После тебя остается сон (гет)

Марисса нашла его в архивном секторе аврората, когда он уже второй раз подряд смотрел на одну и ту же копию так, будто бумага, если достаточно долго держать ее под взглядом, сама уступит и выдаст то, что из нее когда-то вынули.

— Если ты продолжишь так смотреть на лист, мы рискуем состариться прямо здесь, — сказала она.

Драко не поднял головы. Перед ним лежал восстановленный фрагмент выемки из школьного журнала: не первичный лист, разумеется, а поздняя дубликатная копия, сделанная для внутреннего архива уже после того, как кто-то счел оригинал слишком неудобным для обычного хранения. Бумага была новее, чернила — другими, но пустота в хронологии от этого не стала менее точной.

31 октября 1994 года.

Коридор у библиотеки.

Закрытый проход.

Несходящиеся отметки времени.

И сбоку, иным почерком, сухим до почти оскорбительной служебности:

Первичный лист изъят по внутреннему распоряжению. Основание не приложено.

Вот это и было главным. Не свиток, не сон, не взрослый голос, от которого тело до сих пор иногда успевало вздрогнуть раньше мысли. Главное было в другом: кто-то уже тогда решил, что этот лист лучше убрать из обычной цепочки, и сделал это не в панике, не на бегу, а через внутреннее распоряжение — достаточно официальное, чтобы не выглядеть преступлением, и достаточно пустое, чтобы ничего не объяснять.

Драко откинулся на спинку стула и наконец посмотрел на Мариссу.

— Где ты это взяла?

— Там же, где обычно лежит все неприятное: в шкафу, на котором написано не трогать без необходимости.

— И ты, разумеется, восприняла это как приглашение.

— Я восприняла это как признание, что внутри есть что-то полезное.

Она положила на стол еще один лист — служебный допуск из школьного архива, неполный, с оборванной нижней частью и тремя подписями, которые, вероятно, когда-то казались кому-то достаточно мелкими, чтобы не иметь значения. Теперь именно этим они и были опасны.

— Основание выемки так и не нашли, — сказала Марисса. — Но есть имя дежурного, который оформлял ночной обход. И еще двое, кто подписывал последующую сверку.

Драко взял лист. Имена не сказали ему ничего: слишком давно, слишком низкий уровень, слишком маленькие люди для того мира, где настоящие решения обычно принимались не теми, кто ставил подпись. Но подписи были важны уже тем, что существовали. У сна наконец начал проступать не только коридор, но и реальный скелет.

— Кингсли знает?

— Только что вошло в закрытый контур. Увидит к вечеру, если мы не успеем раньше.

— Мы не успеем раньше.

— Я тоже так думаю.

Марисса подтянула свободный стул, села боком и достала карандаш. Она не торопилась. В этом и была ее худшая привычка: если собиралась задать вопрос, то давала человеку ровно столько тишины, чтобы он успел понять, что вопрос уже все равно задан.

— Что у вас с Грейнджер?

Драко отреагировал не сразу. Вопрос прозвучал так буднично, что почти мог сойти за рабочее уточнение, если бы Марисса не умела вкладывать в рабочие уточнения хирургическую жестокость.

— Ничего.

— Конечно.

Она что-то отметила на полях, даже не посмотрев на него.

— Тогда спрошу иначе. Вы уже понимаете одно и то же или все еще тратите время на гордость?

— Вейл.

— Это не сплетня. Это рабочий вопрос.

— Нет.

Марисса подняла глаза.

— Нет — в смысле не понимаем? Или нет — не твое дело?

— Оба варианта.

— Жаль. Первый был бы полезнее.

Он положил допуск обратно на стол. Раздражение было удобным: простым, знакомым, почти здоровым. Гораздо удобнее, чем признать, что Марисса задает неправильный вопрос только снаружи. На самом деле она спрашивала не о Грейнджер. Она спрашивала, сколько еще он собирается делать вид, будто связь, которая уже протянулась через сон, документы, чужой страх и ночной визит к чужой двери, не стала рабочим фактором риска.

— У тебя закончились собственные проблемы? — спросил он.

— Нет. Но мои хотя бы не выглядят так, будто ночью решили обзавестись школьной географией.

Драко почти ответил. Не стал. Марисса заметила это короткое удержанное движение и кивнула так, будто получила подтверждение важнее слов.

— Ладно. Тогда действительно рабочий вопрос. Если эта выемка связана с тем, что вы оба видели, что именно ты собираешься делать, когда появится еще один сон?

— Фиксировать.

— Это не действие. Это привычка.

— Иногда привычка — единственное рабочее действие.

Марисса фыркнула.

— Ты разговариваешь как человек, который не спал двое суток.

— Я и не спал двое суток.

— Я заметила.

Она подчеркнула имя одного из дежурных и добавила рядом короткую помету, слишком аккуратную для этого утра.

— После обеда у нас выезд по Хакни. И не смотри так. Я тоже знаю, что это уже не главное. Но если мы бросим артефактную линию, потом будем объяснять Кингсли, почему решили, что одна катастрофа отменяет другую.

Драко встал.

— Когда выезд?

— Через сорок минут.

— Отлично.

— Нет, — сказала Марисса, тоже поднимаясь. — Ничего не отлично. Но сорок минут у тебя есть. Сделай с лицом хоть что-нибудь человеческое, иначе младшие решат, что ты либо кого-то убил, либо собираешься.

Она вышла первой, оставив дверь приоткрытой. Драко еще несколько секунд стоял у стола. Перед ним оставались копия выемки, допуск со списком дежурных, его собственные записи по школьной линии и короткий клочок бумаги с почерком Гермионы, вложенный в утренний пакет:

не поднимай пока ничего по отцу

Он не выбросил его. Даже не убрал далеко. Лист лежал отдельно, чуть левее остальных бумаг, будто принадлежал не делу, а другому пласту — тому, который уже давно перестал быть чисто рабочим, но так и не получил безопасного названия. Драко взял записку, сложил вдвое и убрал во внутренний карман. Только после этого вышел.

Хакни встретил их серым пригородным дождем, мокрым камнем и запахом старого дома, который слишком долго пустовал, прежде чем в него вошли люди с разрешениями, печатями и чарами. Марисса шла впереди, коротко переговариваясь с местным дознавателем. Драко держался на шаг позади и уже ощущал остаточный магический фон раньше, чем тот начал отзываться на палочку.

Это было привычно. Почти удобно. В таких местах мир снова становился простым в своей неприятности: есть след, есть искажение, есть риск, есть работа. Он успел поймать в себе это облегчение и почти разозлиться на него, когда все пошло не так.

В прихожей было темно. Окна заколочены изнутри, пыль на полу лежала нетронутым серым слоем, на стене тянулась старая царапина от снятого охранного контура. Марисса уже опустилась на корточки у порога, проверяя магический шов, когда Драко сделал еще один шаг вглубь.

Половица скрипнула — и на одно короткое, мерзкое мгновение прихожая перестала быть прихожей. Не вся. Только угол у лестницы, где в реальности стояла пустая подставка для зонтов, вдруг оказался школьным камнем: темнее, холоднее, с тем мертвым блеском, какой бывает у коридоров, переживших слишком много зим и слишком много чужого молчания. У стены мелькнул край мантии, скрывающейся за поворотом так быстро, что он не успел понять, видел ли это глазами или уже чем-то другим.

Драко остановился.

— Малфой? — отозвалась Марисса, не поднимаясь.

Он уже держал палочку наготове. Угол снова стал обычным: пыль, пустая подставка, отколотая штукатурка, чужой дом, чужое дело. Ничего, что можно было бы предъявить. Ничего, что выдержало бы протокол.

Марисса медленно выпрямилась. Местный дознаватель у двери переводил взгляд с одного на другого с тем растерянным вниманием человека, который еще не понял, обязан ли он уже тревожиться.

— Что? — спросила Марисса.

— Ничего, — сказал Драко.

И в ту же секунду почувствовал это. Не увидел и не услышал — почувствовал. Резкий всплеск чужой эмоции, не своей, слишком четкой, чтобы списать на фон дома: сухое раздражение, сдержанное до боли, а под ним короткий провал, почти мгновенный, как у человека, который слишком резко столкнулся с именем, лицом или фактом, от которого надеялся хотя бы сегодня пожить отдельно.

Это длилось меньше секунды. Но секунды хватило.

Марисса уже смотрела на него с выражением хуже сочувствия: чистая профессиональная фиксация.

— Все вон, — сказала она местному дознавателю.

— Простите?

— Вон. Сейчас.

Он подчинился быстрее, чем, вероятно, ожидал сам. Когда дверь захлопнулась, Марисса подошла ближе, не касаясь его и не снижая голоса. В этом тоже была точность: она не делала из случившегося личной сцены, пока он сам не вынуждал ее назвать личное рабочим риском.

— Это не дом.

Драко очень медленно опустил палочку.

— Нет.

— Тогда что?

Он молчал. Марисса дала ему ровно столько времени, сколько сочла допустимым, и больше ни секунды.

— Либо ты сейчас скажешь мне хоть что-то, либо я сама пишу в контур, что ты нестабилен на выезде.

Это прозвучало грубо и именно поэтому правильно.

— Не дом, — повторил Драко. — Перекрытие. Короткое. И еще одно.

Он сжал зубы, уже зная, как отвратительно будет звучать следующее.

— Не мое.

Марисса даже не моргнула.

— Чужое?

— Да.

— Снова?

— Да.

Она прикрыла глаза на секунду. Не от страха — от расчета, в который теперь приходилось включать то, что он слишком долго не называл.

— Эмоция или образ?

— Сначала образ. Потом эмоция.

— Чья?

Драко посмотрел на лестницу, на пыльный пол, на угол, где секунду назад был не этот дом. Ответ был уже в теле; слова только испортили бы его мнимой приблизительностью.

— Не знаю.

Ложью это было только наполовину. Марисса услышала и эту половину тоже.

— Прекрасно, — сказала она. — Просто прекрасно. Тогда так: сегодня ты больше никуда не заходишь первым. А вечером — или сейчас, мне все равно — ты идешь к Кингсли и перестаешь изображать человека, которого это пока касается только технически.

Она развернулась к двери, но остановилась.

— И, Малфой.

— Что?

— Если чужая эмоция была такой, что ты узнал ее раньше, чем успел придумать объяснение, не трать мое время на не знаю.

Она вышла. Драко остался один в пустой прихожей и впервые за эти дни почувствовал не просто усталость, а почти физическое отвращение к самому факту, что теперь придется что-то решать. Не потому, что решение было сложным. Потому что оно было слишком очевидным.

Он знал, чья это была эмоция. Даже не по имени — по структуре. По тому, как она держит себя под ударом, по сухой злости, которая всегда приходит раньше слабости и именно поэтому так долго может сходить за силу.

Это была Гермиона. А значит, связь уже научилась проходить сквозь день.

Когда выезд закончился, а Кингсли получил сухой, предельно урезанный рапорт, Драко не вернулся в кабинет сразу. Он стоял у бокового окна на четвертом уровне — там, где редко кто задерживался дольше минуты, — и смотрел, как дождь размазывает Лондон по стеклу. В отражении он выглядел плохо: не катастрофически, просто как человек, которого последние двое суток слишком долго держат на тонкой, неудобной грани.

Во внутреннем кармане мантии лежал сложенный листок с ее почерком. В другом — список дежурных за 1994-й. На столе остались записи по Хакни, в голове — ее сухой всплеск, пришедший сквозь другой дом, чужой выезд и обычный рабочий день. Спорить с этим было уже бессмысленно.

Он вытащил палочку, потом убрал обратно. Патронус днем, из аврората, без крайней необходимости — плохая идея. Слишком заметно. Слишком много глаз. Слишком много вопросов, на которые он не собирался отвечать. Значит, придется лично.

Мысль не понравилась сразу. Не потому, что он не хотел ее видеть. Хотел — не в том смысле, который удобно было бы признать, а в куда более неприятном: если это уже идет в обе стороны сквозь день, он обязан понять, насколько далеко. Лично. Без записок, без пересылок, без безопасной сухости, которую еще можно удержать на бумаге.

Но сам факт, что идти придется именно к ней, в ее кабинет, среди рабочего дня, после того как она, вероятно, тоже что-то почувствовала, делал все происходящее еще на шаг менее абстрактным. Он развернулся — и почти сразу увидел Рона Уизли.

Уизли шел по коридору с папкой под мышкой: хмурый, рыжий, все еще слишком узнаваемый даже спустя годы и даже с этим новым, более жестким лицом взрослого аврора. Он заметил Драко в тот же момент, что и Драко заметил его. Оба остановились не сразу, а секундой позже, как будто старая привычка вражды еще требовала от них сначала пройти лишний шаг.

Уизли подошел первым.

— Малфой.

— Уизли.

Тон вышел ровным. Хорошо.

Рон скользнул взглядом по его лицу, потом чуть ниже, будто уже увидел достаточно и не собирался задерживаться дольше необходимого.

— Кингсли у себя?

— Был десять минут назад.

— Понял.

Он почти прошел мимо, но все же остановился.

— Ты сегодня был у верхних отделов?

Вопрос прозвучал небрежно только снаружи. Под ним лежало что-то иное — не ревность, даже не прямой интерес, а очень старая, настороженная форма внимания, которой Драко не ожидал от него именно сейчас.

— Почему спрашиваешь?

— Просто.

Ложь. Плохая. И оба это знали.

Драко не улыбнулся.

— Тогда просто отвечу: да.

Рон кивнул слишком коротко.

— Ясно.

Теперь он действительно двинулся дальше. На три шага. Потом остановился, не оборачиваясь.

— Если увидишь Грейнджер, скажи, что я зайду к ней завтра.

И ушел.

Драко остался у окна. Слова были простыми, поэтому ударили сильнее: не угроза, не вызов, не школьное держись от нее подальше. Просто факт. Рон идет к Гермионе завтра. И это прозвучало ровно в тот момент, когда связь уже начала пробивать день насквозь.

Драко медленно выдохнул, развернулся и пошел к лестнице. Теперь ждать действительно больше не имело смысла.