Сказание о Неоскверненном (гет)

И Светильники рухнули, и пламя их разлилось по земле. Опоры Светильников были сокрушены, горы рухнули, а моря вышли из берегов; и когда пламя излилось из Светильников, по земле пронеслись испепеляющие пожары.Сильмариллион, Глава 1. «О начале дней».

Падение таких огромных рукотворных строений, как Великие Светильники, не могло происходить мгновенно. Ведь насколько бы большими и тяжелыми они ни были, на них действовал ряд неизменных законов, которые даже Валар игнорировали с трудом.

Сто тридцать восемь ударов сердца.

Ровно столько потребовалось светочам, дабы долететь до земли и взорваться, создавая огромные световые вспышки, которые были видны в любой точке Арды, даже в неприступных Железных горах.

Я же еще в первые мгновения, поняв, к чему это приведет, на всей скорости рванул в долину, с помощью осанвэ передавая одну простую мысль:

Уходите из пещеры и леса! Живо! В самый центр!

Причина была проста — неизвестно, выдержат ли грядущие толчки своды грота, а середина долины находилась достаточно далеко от окружающих ее скал, дабы немногочисленные горы, нависающие над ней, не обрушились никому прямо на голову.

«Только бы успеть… Только бы успеть», — думал я, выжимая из тела все возможности, буквально летя над землей. И всё равно не успел.

Когда я уже забежал в долину и своими глазами увидел, как в центре замерли Анариэль с Глориэль, Топ, Скрип, Пумба, Тимона и остальные, по камням пошла отчетливая вибрация, а затем начался форменный кошмар.

Землю трясло, крутило, шатало, переклинивало, скручивало и распрямляло. Часть западных гор, видимых из нашего дома, натурально смело. Они исчезли в яркой вспышке, оставив после себя лишь кучку песка и щебня, сразу опавшие вниз. В противовес, их восточные товарки начали стремительно расти, настолько быстро, что это казалось нереальным. Всего пару минут — и горы, раньше бывшие вровень с нашими, возвысились почти на несколько миль, став настоящими исполинами… дабы затем стремительно обвалиться, образовав новую горную гряду.

«В такие моменты я жалею, что обладаю настолько острым зрением», — думал я, широкими прыжками, игнорируя тряску, несясь в сторону дочери и супруги.

На юге и севере тоже творилась полная вакханалия. Так, мы чуть на собственной шкуре не узнали, что всё это время жили неподалёку от спящего вулкана, чей взрыв и вырвавшийся наружу пепел почти накрыли нас, если бы не ударная волна, пришедшая с запада и сметшая их на восток.

«Будет забавно, если это тот самый Ородруин», — подумал я тогда, даже не представляя, что попал в яблочко.

На юге тоже творилось чёрт-те что. Раньше там находилась огромная гора, с вершины которой били десятки горячих источников, создавая природные горячие ванны, где любили отдыхать многие виды удивительных зверей, которых ныне невозможно увидеть в Арде. К примеру, сапфировые обезьяны или, как их назвала Глориэль, танцующие шутники, за их любовь на совсем "одалживать" у нас вещи. Эти забавные приматы любили долго отмокать в горячей водичке, а затем танцевать в свете Ормала, создавая настоящее светопреставление благодаря своему переливающемуся синевой меху.

Теперь же они и их дом исчезли, покрывшись толстой ледяной коркой, а сама гора начала натурально уходить на север, едва не задевая наши владения.

Как мы тогда выжили в творящемся повсюду ужасе, оставшись целыми и невредимыми, в ходящей ходуном долине?

Понятия не имею.

Может, это была незримая помощь Эру, может — сила песен Бомбадила, а может, сам мир не желал нашей гибели, защищая нас и спящих тут животных из последних сил. В любом случае, за пределами нашего островка спокойствия, творился сущий ад, которого этот мир не видел ни до, ни после. Уж поверьте моим словам — я всё это видел, я знаю.

Но хуже всего была не сама катастрофа, сокрушавшая земную твердь, а пришедшая вслед за ней тьма.

Я хорошо помню это. Как мир, до этого яркий и прекрасный, вдруг исчез, сменившись полной, ужасающей пустотой, в которой ты даже собственного носа не способен увидеть.

Такой холодной, равнодушной и пугающей...

Брр... Даже вспоминать противно.

Помню, как мои руки крепко прижимали к себе жену и дочь, ещё не знавших, что такое тьма. Я чувствовал, как они дрожат, превратившись в два комочка живого страха, в отличие от меня, сумевшего удержать себя в руках. Ведь в отличии от низ, детей вечного дня, я был знаком полной темнотой, помнил те дождливые пасмурные ночи, когда глаза становились бесполезными, а тело дрожало от проникавшего отовсюду холода. Но для них, истинных детей этого мира, рожденных под светом Ормала, реальность просто перестала существовать.

Анариэль не кричала, нет. Она лишь судорожно ловила ртом воздух, словно воцарившаяся вокруг тьма была водой, в которой она стремительно тонула, а бедняжка-дочь лишь вцепилась в мою рубашку, тихо плакала и шептала один-единственный вопрос:

— Папа, у меня забрали глаза?

Слова, нанесшие мне больше боли, чем любая тварь Врага могла даже мечтать.

Вокруг же, на поляне, которую буквально только что заливал теплый свет Светильника, начался сущий хаос. Опустившаяся тьма была настолько густой, что мне даже не нужно было принюхиваться, дабы почувствовать этот запах — запах страха, растерянности и непонимания, что происходит вокруг.

Например, совсем рядом, буквально в нескольких шагах, был слышен тяжелый прерывистый хрип. Это был бедняга Топ: паникующий и потерянный от внезапной слепоты, он крутился на месте, вскидывая голову и ревя, пытаясь хоть как-то дозваться до остальных, но получая в ответ точно такие же крики.

Так, из высокой травы доносился жалобный писк мелких зверьков и шорох сотен лапок — бегущих, мешающихся, сталкивающихся друг с другом, не понимающих, что им делать. Даже Скрип, весельчак Скрип, чьи песни на пару со Свирелью и остальными их птенцами радовали и подбадривали нас, сейчас припал к земле и бездумно кричал, пытаясь найти хоть какой-то ориентир.

Я не собирался их осуждать. Ведь и сам всё понимал: когда свет Ормала погас, этот мир стал не просто темным и холодным, как это было с земной ночью. Скорее — плоским и безжизненным, лишившись своего дыхания, своей души, которая до этого чувствовалась во всём: воздухе, пейзажах, звуках, запахах, даже самой земле, чьё тепло всегда грело голые стопы, не давая тем замерзнуть. Теперь же она отчетливо холодила, предупреждая: простоишь на мне еще немного и можешь лишиться пальцев.

— Тихо, тихо, дорогая, — шептал я на ушко Анариэль, всеми силами пытаясь её успокоить. Получалось так себе. Она, хоть и знала о грядущем, но знать и быть готовым это совершенно разные вещи. Она, Глориэль, Топ, Скрип, Тимон, Брык, кони, козлы, норки и остальные…

Повторюсь — все они были детьми вечного дня и были не готовы столь резко оказаться в полной темноте, которую даже ночью не назовешь из-за отсутствия звезд и луны.

«Нужно что-то делать», — подумал я, рефлекторно оглядываясь и замечая неподалеку яркий блеск, источником которого было наше освященное озеро. — «Точно, совсем про него забыл».

— Пойдемте, родные, — сказал я, подхватывая на руки не ожидавших подобного жену и дочь. — Вам нужно окунуться.

— Эстандир? — недоуменно воскликнула Анариэль, но, увидев, куда я их несу, успокоилась и еще крепче прильнула ко мне.

— Папа… Это свет? — воскликнула Глориэль, тоже разглядев источник и искренне обрадовавшись, что ее зрение никуда не исчезло. — Значит, глаза у меня остались?

— Да, доченька, остались, — ответил я, аккуратно окуная своих родных в воду, а затем пошел обратно за остальными жителями долины, не желая оставлять их наедине с холодом и темнотой. Тот еще труд, учитывая, что они разбежались кто куда, а в случае Топа вообще пришлось надрываться и тащить его на собственном горбу.

Чуть спину не надорвал.

Так и завершился наш первый день после падения Светильников. Мы сидели по шею в освященной воде, прижавшись друг к другу, молчали и слушали, как за пределами долины старый мир рушился и менялся, дабы вскоре возродиться в новом, искаженном обличии.

Обличии, которое каждый из ныне живущих знает как Арда или Средиземье.

* * *

Знаешь, Белетэль, когда ты читаешь старые исторические трактаты, то может показаться, словно переход между разными эпохами происходил мгновенно. Раз — и наступила Эпоха Древ. Раз — и наступила Первая эпоха Солнца, а затем вторая, третья, четвертая и так далее…

Однако это было далеко не так. То же падение Светильников длилось отнюдь не один день, а многие, многие солнечные месяцы, пока на земле бушевали пожары от пролившегося на неё света. Горы продолжали вздыматься над землей, создавая новые, до селе несуществующие хребты, а вода медленно заполняла те огромные воронки, оставшиеся после обрушения Светочей, образуя моря Хелкар и Рингил.

Нам казалось, что все. Еще немного и мир успокоится, остановится и наконеу оправится от удара, нанесенного ему исподтишка, но это была иллюзия, разрушенная когда над всей Ардой прогремел громогласный, разгневанный голос Тулкаса:

— Мелькор! Убью!!!

Язык Валар — удивительная вещь. Это тонкое сочетание изначальной Музыки, несущей значение самого "звука", и того самого осанвэ, который Профессор описывал как изначальную речь. Поэтому слова, произнесенные на этом языке, понимают все, вне зависимости от личной силы или расы.

Так и мы с Глориэль, сидевшие в тот момент на небольшом уступе и наблюдавшие за последней горящей равниной, где, по моим воспоминаниям, должен был находиться Альмарен, сразу поняли сказанное. Да, нас с ним разделяли тысячи, если не десятки тысяч миль, но нужно помнить: в тот момент Арда всё еще была плоской, мы находились на достаточно высокой горе, а наши глаза прекрасно видели то буйство энергий, которое бушевало на месте бывшего царства Валар.

— Дочь, отходим назад… — нервно прошептал я, сразу поняв, что происходит, но было поздно. Словно молнии, из бескрайнего пламени вылетели золотая и серебряная кометы и со всего размаху врезались в темноту… которая, оказывается, скрывала огромную, просто монструозную фигуру с красными, пылающими силой глазами и огромной булавой, каждое лезвие которой было размером с городские ворота Этел-Хурина.

— ТЫ! Как ты посмел?! — взревела золотая молния, мигнув и обратившись огромным сияющим гигантом с широкими плечами, могучими мышцами и золотой бородой, чьи глаза натурально пылали золотым пламенем.

Тулкас явился во всем своем божественном великолепии.

— Тебе что-то не нравится, младший? — спросила Тьма своим вибрирующим, пробирающим до костей голосом. — Я лишь убрал надоедливые фонари, без разрешения построенные на МОИХ землях.

— В этом мире нет ничего, что могло принадлежать тебе, — ответила серебряная вспышка, тоже моргнувшая и явившая в этот мир высокого изящного охотника, облаченного в переливающиеся золотые доспехи и держащего в руках великолепное охотничье копье, словно полностью выточенное из белого дерева. — Ты лишился этого права давным-давно, когда пошёл против воли Создателя.

На что Мелькор, а никем иным эта овеществлённая тьма быть не могла, лишь громко рассмеялся, словно и вправду услышал очень смешную шутку. Но если обычно искренний смех — вещь заразительная и добрая, повышающая настроение всем, кто её слышит, то в исполнении Архиврага это был настоящий ужас. Искаженный, звенящий, грубый, тонкий… Даже объедини я все известные мне языки и слова, их бы не хватило, дабы описать даже десятую долю этого кошмара. У меня и Глориэль аж кровь из ушей пошла, хотя мы находились в тысячах миль от грядущего сражения.

— Право? Ты говоришь о праве, Оромэ, словно ты — не безвольная гончая, на привязи Того, кто молчит в Пустоте, — отсмеявшись, произнес Мелькор, взмахнув своей булавой и снеся целый горный пик. — Я не лишался права властвовать — я давно перерос его. Пока вы строили свои игрушечные сады и развешивали лампы в детской колыбели, я познавал плоть этого мира, делая его более совершенным, развитым, могучим, МОИМ. Ты называешь это "идти против воли Создателя", я же называю это — самому быть волей. Да, Эру бросил семена, но лишь я один решился вспахать эту землю, дабы она взошла. Я единственный кто готов ради нее на все, в отличии от вас, трусливых детишек, лишь выполняющих чужую волю. Запомни, Аромез, Арда больше не принадлежит ни ему, не ваи. Она будет пропитана моим дыханием, она будет стонать под моим голосом. Ибо я никогда не лишался права на этот мир. Я и есть он.

— Это мы сейчас посмотрим! — взревел Тулкас и, разразившись тем самым громовым могучим смехом, в прошлом переломавшим мне половину костей, рванул вперед, дав начало одной из величайших битв на моей памяти.

Буду честен, Белетэль. Описывать битвы Валар — дело не просто тяжелое, а безнадежное. Ибо какие бы сравнения и эпитеты я ни применял, всё это будет лишь серой тенью по сравнению с тем, что творилось наяву.

Забавно, что, вспоминая тот момент, я понимаю: сами Валар были не выше самых низких гор, но казалось, словно их головы почти подпирали небеса. Тулкас — живое пламя ярости, чей золотой смех доносился даже сквозь грохот рушащихся материков, — намертво вцепился в Тень своими мощными руками, отказываясь отпускать. Мелькор извивался, пытаясь окутать золотого великана своей хворью, дабы обессилить и ослабить его, но Астальдо (Доблестный) лишь начинал смеяться и могучим броском впечатывал того в земную кору.

Разрушения были соответствующие.

Удары были такой силы, что по лицу Арды разбегались трещины длиной в сотни лиг. Каждое движение их тел вырывало куски суши, каждая атака осушала озера, любой вздох создавал ураганы. Я видел, как там, на горизонте, огромная равнина вдруг встала дыбом, превращаясь в острый кряж, а на месте другого удара земля провалилась, и туда с ревом, заглушающим гром, хлынули воды Великого моря.

Но нельзя было забывать и про Охотника. Тот, подобно призрачному всполоху, кружил вокруг Врага, постоянно атакуя и пронзая его плоть своим могучим копьем. Одновременно с этим его рог, Валарома, пел песнь гнева, и от этого звука по всему миру лопались камни, а каждый шаг, изящный и выверенный, оставлял на земле всё новые и новые борозды, становящиеся устьями будущих рек.

Это было красиво… и ужасно.

— Папа… — шептала Глориэль, крепко вжавшись мне в живот и надрывно крича, всей своей душой чувствуя крик гибнущего мироздания. — Хватит… Останови их… Миру больно… Всем больно…

Я понимал, что она имела в виду. Остатки той самой Арды, которую я знал и истоптал собственными ногами, стремительно разрушались и перестраивались заново. Горы рушились и вздымались обратно, пустыни покрывались пеплом и леденели, равнины превращались в грязные болота, бескрайние леса уходили под воду, а там, где раньше сияли чистейшие озера, теперь курились вулканы. Даже до нас дошла эта волна, обрушив часть побережья и обнажив море, ставшее примыкать к нашим горам почти вплотную.

— Аха-ха-ха-ха-ха!!! — И всё это под радостный смех Тулкаса и пронзительный свист копья Оромэ, которые не останавливались ни на миг.

Арда трещала по швам, и было видно: еще немного — и эти трое доберутся до её ядра, окончательно то разломав и расколов ее основание на части. Она бы просто распалась на множество осколков, разлетевшихся по всему Эа, лишившись какого-либо намека на жизнь.

Это был бы конец для всех. Окончательный и бесповоротный.

«Нет… Этого не может быть… Только не так», — думал я, с силой прижимая к себе остолбеневшую дочь, как и я, бывшую в ужасе от происходящего.

И тут, словно прислушавшись к моим мольбам, Он наконец решил вмешаться.

— Хватит… — раздался с запада спокойный, негромкий голос. — Остановите разрушения…

Простая команда. Без вложенной силы или угрозы, но стоило ей прозвучать, как битва резко остановилась, а Тулкас и Оромэ сначала бросили недоуменные взгляды друг на друга, а затем — на свои руки, покрытые пылью от раздробленных хребтов.

В наступившей тишине наконец стало слышно, как стонет сама Арда. Гнев двух Валар был праведен, но он довершил то, что начал Враг: остатки того самого, идеального мира были окончательно уничтожены, оставив лишь голые скалы, разломы и вулканы, яркими точками светящиеся по всему Средиземью. Мне даже не нужно было прислушиваться к миру духов, дабы понять — еще один удар, и спасать будет нечего.

— Значит, ты наблюдал за мной, брат. — Самое поганое: Мелькор даже не выглядел потрепанным, выйдя из боя с двумя Айнур целым и невредимых. Он всё так же стоял посреди испепеленных равнин севера, окутанный дымом сожженных лесов, а его тень казалась еще длиннее и гуще, чем прежде. — Так почему же не вмешался? Неужели так боишься сойтись со мной в бою?

С небольшой заминкой, но голос ответил:

— Ты видишь в моем уходе страх, ведь само понятие "созидания" стерлось из твоей сути, брат. Ты считаешь победой пепелище, на котором стоишь, но посмотри под свои ноги. Ты изранил землю так глубоко, что она едва дышит. Еще один удар моего грома, еще одна вспышка твоей злобы — и мы станем властелинами пустоты, ибо Арда просто рассыплется в ничто под тяжестью нашего гнева.

Тут по миру словно прошлась тонкая световая волна, сдувая пылевые облака и открывая вид на редкие зеленые островки, каким-то чудом выжившие в этом безумии.

— Я отступаю не перед тобой, но перед хрупкостью этого мира, — продолжил говорить Король Арды, в чьем голосе отчётливо прозвучали и просьба, и предупреждение. — Моя власть — это не право разрушать, а долг хранителя. Мы уходим, дабы дать израненной земле покой даже под стопами такого тирана, как ты. Правь своими руинами, брат. Но помни: то, что ты называешь своей волей — лишь медленное вымирание всего, к чему ты прикоснулся. Мое же молчание сегодня — это залог. Залог того, что завтра мир снова проснется.

На что темный силуэт лишь ухмыльнулся и взмахнул ладонью, после чего вся тьма, разлитая им по Средиземью, начала стягиваться к нему, открывая вид на тех, кто всё это время прятался в тени.

— Смотрите! Смотрите же, слуги мои, как великие "созидатели" бросают свои разбитые игрушки! — С нескрываемой насмешкой говорил он, указывая своим мощным перстом на запад, где только что скрылись спины Оромэ и Тулкаса. — Мой глупый брат звал этот остров Сердцем Мира! Царством, которое будет стоять вечно! Но теперь он бежит, поджав хвост, туда, где нет ничего, кроме тумана и страха. Его "мудрость" — обычное бегство вызванное страхом. Он будет прятаться и строить стены не для того, чтобы защитить Арду, а чтобы спрятаться от моего величия.

— Гра-а-а-а!!! — взревели появившиеся рядом с ним огромные огненные демоны, которых остальной мир в будущем будет знать как Валараукар — могучие демоны, или балроги. Вот только в отличие от нашего времени, когда появление даже одного из них было бы катастрофой для целого народа, тогда их были сотни. Сотни могучих демонов, хлеставших мир своими бичами и радующихся воцарению их повелителя.

— Манвэ говорил вам, что Средиземье погибло, но на деле — это он погиб как властелин! — продолжал восхвалять себя падший Вала, раскинув руки и купаясь в волнах собственного величия, не прекращая насмехаться над сородичами. — Идите! Ищите себе новый приют в пустоте, возводите стены из песка и надежды. Вы оставляете мне этот мир не из милосердия, а потому что ваши сердца слишком слабы, дабы смотреть на то, что я сотворил с вашей вшивой гармонией. Манвэ не правитель. Он лишь сторож, который бросает ключи и убегает в ночь, едва услышав гром моих шагов.

И, потеряв терпение слушать подобное, с запада прилетела белоснежная комета, ударившая точно в лоб не ожидавшего такого Темного повелителя, заставив того позорно упасть на спину, а корону, защищавшую его голову, расколоться на части, осыпавшись сотнями мелких осколков.

— Элберет! Проклятая Звезда! Ты лишь отсрочила неизбежное! — выкрикнул он истинное имя Варды, с трудом поднимаясь на ноги и обращаясь к своим слугам: — Оставайтесь здесь. Изменяйте и завоевывайте мир для меня, своего Хозяина!

После чего его тело закрутилось, поменяло форму и улетело далеко на север, в сторону Железных гор, где, по моим воспоминаниям, должна была находиться Утумно — его первая крепость и столица, первое пристанище, скрывавшее его от Валар. Его слуги послушно поклонились, а затем бесследно растворились во тьме, которая отныне правила в большей части Средиземья.

— Нам тоже пора идти, дорогая, — сказал я, осторожно взяв дочь на руки и отправившись домой, в долину. Нужно было как следует обдумать увиденное и решить, что делать дальше. Ведь теперь Арда была не прекрасным садом, готовым в любой момент помочь и исцелить, а темной израненной землей, где свободно бродили слуги Моргота.

«Надо хорошенько подумать, что с этим делать», — думал я, продолжая шагать по освещенной огнями долине, кивая полудремлющим животным. — «Нужно удостовериться, что они точно не найдут наш дом, а также составить примерную карту, где мы оказались. Да, сейчас это не играет особой роли, но когда на западе сначала прорастут Древа, а затем появятся звезды… это может сыграть решающую роль».

На этом я было хотел завершить свои размышления, вот только, зайдя внутрь дома и увидев Анариэль, я почувствовал, словно меня пыльным мешком по голове ударили. Слишком необычный свет был у неё в животе, что могло значить только одно.

— Дорогой, — обратилась она ко мне со сложной гаммой эмоций на лице. — Я беременна.