогда Кострище наконец обретёт покой. Понимаешь?

— Да, господин Бургомистр, — протянул Бритт, обнажив зубы в кривом оскале. — Но один из элитонов видел, как Червид ошивался возле моего дома сразу после побега светлой. Это не случайность. Он явно что-то разнюхивал.

Бургомистр медленно кивнул.

— Тогда усилим слежку. И, полагаю, господину Клицциару придётся очень надолго утонуть в документах архива. Сделай всё, чтобы он показал своё истинное нутро, Бриттус. И если он всё же предатель...

Он поднял два пальца к виску и громко щёлкнул языком, подражая выстрелу.

Бритт ухмыльнулся шире.

— Вас понял, господин Бургомистр. Будет сделано.

Поклонившись, Бритт покинул кабинет Бургомистра. Затем быстро, почти нетерпеливо спускался по лестнице, и каждый его шаг отдавался глухим стуком, похожим на отсчёт чужого времени.

По пути он подзывал элитонов — коротким кивком, резким жестом, одним-двумя словами. Приказы звучали просто: найти Червида, если надо — схватить, но доставить в ратушу. Этого оказалось достаточно. Элитоны безмолвно вливались в его тень, как послушные продолжения одной воли.

Когда тяжёлая дверь ратуши распахнулась, Бритт вдохнул полной грудью. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие, но вместе с ним пришло и сладкое чувство власти. Он шагнул на площадь один, однако одиночество это было обманчивым: за его спиной стоял страх всего города. И в этом страхе Бритт чувствовал себя хозяином.

Меж тем, на портике, в тени навеса, притаились Айла и Лэй. Снизу площадь казалась живым, беспокойным организмом: кромешники мельтешили, сталкивались, расходились, словно тёмные насекомые.

Близняшки прижались друг к другу, будто так могли стать тише самой тишины, и зашептали в зачарованные пробки.

— Арцци… Бритт снова вышел на улицу. И ещё четверо элитонов разошлись в разные стороны. «Будь осторожен», —прошептала Айла, не отрывая взгляда от площади.

— И следи за крышами, — добавила Лэй. — Они снова осматривают город сверху.

Небольшая пауза, наполненная шорохами и далёкими голосами.

— Хорошо. Спасибо, девочки, — откликнулся Арцци так тихо, будто говорил самому воздуху. — Я возле бакалейной лавки. Несколько кромешников допрашивают господина Минхольда с дочерью. Дальше пройти не могу. Червида не видно?

Лэй медленно покачала головой, хотя знала, что Арцци этого не увидит.

— Нет. Но… кажется, я слышала, как элитоны что-то упоминали о нём, — осторожно сказала она.

— Тогда это может быть шанс, — прошептал Арцци. — Если элитоны поведут Червида к ратуше — сразу сообщите.

— Хорошо, — в один голос ответили близняшки.

— Удачи, — добавила Айла.

И снова над городом повисла напряжённая тишина, словно само Кострище затаило дыхание.

Арцци опустился на корточки и осторожно выглянул из-за угла бакалеи, стараясь слиться со стеной, словно был всего лишь трещиной в камне.

Господин Марлок Минхольд стоял перед тремя кромешниками с таким видом, будто принимал запоздалых покупателей, а не маргиналов, способных в любой миг превратить разговор в избиение. Его спина была прямой, руки спокойно сложены перед собой, а голос — ровным и сухим.

— И с какой же стати, позвольте поинтересоваться, уважаемые, — произнёс он, — вы требуете у меня ключи от школы?

Один из элитонов нетерпеливо переступил с ноги на ногу. Второй откровенно разглядывал Нитэль — так, будто она была вещью на прилавке, а не живым существом. Девушка ответила ему холодным, почти вызывающим взглядом.

— Ключи принадлежат мне и моей семье, — продолжал Марлок. — Получить их может либо капитан элитонов при наличии соответствующего документа, либо господин Бургомистр. Разумеется, тоже при наличии документа, заверенного печатью.

— Ты нам мозги своими бумажками не крути, — прошипел элитон. — В школе могут прятаться нарушители порядка.

Марлок слегка склонил голову, будто обдумывая услышанное.

— В таком случае именно я обязан подать заявление в надлежащие органы, — ответил он всё тем же невозмутимым тоном. — После подтверждения заявки вы получите право осмотреть здание и, при необходимости, произвести арест.

— Чего? — буркнул кромешник, не сводя глаз с Нитэль.

Нитэль шагнула вперёд.

— Без документов вам кукиш, а не ключи.

Она бесцеремонно протиснулась между элитонами и скрылась в бакалее.

Марлок позволил себе едва заметную улыбку.

— «Кукиш» означает, что вы ничего не получите, господа. Хорошего вам дня.

Он развернулся и вошёл следом за дочерью.

Кромешники ещё с минуту топтались у входа, переглядываясь и явно решая, стоит ли лезть дальше. Затем, один за другим, они нехотя разошлись.

Арцци медленно выдохнул, только теперь осознав, что всё это время почти не дышал.

Покинув своё укрытие, Арцци решился и шагнул к лавке. Мысль была простой и отчаянной одновременно: сейчас именно учителя показались ему единственными взрослыми, которым ещё можно доверять.

Он поднялся по скрипучим ступенькам и заглянул в маленькое оконце на двери. Внутри Минхольды о чём-то шептались с владелицей лавки — так тихо, словно каждое слово могло обернуться бедой, если вырвется наружу.

Арцци осторожно опустил руку на дверную ручку и слегка надавил.

В тот же миг что-то вцепилось ему в плечо.

Он дёрнулся, развернулся и попытался ударить, но сильная рука грубо припечатала его к стене. Мир на мгновение сузился до чужого дыхания и тени над головой. Арцци уже был готов пустить в ход зубы и когти, когда поднял взгляд.

И замер.

Затем на его лице медленно, с недоверием, расплылась улыбка.

— Т-тётя Вивзиан! — прошептал он, а потом не удержался и выдохнул громче. — Проклятье, я уж решил, что меня сцапали!

— Тише-тише, — Вивзиан прижала палец к губам, но в её глазах плясали озорные искорки. — Не поднимай шума, Арцци. Меня сейчас тоже ищут.

— Тоже? — он округлил глаза. — Это… это из-за нас?

— Нет, — хмыкнула Вивзиан. — Я всего лишь слегка поколотила Бритта и назвала его паразитом. Пустяки.

Она потянула его за локоть.

— Пойдём. Нам нужно поговорить без лишних ушей.

Арцци упёрся.

— Постойте. В лавке господин Минхольд с дочерью. Думаю… думаю, им тоже стоит услышать то, что мы с близняшками нашли в ратуше.

Вивзиан на мгновение задумалась, затем кивнула.

— Хорошо. Кстати, где девочки?

— На ратуше. Под деревянным навесом на портике. Там относительно безопасно… но времени мало. Кажется, Бургомистр что-то задумал.

Вивзиан посерьёзнела.

— Тогда нам нельзя медлить.

И, взявшись за руки, они вместе ступили на лестницу бакалейной лавки.

Только теперь Арцци вдруг по-настоящему ощутил, что от Вивзиан исходит тепло. Не просто телесное — а глубокое, тихое, почти незримое, как свет в окне далёкого дома. В воздухе вокруг неё витало что-то родное, доброе и упрямо живое, словно напоминание о том, что мир ещё не окончательно сошёл с ума.

У него перехватило дыхание.

На мгновение ноги стали ватными. Но не от страха и не от боли.

От неожиданного, почти болезненного чувства, что рядом есть взрослый, которому не всё равно. Кто-то, кто сам тонет в отчаянии — и всё же находит в себе силы согревать других.

Арцци крепче сжал её ладонь.

И впервые за долгое время ему показалось, что у тьмы всё-таки есть предел.

Они распахнули дверь.

Минхольды и хозяйка лавки Эритта — пожилая энлинида — почти одновременно подняли головы, будто и впрямь ждали, что кто-то войдёт. Настороженность мелькнула во взглядах — коротко, рефлекторно, — затем сменилась узнаванием, а за ним пришло потрясение.

Нитэль вскрикнула первой.

— Арцци!

Она метнулась к нему так стремительно, словно перед ней был не мальчишка, а потерянный и чудом найденный сын. Схватив его за плечи, она заговорила взахлёб:

— Дружок, где ты пропадал? Тебя все обыскались!

— Не сейчас, Нитэль, — твёрдо сказала Вивзиан, аккуратно, но решительно оттянув её назад. — За нами охотятся.

— Что значит — охотятся? — вмешался Марлок, мгновенно посерьёзнев.

Вивзиан быстро огляделась, прислушалась, и лишь убедившись, что за дверью пусто, понизила голос.

— Дети нашли кое-что в ратуше. Очень важное.

Она посмотрела на Арцци мягче, почти умоляюще.

— Арцци, дорогой… расскажи нам. Что ты нашёл?

Мальчишка растерялся. Он столько раз прокручивал этот момент в голове, столько раз представлял, как выкрикнет правду — и вот теперь слова будто рассыпались, не желая складываться во фразы.

Он машинально похлопал себя по карманам, вынул мятый пергамент и неловко протянул его Вивзиан.

Та взяла лист и начала читать.

Прошло всего несколько секунд — и её лицо изменилось. Глаза расширились, дыхание сбилось, ладонь сама собой прикрыла рот. Бумага перекочевала к Марлоку. Ему хватило одного взгляда.

Нитэль, заглянув через плечо отца, ахнула.

— Это же…

— Безусловно, — глухо подтвердил Марлок.

Вивзиан вспыхнула. В её глазах загорелась чистая, неразбавленная ярость.

— Этот кровожадный выродок похищал наших детей!

— Не просто похищал, — тихо и страшно возразил Марлок. — Отправлял их в рабство.

Он указал на знак — десятилапое насекомое.

— Крохоборец. Город кромешников. Он печально известен детским рабством.

— Не может быть… — Нитэль прижала ладони к губам. — Бедные дети… Отец, мы должны что-то сделать!

— И сделаем, — резко сказал Марлок. — Это уже не просто тирания. Это — уничтожение общества.

Он обернулся к хозяйке лавки, которая всё это время стояла за прилавком, бледнея с каждым новым словом. Она прижала ладонь к груди, будто сердце вот-вот вырвется.

— Мои внуки… они тоже в списке?

Марлок безмолвно кивнул. Женщина всхлипнула и схватилась за голову.

— Госпожа Эритта, расскажите обо всём, что вы сейчас услышали, всем, кому доверяете. Слышите? Прямо сейчас.

— Но… господин Минхольд… — в её старческом голосе послышалось дрожь. — Что я могу...

— Никаких «но». Немедленно. И не смейте трусить! Ваши внуки могут находиться в опасности прямо сейчас. — сурово ответил Марлок — Не задерживайтесь на улице. Убедитесь, что ваши внуки в безопасности, а затем запритесь у себя дома.

Эритта кивнула и, не говоря больше ни слова, принялась суетливо собирать вещи, тихонько перебирая в голове слова молитвы.

— Нитэль, — Марлок повернулся к дочери. — Предупреди мать. И собери родителей. Мы не позволим им забрать ещё хоть одного ребёнка.

— Да, отец.

Она стрелой выскользнула за дверь, не проронив ни слова.

— И ты, Вивзиан, — Марлок поправил очки. — Ты нужна мне. И ты, Арцци. Сейчас же мы отправляемся к моему дому. Там безопасно.

— Ты хочешь сказать, что мы будем прятаться?! — вспыхнула Вивзиан. — Я больше не стану терпеть этот кошмар! Годами они продавали наших детей! Я не удивлюсь, если они и Мию собирались…

— Нет, они… — вырвалось у Арцци, и он тут же понял, что сказал лишнее.

Вивзиан резко опустилась перед ним на колени.

— Что они, мальчик мой? — прошептала она почти одержимо. — Что они хотели с ней сделать?

Арцци медленно достал второй пергамент.

Вивзиан выхватила его.

Глаза её наполнились слезами, но губы искривились в жуткой, неестественной улыбке.

— «Ликвидировать» … — прошептала она. — Они хотели ликвидировать её. Как вредителя. Маленькую, беззащитную девочку…

Её тряхнуло. Она сжала руку Арцци так сильно, что он вскрикнул. Марлок тут же опустился рядом, осторожно, но крепко удерживая Вивзиан.

— Успокойся. Мы этого так не оставим. У тебя будет время поквитаться. У всех матерей этого города будет. Но сейчас — не в открытую. Ты слышишь меня? Один приказ Бургомистра — и элитоны зальют улицы кровью. И тогда никто не спасёт этих детей.

Вивзиан вдруг обмякла. Затем резко выпрямилась.

— Я убью его, — хрипло сказала она. — Я убью этого мерзавца.

— Хорошо, — спокойно ответил Марлок. — Но не здесь. И не сейчас. Нам нужен хороший и продуманный план. И мой дом — самое безопасное для этого место.

Он взял её лицо в ладони.

— Ты согласна подождать всего один день?

Вивзиан долго смотрела в глаза Марлока. Но всё же, молча кивнула. Когда он отпустил её, она, сжимая грудь, привалилась к стене.

Арцци стоял, словно прикованный к полу.

Марлок опустился перед ним на одно колено и положил руку ему на плечо.

— Ты очень храбрый парень, Арцци. Ты рисковал всем. Даже тем, что не сказал правду родителям. Город этого не забудет.

— Господин Минхольд… — прошептал мальчик. — Я бы ничего не сделал без Айлы и Лэй. Без них... я бы уже погиб.

Марлок мягко притянул его к себе.

— Ты знаешь, где они?

— Да.

— Сможешь незаметно привести их ко мне?

— Думаю… да.

Марлок улыбнулся — впервые за весь вечер.

— Тогда беги, мой мальчик. Сегодня вы снова обнимете родителей. А завтра — навсегда покончите с чёрной дланью, нависшей над этим проклятым городом.

Воодушевлённый словами господина Минхольда, Арцци кивнул и, не оглядываясь, вылетел из бакалеи на улицу.

У него получилось.

Эта мысль билась в груди, как пойманная птица.

Прямо сейчас город начинал узнавать правду.

Прямо сейчас те, кого Бургомистр годами ломал и загонял в страх, медленно расправляли спины.

Прямо сейчас родители, считавшие своих детей мёртвыми, узнают, что они живы.

И перестанут плакать.

И встанут.

Нужно было лишь добраться до близняшек.

Нужно было лишь вернуться.

И обнять родителей.

Арцци свернул в узкий переулок, ведущий к ратуше, почти не чувствуя под собой ног. Камни под подошвами скользили, стены дышали сыростью, но внутри у него горел маленький, упрямый огонёк.

Он был уже совсем близко. Он уже видел портик ратуши впереди. Ещё чуть — и близняшки…

И в тот же миг в затылок обрушилось что-то тяжёлое.

Мир вспыхнул белым.

Ноги подломились, тело стало чужим и ватным, взгляд расплылся, словно кто-то размазал реальность пальцем.

Арцци упал на холодную мостовую с глухим, болезненным стуком.

И тьма поглотила его.