Четыре болта (джен)

Запах пришёл первым.

Сладковатый, тяжёлый. Неподвижный, висел в воздухе, как дым в безветренный день. Нунан знал этот запах.

Второй раз в жизни.

Лещ поднял руку. Тройка встала.

Весна. Земля мягкая, рыхлая: ботинки вязли на каждом шаге. Маршрут: южный край Янтаря, через лесополосу, вдоль заросшего рва. Четвёртая ходка на этом направлении. Детектор щёлкал лениво, раз в двадцать шагов. Аномалий мало.

Запах усилился. К сладкому добавилось другое, звериное, чужое. Нунан не знал, от чего. От кого.

Первый раз, почти пять лет назад, июль, обочина у промзоны. Одиночка на асфальте. Нунана вырвало, и руки не тряслись, и он ждал, что затрясутся.

Сейчас не вырвало. Узнал, и всё.

— Вправо, — сказал Лещ. — Метров двадцать.

Пошли.

* * *

Тело лежало на склоне рва, у корней берёзы. На спине, руки раскинуты, нога подогнута. Несколько дней. Может, неделя. Вздутый, потемневший. Камуфляж натянулся на торсе, молния разошлась, края разъехались, обнажив грязную ткань свитера.

Мухи. Чёрные, жирные, деловитые — как бригада, которой не нужен бригадир.

Тишина. Ни ветра, ни птиц — только жужжание. Густое, рабочее.

Нунан подошёл. Присел. Колено хрустнуло.

Лицо бурое, отёкшее. Не лицо. Скулы утонули, щёки раздулись. Глаза полузакрыты, мутные.

Нунан посмотрел ниже.

Куртка. Серая. Выцветшая. Заплатка на правом рукаве. Суровая нитка, грубые стежки. Воротник вытерт добела.

Руки. Раскрытые ладони, широкие, с мозолями. Жёлтая вмятина на указательном пальце правой. Палец сталкера.

Невысокий.

Нунан встал.

— Серый, — сказал он.

Лещ подошёл. Посмотрел на куртку, на ладони, на рост.

— Серый, — повторил Нунан.

Лещ кивнул.

Серый. Невысокий, в выцветшей серой куртке. Два года назад, промзона, рукопожатие. Ладонь мозолистая, жёсткая. «Семеро лучше, чем четверо.» У костра шутил, Гром усмехнулся, что бывало редко.

При расставании пожал руку. «Удачи.» — «И вам.»

Нормальные мужики.

Нунан сказал это тогда, вслух, когда тройка ушла за угол. Никто не ответил.

Гром подошёл. Встал рядом. Посмотрел на тело. Присел, автомат на коленях, глаза по кустам. Караулил.

Нунан присел снова. Покалывание в пальцах, привычное, утреннее, не отпустившее к полудню. Посмотрел на куртку ближе.

На ткани разрывы. Параллельные полосы, от плеча к боку. Четыре линии, ровные, глубокие. Ниже ещё четыре. Ткань разодрана: не разрезана, не прожжена. Разодрана. Через подкладку, через свитер, до мяса. Четыре борозды разом, одним рывком.

Не пуля: нет входного, нет пороха.

Не аномалия: ни ожога, ни инея, ни деформации.

— Не аномалия, — сказал Лещ.

— И не люди, — сказал Гром.

Тишина. Мухи. Ветер тронул ветки с первыми листьями — на секунду — и стих.

Слово вертелось где-то на краю, в слухах, в чужих рассказах у костров, пополам с водкой. Что-то невидимое. Что-то, что хрипит и булькает. Что-то с когтями, которые оставляют четыре полосы. Слово не устоялось, было несколько, ни одно не прижилось. Никто не произнёс.

Нунан выпрямился. Рюкзак пустой, лямки развязаны, карманы вывернуты. Автомата нет. ПДА на запястье, экран в трещинах. Фляга на боку, открытая, пустая. Кто-то побывал здесь до них. Забрал всё, что можно унести.

Тело одно.

Двое других — нигде. Длинный, поднимавший два пальца на прощание. Рыжий, отдавший Филину монету, советскую, двадцать копеек. «На удачу. У меня ещё есть.» Сколотый зуб, веснушки, глаза живые.

Может, живые.

— Пошли, — сказал Лещ.

Пошли.

* * *

Шли до ангаров привычным порядком. Лещ первый, Нунан второй, Гром замыкающий. Гайки ложились ровно. Детектор щёлкал мерно, спокойно. Лямка рюкзака тёрлась о плечо. Нунан переложил на другое, не замедляя шага. Шёл и не думал. Бросок, оценка, шаг. Руки работали, ноги работали. Голова — нет.

Хабар нашли у ангара, «каплю», мелкую, тусклую, в трещине бетонного блока. Лещ убрал в контейнер. Блокнот, карандаш, записал мелко, убрал.

— Сорок два, — сказал он.

Нунан кивнул. Закурил. Привалился к стенке ангара. Колено ныло, на сырости хуже, тупо, тяжело. В подушечках пальцев иголки.

Раньше бы сказал что-нибудь. Про сорок два, или про каплю, или про погоду, что-нибудь, чтобы тишина не стояла комом между тремя молчащими. Раньше, когда был кто-то, для кого шутки складывались.

Не сказал.

Обратно повернули через два часа. Солнце низкое, весеннее. Тени длинные. Земля чавкала под ботинками.

* * *

Двоих Нунан услышал раньше, чем увидел.

Голоса приглушённые, отрывистые. Лязг, металл о металл. Шорох ткани. У тела.

Нунан поднял руку. Тройка встала.

Вышли к рву.

Двое у тела. Один на корточках, руки в карманах мёртвого, или в том, что осталось от карманов. Второй стоял рядом, рюкзак на земле, набивал. Ботинки Серого сняты, стояли в стороне. Парой.

Двое подняли головы. Замерли.

Камуфляж грязный, разномастный. Лица молодые, острые. Глаза считали: трое, автоматы, строй.

Пальцы к ремням. Не на спуск. Пока.

Гром поднял ствол. От бедра, не к плечу. Молча. Дуло между двоими.

Нунан стоял. Смотрел. Автомат на плече, палец не на скобе.

Не бой.

Тот, что стоял, шагнул назад. Медленно. Ладони на виду. Второй встал, подхватил рюкзак одним движением, привычным. Оба отступали за дерево, за край рва. Не побежали.

Ушли.

Тишина. Мухи — снова. Вернулись.

— Шакалы, — сказал Нунан.

Лещ молчал.

* * *

Гром снял рюкзаки, свой и второй, пустой, с истёртыми лямками. Положил рядом. Аккуратно. Достал лопатку, складную, короткую, рукоять потёртая. Начал копать.

Земля мягкая, сырая. Лопатка входила с чавканьем, выходила с комьями. Чавканье, шлепок. Чавканье, шлепок. Ритм ровный, как дыхание. Гром работал молча. Лицо без выражения. Руки знали.

В двух метрах от тела рябь. Воздух дрожал, еле заметно, как над костром, которого нет.

Лещ бросил болт. Болт вошёл в рябь и дёрнулся влево. Коротко, резко. Упал в кусты.

— Два шага левее, — сказал Лещ.

Гром не остановился. Копал.

Нунан забрал лопатку, когда Гром выпрямился размять спину. Копал молча. Земля сырая, тяжёлая, с корнями и камнями. Лопатка стучала о камень, звонко, коротко. Потом снова мягкое, глухое.

Аномалия в двух шагах. Мёртвый лежал рядом с ней несколько дней. Она его не тронула. Мёртвые не бросают болтов.

Яма неглубокая. Достаточно.

— Мы его знали, — сказал Нунан.

Лещ стоял на краю. Руки в карманах. Лицо ровное, спокойное. Как в октябре, когда иней покрыл Лёхины ботинки. Как в декабре, когда Клён бормотал в кузове.

— Мы всех знали, — сказал он.

Перетащили тело. Тяжёлое, вздутое, неудобное. Нунан взял за плечи, ткань куртки разъехалась под пальцами, мокрая, рыхлая. Серая куртка, ставшая бурой. Гром за ноги. Опустили.

Ботинки Нунан положил рядом. В яме, у ног. Не надевал. Просто — рядом.

Гром засыпал. Земля ложилась комьями, глухо, мягко. Мухи поднялись, покружились, улетели. Лопатка стукнула о камень, один раз. Потом только земля.

Стояли. Молчали.

— Пошли, — сказал Лещ.

* * *

Дальше — далёкие очереди.

Из-за деревьев, в стороне Янтаря. Короткие, отрывистые, три. Пауза. Ещё одна, длинная, захлёбнувшаяся. Тишина.

Никто не остановился.

Шли.

Нунан шёл и слушал, как после выстрелов возвращаются звуки: сначала ветер, потом птица, далеко. Деревья стояли чёрные на фоне серого неба, с первыми листьями на концах ветвей. Ветер тянул сырой, холодный. Запах разложения остался позади или Нунан перестал его чувствовать.

Голос Марины. Не из ПДА, изнутри.

«Когда хватит?»

Не помнил когда. Летом, наверное. На большой земле. У окна, или не у окна, или не летом. Обстоятельства стёрлись, голос остался. Тихий, ровный, без упрёка. Без надежды на ответ.

Не ответил тогда.

* * *

Вечером привал. Без костра, на лапнике, под навесом из брезента. Лещ рядом, блокнот на колене, карандаш в пальцах. Гром на карауле, спиной к берёзе, автомат на коленях. Рядом две фляги. Обе открытые.

Нунан сидел. Колено ныло. Пальцы покалывало. «Столичная», последняя в пачке. Затянулся. Выдохнул.

Считал.

Не патроны. Не деньги.

Людей.

Из тех, кого знал в шестом году. Первая волна. Те, кто лез через забор, когда забора толком не было. Кто сидел у первых костров, когда костры ещё были в новинку. Кого помнил по голосу, по позывному.

В живых.

Загнул палец. Второй. Третий.

Остановился.

Посмотрел на руки. Три пальца загнуты. Семь нет.

Разогнул обратно. Все. По одному. Медленно.

Руки легли на колени, раскрытые, пустые.