Эхо гранатовой ночи (гет)

Крестины Эльзы прошли в первую субботу сентября, и Джинни почти их не запомнила.

Церковь Годриковой Впадины, запах ладана и мокрой шерсти, Гвен в строгой светлой мантии, берущая ребёнка на руки. Настоятель что-то говорил, она отвечала, Гарри стоял рядом — чуть позади, как всегда в последнее время. Потом все поехали к ним, ели пироги, говорили тосты. Молли плакала, Артур улыбался, Джордж притащил коробку игрушек, от которых у Лили загорелись глаза.

Джинни сидела в кресле, держа Эльзу, и улыбалась гостям. Она помнила, как растягивать губы в нужный момент, как кивать, как говорить «спасибо». Этому она научилась за последние месяцы — быть пустой внутри и нормальной снаружи.

Эльза спала, вцепившись крошечными пальцами в ворот её блузки. Джинни попыталась разжать их — не смогла. Пальцы держали крепко, как будто дочь знала: отпустит — и мама уйдёт.

Гермиона задержалась дольше всех. Они сидели на кухне, пили чай. Эльза спала в кроватке, но даже во сне её пальцы были сжаты в кулачки, будто она всё ещё держалась за что-то.

— Как ты на самом деле? — спросила Гермиона.

— Устала.

— Я не про усталость.

Джинни посмотрела в свою чашку. Чай остыл, но она не замечала.

— Иногда мне кажется, что я уже умерла, — сказала она тихо. — А то, что ходит, говорит, кормит ребёнка — это просто оболочка. Как у инферналов. Помнишь, на шестом курсе? Тела двигаются, а внутри ничего нет.

Гермиона взяла её за руку. Джинни не отдёрнула, но и не ответила на пожатие.

— Я скажу Гарри, — начала Гермиона.

— Не надо. Он спит в гостевой. Думает, мне так легче. Пусть думает.

— Джинни...

— Я справлюсь, Гермиона. Я всегда справлялась.

Гермиона ушла, но в глазах её осталась тревога. Джинни видела эту тревогу и ничего не чувствовала.

Дальше дни потекли одинаковые, как капли дождя за окном.

Эльза кричала по ночам. Колики начались на второй неделе сентября и не отступали. Джинни вставала в час, в три, в пять — кормила, качала, носила по комнате, снова кормила. Гарри пытался помогать, но она отмахивалась.

— Я сама. Иди спи.

Он уходил в гостевую, и она оставалась одна с орущим ребёнком. Ходила по тёмной комнате, прижимала Эльзу к груди и шептала: «Ну пожалуйста. Ну перестань. Ну что тебе нужно?»

Эльза не отвечала. Только кричала, и крик этот въедался в мозг, становясь частью её самой.

Под утро, когда девочка наконец засыпала, Джинни сидела в кресле и смотрела в стену. Спать не хотелось. Хотелось просто сидеть и чтобы ничего не было.

Днём было не легче.

Лили прибегала из школы, размахивая рисунками. «Мам, смотри! Это радуга, а это котёнок с крыльями! Он волшебный! Тебе нравится??» Джинни смотрела на яркие каракули и заставляла себя улыбнуться.

— Красиво, милая. Очень красиво.

Лили убегала, довольная, а Джинни оставалась с чувством, что она только что совершила ещё одно преступление — соврала дочери, не смогла почувствовать радость от её рисунка.

Альбус заходил вечером с книгой. Садился рядом, открывал страницу, где остановился в прошлый раз, и начинал читать. Его голос был ровным, успокаивающим, но Джинни не слышала слов. Она смотрела на его макушку, на тонкую шею, на пальцы, переворачивающие страницы, и думала: «Он вырастет без меня. Он справится. Он сильный».

Однажды Альбус замолчал посреди абзаца и посмотрел на неё.

— Ты врёшь, — сказал он тихо. Не обвиняя — просто констатируя факт. — Ты всё время говоришь, что всё хорошо. А я вижу, что ты плачешь, когда думаешь, что никто не смотрит.

Джинни встретила его взгляд. В его глазах — тех самых, унаследованных от отца, зелёных и внимательных — стояла не детская обида, а что-то взрослое. Понимание.

— Я устала, Ал, — сказала она. Это была единственная правда, которую она могла ему дать.

Он кивнул, встал и вышел. Дверь за ним закрылась. Джинни осталась одна. И вдруг, без всякой причины, по щекам потекли слёзы. Она даже не сразу поняла, что плачет, — просто почувствовала влагу на лице, поднесла руку, посмотрела на мокрые пальцы. Слёзы катились беззвучно, без всхлипов, будто тело само решило, что пора. Через минуту они так же внезапно остановились. Джинни вытерла лицо рукавом и продолжила сидеть, глядя в стену. Ничего не изменилось.

Гвен заходила каждые несколько дней. Приносила зелья, осматривала Эльзу, задавала вопросы. Джинни отвечала ровно, глядя куда-то мимо.

— Ты принимаешь успокоительное?

— Да. Утром и вечером.

Гвен смотрела на неё долгим взглядом. Что-то в этом взгляде было — недоверие? тревога? — но Джинни уже научилась смотреть сквозь людей.

Однажды Гвен принесла пластинку. Поставила на проигрыватель — тот самый, что появился в доме в июле. Комнату наполнил джаз — медленный, тягучий, с хрипловатым саксофоном.

— Помнишь? — спросила Гвен. — «Kind of Blue». Альбус просил.

Джинни слушала. Музыка плыла мимо, не задевая. Раньше, в другой жизни, она, может быть, почувствовала бы что-то. Теперь — ничего.

— Красиво, — сказала она, потому что так было положено.

Гвен ушла, но в дверях обернулась.

— Джинни. Если станет совсем плохо — звони. В любое время.

— Хорошо.

Дверь закрылась. Джинни осталась одна. Пластинка доиграла, и в доме стало тихо — только дождь стучал по стеклу.

Где-то в середине месяца она начала писать письма.

Сначала одно — Гарри, потом Лили, Альбусу, Джеймсу. Затем матери, отцу, братьям, Гермионе, Анджелине и Флёр. Гвен. Кэти. Оливеру — это письмо она переписывала трижды и в итоге оставила незаконченным, не в силах подобрать слова.

Каждое она перевязала ленточкой, подписала имя и убрала в ящик тумбочки.

Последним было письмо Эльзе. Она писала его дольше всех — не потому, что не знала, что сказать, а потому, что хотела, чтобы дочь, когда вырастет, поняла.

«Эльза Оливия Поттер.

Когда ты прочтёшь это, надеюсь, ты уже будешь счастлива. И сможешь просто выбросить этот листок в камин, зная, что это слова больной женщины, а не твоей матери. Потому что твоя мать — это забота, которую даст тебе бабушка Молли. И твой папа.

Сегодня ты спала в колыбельке, а я смотрела на тебя два часа. Ты смешно дёргаешь бровями во сне. У тебя мягкие русые волосики. И у тебя мои глаза, Эльза. Карие, тёплые, как осенние каштаны. Я смотрю в них и вижу себя — ту Джинни, которая когда-то воровала мётлы из сарая. Это единственное, что заставляет меня плакать сейчас.

Я пишу это, потому что устала быть храброй. Вся моя храбрость ушла на то, чтобы не закричать, когда я впервые услышала, как стучит твоё сердечко в кабинете у Гвен. Я лежала там и хотела, чтобы этой проблемы не было. Прости меня за эту мысль. Твоё сердце оказалось громче моей трусости. Оно стучало: «Я есть, мама. Я есть».

Я не справилась. Дело не в тебе. Ты — цветок, выросший на пепелище. Но я — само пепелище. И я не хочу, чтобы ты дышала этим пеплом. Лучше пусть меня не будет, а тебе расскажут сказку о маме, которая летала быстрее ветра.

Гарри Поттер — твой отец. Не потому, что так написано в документах. А потому, что это он сидел с тобой ночью, когда у тебя болел животик. Плевать, какого цвета у тебя волосы. Он выбрал тебя. Он выбрал остаться.

У меня есть одна просьба. Когда ты впервые сядешь на метлу, не бойся высоты. Там, наверху, очень тихо. Там нет ни чужого мнения, ни шума. Только ветер. В тот день я буду этим ветром. Я заставлю твои русые пряди развеваться. Обещаю.

Подари Гарри свою улыбку. У тебя мои глаза, а ямочки на щеках — уизлиевские. Улыбайся почаще. Он заслужил свет.

Прощай, моя звонкая Оливия.

Твоя мама,

Джиневра

P.S. В кармане моего старого тренировочного плаща лежит галлеон. Он зачарован. Купи себе самую вкусную шоколадную лягушку, когда будешь первый раз в Хогвартс-экспрессе. И не верь никому, кто скажет, что Поттеры не любят квиддич.»

Она сложила письмо, перевязала голубой ленточкой — той самой, что осталась от подарка Флёр, — и убрала в ящик, к остальным. Закрыла на ключ. Ключ положила в карман халата.

И стала ждать.

Гарри заметил, что она перестала есть.

Не сразу. Сначала он думал, что она ест, пока он на работе. Но однажды, вернувшись раньше, застал нетронутую тарелку с завтраком на столе. И вчерашний ужин, к которому она не притронулась.

— Джинни, ты ела сегодня?

— Да. Немного.

Он посмотрел на тарелку. Она проследила его взгляд.

— Я поем позже. Сейчас не хочется.

Гарри промолчал. Но в тот вечер он не ушёл в гостевую. Принёс матрас и лёг на полу у её кровати.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Буду спать здесь.

— Зачем?

— Затем, что ты не ешь. Затем, что ты не спишь. Затем, что ты смотришь сквозь меня, когда я с тобой говорю. — Он сел, посмотрел на неё в темноте. — Я не знаю, что с тобой, Джинни. Но я не уйду.

Она ничего не ответила. Повернулась к стене и закрыла глаза.

Ночью Эльза плакала трижды. Гарри вставал, приносил её, забирал после кормления. Джинни молчала, но однажды, когда он в очередной раз вернулся с девочкой на руках, она вдруг прошептала:

— Зря ты это делаешь.

— Почему?

— Потому что я всё равно уже ушла.

Гарри замер. В темноте она не видела его лица, но слышала, как изменилось дыхание.

— Куда ушла? — спросил он тихо.

— Не знаю. Просто ушла. Меня здесь нет.

Он долго молчал. Потом лёг на свой матрас и сказал в потолок:

— А я буду ждать, пока ты вернёшься.

Она не ответила.

Прошло несколько дней. Гарри продолжал спать на полу, вставать к Эльзе, молча быть рядом. А Джинни продолжала угасать. И однажды ночью, когда он снова потянулся к плачущей девочке, она вдруг взорвалась.

— Дай мне её! — Гарри протянул руки, и Джинни отдёрнула Эльзу, прижав к груди.

— Я сам покачаю, ты поспи хоть час!

— Не трогай! — Её голос сорвался на крик. — Ты всё равно не поможешь! Никто не поможет! Полгода тебя не было! А теперь ты спишь в гостевой, смотришь на меня как на больную и ждёшь, когда я «вернусь», — а меня НЕТ! Я пустая, Гарри! Пустая!

Эльза зашлась плачем громче. Джинни прижала её к груди, качая. Через минуту она поняла, что Гарри не ушёл. Он стоял там же, где и стоял.

— Убирайся. Иди в свою грёбаную гостевую. Ты без меня прекрасно обходился — обойдёшься и сейчас.

Он не двинулся. Тогда она замолчала — так же резко, как начала. Принялась качать дочь механическими движениями, уставившись в стену. Гарри медленно опустился на пол у её ног и просто сидел там, прислонившись спиной к кровати.

Гвен пришла двадцать восьмого сентября.

Джинни сидела на полу в детской и перебирала вещи Эльзы — распашонки, пинетки, одеяльца. Складывала в две стопки. Она поднесла к лицу крошечную кофточку, в которой Эльза была вчера. Пахло молоком и детским теплом. Джинни прижала её к щеке и закрыла глаза. На секунду ей показалось, что она чувствует, как маленькие пальцы снова тянутся к ней — даже через ткань.

— Что ты делаешь? — спросила Гвен, останавливаясь в дверях.

— Разбираю. Это — на вырост, это — уже мало.

Гвен смотрела на неё. На две аккуратные стопки. На лицо Джинни — спокойное, отрешённое.

— Джинни, когда ты ела в последний раз?

— Не помню. Сегодня, кажется.

— Что именно?

Джинни помолчала.

— Чай. Утром.

Гвен подошла, села рядом на пол. Взяла её за руку — холодную, безжизненную.

— Ты мне врёшь. Ты всем врёшь. Ты не принимаешь зелья. Ты не ешь. Ты не спишь. — Голос Гвен был тихим, но твёрдым. — Ты готовишься уйти.

Джинни подняла глаза. В них не было ни страха, ни слёз — только бесконечная, выжженная пустота.

— Я уже ушла, Гвен. Просто тело ещё здесь.

Гвен сжала её руку сильнее.

— Я вызову Молли. И Гарри. И мы будем дежурить круглосуточно. Я не оставлю тебя одну.

— Как хочешь. — Джинни высвободила руку и вернулась к своим стопкам. — Это не поможет.

Гвен встала. Вышла в коридор, достала палочку. Патронус сорвался серебристой вспышкой — зимородок, стремительный и безмолвный, умчался сквозь стену к Молли. Потом набрала номер Гарри.

— Гарри, это Гвен Ллойд. Возвращайся домой. Срочно.

В трубке повисла тишина. Гвен слышала только его дыхание — частое, рваное. Потом глухой стук — он, кажется, выронил телефон, поднял.

— Что случилось?

— Твоя жена умирает. И если мы не вмешаемся прямо сейчас, завтра может быть поздно.

— Я еду. Держи её. Держи, слышишь?

Гвен повесила трубку и вернулась в детскую. Джинни сидела на полу, перебирая крошечные носочки, и лицо её было спокойным, как у человека, который уже всё решил.

Молли примчалась через десять минут после патронуса Гвен — раскрасневшаяся, запыхавшаяся. Обняла дочь, прижала к себе, гладила по волосам, что-то шептала. Джинни сидела в её объятиях, как кукла, — не отстраняясь, но и не отвечая.

Гарри приехал через полчаса. Бледный, с безумными глазами. Увидел Джинни в кресле, Молли рядом, Гвен у окна.

— Что? — выдохнул он. — Что случилось?

Гвен отозвала его в сторону.

— Она планирует самоубийство. Я уверена. Она разбирала вещи — не просто так. Она прощается.

Гарри покачнулся.

— Что делать?

— Не оставлять одну. Ни на минуту. Я останусь сегодня. Завтра — Молли. Потом — Гермиона. Кто угодно. Но она не должна быть одна.

Гарри кивнул и пошёл к Джинни. Опустился на корточки перед ней, взял её руки.

— Я здесь. Я не уйду.

Она посмотрела на него. Впервые за долгое время в её глазах что-то мелькнуло — странная, горькая усмешка.

— Ты не понимаешь, — сказала она тихо. — Дело не в тебе. Дело во мне. Меня нет. Я кончилась.

Он сжал её руки крепче.

— Ты не кончилась. Ты разбилась... На тысячу кусков. Я буду собирать. По одному. Даже если порежусь. Даже если ты сама не помнишь, как выглядела целая. Я помню.

Она закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Разговор был окончен.

Ночью Гвен дежурила в кресле у её кровати. После двадцатичасовой смены в Мунго — двое сложных родов, экстренное кесарево, кровотечение — у неё не было сил даже аппарировать домой. Но она и не думала уходить. Джинни нуждалась в ней здесь и сейчас, и Гвен осталась, не раздумывая. Она выпила уже второе бодрящее зелье — первое перестало действовать час назад, — но даже это не спасло. Тело, измотанное в ноль, отказывалось подчиняться. В четвёртом часу утра Гвен провалилась в сон — всего на несколько минут, как ей показалось.

Джинни лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Она услышала, как изменилось дыхание Гвен — стало ровным, глубоким. Гарри посапывал на матрасе у её кровати, Эльза тихо чмокала губами в кроватке. Дом спал.

Телефон на тумбочке завибрировал — едва слышно, но в ночной тишине звук показался оглушительным. Джинни не шевельнулась. Через минуту — снова. И ещё раз. Медленно протянула руку, взяла телефон. На экране — несколько сообщений.

Молли: «Доченька, как ты? Я завтра приеду с утра. Держись».

Джордж: «Джин, я тут вспомнил, как мы в детстве хотели сбежать из дома и жить на чердаке. Глупость, конечно. Но знай — чердак всё ещё свободен. Шучу. Люблю тебя».

Гермиона: «Я нашла хорошего специалиста по послеродовой депрессии. Он принимает в Мунго. Давай съездим вместе? Просто попробовать».

Не ответила. Пролистнула дальше. И вдруг замерла. Какой то анонимный аккаунт в Магчате, прислал ссылку. Открыла. Старая статья из «Ведьмополитена». Та самая. Кто-то сделал репост с комментарием: «А помните этот скандал? Интересно, как там дети Поттеров теперь?»

Джинни смотрела на заголовок. «ТАЙНА РЕБЁНКА ПОТТЕРОВ?» Сердце пропустило удар — не от волнения, а от странного, холодного узнавания. Она пролистнула вниз, в комментарии.

«Бедный Гарри, растить чужого ребёнка».

«Она всё равно шлюха».

«Ребёнок Вуда, что тут думать».

«Интересно, Кэти Вуд тоже это видит?»

«Сама виновата, зачем ноги раздвигала».

«Ироды».

«Если бы не было её, всем было бы легче».

Последняя фраза впечаталась в сетчатку. Экран погас, но она всё ещё видела её перед глазами. Она просто кивнула — едва заметно, самой себе — будто получила недостающую деталь пазла. Подтверждение тому, что и так знала. Отложила телефон. Полежала ещё немного. В темноте дыхание Гвен мешалось с посапыванием Гарри и тихим причмокиванием Эльзы — три нити, которые ещё держали её здесь. Она закрыла глаза, запомнила этот звук.

Очень медленно и осторожно откинула одеяло, села. Матрас не скрипнул. Встала, и босые ноги коснулись холодного пола, не почувствовав холода. Она знала каждую половицу в этом доме, знала, куда наступать, чтобы не разбудить.

В кармане халата, висевшего на спинке кресла, лежал флакон. Переложила его туда ещё неделю назад, когда поняла, что Гвен может обыскать ящики. Старое снотворное Гарри — он держал его после войны, когда ночами мучили кошмары. Почти полный флакон. Она нашла его в глубине аптечного шкафчика месяц назад и с тех пор носила с собой. Ждала.

Накинула халат, сунула флакон в карман и вышла из спальни.

В коридоре было темно. Она шла на ощупь, касаясь пальцами стены. Мимо комнаты Лили, откуда доносилось спокойное дыхание. Мимо комнаты Альбуса, где горел ночник, без которого не мог уснуть. Она не заглянула к ним. Боялась, что если увидит их лица, то не сможет.

Кухня встретила её тишиной. На столе стояла чашка с остывшим чаем, лежала раскрытая книга — Гермиона принесла, сказала, что это должно отвлечь. Не отвлекло.

Джинни взялась за ручку задней двери, когда из детской донёсся короткий всхлип, как будто Эльза во сне почувствовала, что мать уходит. Замерла. Сердце пропустило удар — впервые за много дней она что-то почувствовала. Не боль. Скорее, эхо боли. Постояла секунду, прижав ладонь к груди, где раньше что-то жило. Разжала пальцы, отодвинула щеколду и вышла во двор.

Моросил холодный, сентябрьский дождь. Она не чувствовала его. Прошла по мокрой траве, где у старого кострища стояло плетёное кресло-качалка. То самое, в котором она сидела беременная, наблюдая, как Гарри учит Лили летать на детской метле. В другой жизни.

Села в кресло, оно качнулось и скрипнуло. Закуталась в мамин вязаный плед, оставленный здесь ещё с лета. Пахло сыростью и прелой листвой.

Достала флакон. Тёмное стекло, холодное на ощупь. Открутила крышку. На секунду замерла, глядя на звёзды. Их было мало — дождь почти скрыл, но несколько пробивались сквозь тучи. Холодные, далёкие, равнодушные.

— Простите...— прошептала она.

И выпила.

Зелье было горьким, но она не почувствовала вкуса. Глоток, ещё глоток и ещё, пока флакон не опустел. Поставила его на землю у ног. Откинулась на спинку кресла, завернулась плотнее в плед. Подняла лицо к небу.

Мысли путались. Стало тепло — сначала в груди, потом разлилось по всему телу, унося боль, усталость, пустоту. Она смотрела на звёзды, и они плыли перед глазами, сливаясь в одну светящуюся дорожку.

Лили. Рисуй. Всегда рисуй.

Альбус. Читай. Не прячь себя.

Джеймс. Ты справишься. Я знаю.

Эльза. Ты не была ошибкой. Ты была моим спасением. Прости, что не смогла удержаться за твои пальцы.

Гарри. Я любила тебя. Правда любила.

Звёзды становились ярче, ближе. Холод отступал. Она перестала чувствовать дождь, перестала чувствовать кресло под собой — только тепло, только свет.

Джини закрыла глаза.

Где-то в доме, в детской кроватке, Эльза во сне сжала кулачки — так, будто всё ещё держалась за мать. Дождь падал. Ночь укрыла сад тишиной.