Право молчать (гет)

Катька позвонила в одиннадцать.

— Вер, вылазь. Девчонки собрались.

На экране — Света в халате, с бокалом, Ленка с сигаретой, Катька без косметики, с мешками под глазами.

— Девки, я в ахере, — Света пододвигает к себе чипсы. — Нашла у сына в телефоне переписку. Он девушке пишет: «Если ты меня любишь, докажи». А она: «Как?» Он: «Приезжай». Ей пятнадцать, прикиньте?

— А она? — Ленка подается вперед.

— Приехала, конечно. Дура.

— А ты в пятнадцать не приезжала? — Катька щурится. — Мы все приезжали. Помнишь, Вер, как мы на «Речном» тусовались? Кто кого поймает, тот и принц.

— То было другое, — говорю я.

— Чё другое? — Света хрустит чипсами. — Всё то же. Секс, любовь, сопли. Только раньше мы в «Одноклассниках» знакомились, а теперь они в тиктоке.

— А помнишь, как мы утром из этих принцев выползали? — говорю я. — Носки искали под диваном. Я вот вчера думала... Иногда кажется, что мы не жили, а дегустировали. Как в магазине «всё по 39». Набрали кучу, а домой принесли — жрать нельзя.

Катька молчит. Потом говорит тихо:

— А чего? Жрать-то хотелось?

— Думали, наедимся — и станет хорошо.

— И как? Наелась?

Я смотрю в экран. Катька смотрит на меня. Света перестала жевать. Ленка замерла с сигаретой.

— Не очень, — говорю. — Пусто как-то.

— А у меня тоже пусто, — вдруг говорит Ленка. — Я думала, если замуж выйду, всё пройдет. А оно никуда не делось. Лежит.

— Что лежит? — не понимает Света.

— Да всё. Каждый, кто был. Лежат внутри, как камни. И не выкинешь.

Мы молчим. Долго. Слышно, как у Катьки муж на фоне телевизор переключает.

— А я своего жалею, — говорит вдруг Катька. — Не за то, что было. А за то, что я ему вру. Каждый день. Он думает, что я — одна. А я — другая. И не могу рассказать. Потому что если расскажу — он рассыплется. А он хороший. Не заслужил.

— А ты заслужила? — спрашивает Ленка.

Катька смотрит в камеру. Долго.

— Не знаю, Лен. Правда не знаю.

— Ладно, девки, — Света вздыхает. — Мне сорок один. Я теперь только философствовать и могу. В кровати уже не то.

Мы смеемся. Невесело, но смеемся.

— Давайте спать, — говорит Света. — Завтра на работу.

— Давайте.

— Пока.

Экран гаснет.

Я сижу в темноте и думаю: а ведь мы всё ещё вместе. Мы, девчонки с камнями внутри. Мы прошли через всё это — и остались. Может, это и есть счастье? Просто быть, просто иметь кого-то, кто помнит тебя молодой, дурной, потерянной. И не осуждает.

Телефон пиликает. СМС от Катьки: «Ты как?»

Набираю: «Нормально. Спокойной ночи».

Она: «Спокойной».

Смайлик. Сердечко.

Как в двадцать лет, только теперь по-настоящему.

Фонарь за окном мигает в последний раз и гаснет. Провода, наверное, замкнуло. Становится совсем темно, только свет из коридора падает полоской на пол.

Я допиваю чай. Мою чашку. Иду в спальню.

Дочка спит, раскинув руки, одеяло на полу. Пахнет шампунем с клубникой, детским, своим. Я укрываю ее, поправляю подушку, целую в теплую щеку.

— Спи, моя хорошая.

Она что-то бормочет во сне, поворачивается на бок.

Я стою, смотрю на нее. И вспомнила, как она тогда сказала: «Я тебе помогу». И как гладила меня по голове. Маленькими руками. Которые уже выросли.

— Ты помогаешь, — шепчу я. — Просто тем, что есть.

Думаю о том, что скажу ей завтра. Или через год. Или никогда.

Может быть, я напишу ей письмо. Длинное, как эта ночь. Про все мои камни, про все ошибки, про всех мужчин, которых я так и не смогла полюбить по-настоящему. И про одного, которого любила, но потеряла. Про то, что целостность не в том, чтобы уберечь себя от падений, а в том, чтобы суметь подняться.

А может, и не надо писать.

Может, она сама поймет. Когда будет сидеть на своей кухне, смотреть на свой фонарь и вспоминать этот вечер.

Или когда будет гладить по голове свою дочку. И шептать: «Тише, я с тобой».

Или не поймет. И слава богу.

Закрываю дверь. Иду к себе.

За окном темно.

Завтра понедельник.

Новая неделя.

Новая я.

Надо спать.