История Леди Икс (джен)

Андрей Матвеевич Тихонов, отлежавшись, вернулся в СПбГУ. Его недавнее падение, пребывание в больнице с отравлением и небольшой скандал с Алёной и фильмом оставили на нём след — не только физический, в виде едва заметной ссадины на затылке, но и психологический. Он чувствовал, что что-то изменилось. Мир, который он считал своей вотчиной, вдруг стал шатким и враждебным. Каждый взгляд проходящих мимо студентов казался ему обвинением, каждый шорох — заговором.

Сверившись со своим личным планом, он направился к аудитории, где должна была проходить пара по процессуальному праву с 425-й группой, старостой которой был один из членов актива факультета Лёня Булгаков, а замстаросты была осаждаемая им Надя Степанова.

Он шёл по коридору, выпрямившись и стараясь придать своему лицу строгое и уверенное выражение, как будто ничего не произошло. Его лысина блестела под светом ламп, а в голове он уже прокручивал сценарий того, как отчитает студентов за их поведение. Он мысленно готовился к схватке, представляя, как Лёня Булгаков начнёт испуганно мямлить, а Надя Степанова опустит глаза, чувствуя его «властный» взгляд. Тихонов думал о том, как заставит весь четвёртый курс дрожать. В его сознании это была не пара, а карательная операция.

«Они заплатят за своё неповиновение. Все они, особенно эта Романенко, — думал Тихонов. Его сердце колотилось, а дыхание сбивалось от нарастающего адреналина и злобы. — Она первая бросила мне вызов, и с этого начался мой позор. Я здесь хозяин, и никакая студентка-психопатка не разрушит мой авторитет. Я сейчас войду и раздавлю их одним только взглядом. Пусть только попробуют возразить. Я покажу им, что значит настоящая власть!». Злоба Тихонова была почти осязаемой и заставляла его сжимать кулаки в карманах. Он представлял, как ломает волю студентов, восстанавливая свою пошатнувшуюся самооценку, но под этим гневом прятался нарастающий, липкий страх. Он отчаянно нуждался в том, чтобы вернуть контроль, который он потерял из-за одной студентки.

Вдруг посреди коридора, возле 217 аудитории, его перехватил Серёга Захаров, староста 320-й группы, в которой училась Алёна. Серёга стоял, скрестив руки на груди, и его взгляд был жёстким и решительным. Он не собирался отступать. В глазах Захарова не было страха, только холодная, студенческая справедливость.

— Сергей Дмитриевич, доброе утро, — произнёс Тихонов как-то отрешённо, стараясь пройти мимо. Он пытался придать голосу свою обычную надменную интонацию, но она звучала фальшиво. — Вы что-то хотели?

— Андрей Матвеевич, я вам вот что скажу, — произнёс Серёга, а затем начал с расстановкой чеканить, делая паузы, чтобы каждое слово врезалось в сознание Тихонова, как удар молота. — Больше. Никогда. Не. Приставайте. К нашим. Девушкам.

Тихонов остановился. Он был ошарашен такой прямотой. Его лицо, до этого отрешённое, покраснело от возмущения и гнева. Он открыл рот, чтобы что-то возразить, ответить встречной угрозой, но слова застряли в горле — Серёга не дал ему и шанса, мгновенно перехватив инициативу.

— Вы достали весь поток третьего и четвёртого курсов, доводите до белого каления пятый, плюс от вас плачут младшие курсы! К Алёне Романенко из моей 320-й лучше не лезьте. Приставания с сальными комплиментами и фразами, а также целенаправленные попытки унизить и вмешаться в личную жизнь неприемлемы!

В коридоре стало тихо. Разговоры студентов стихли, и все взгляды были прикованы к Серёге и Андрею Матвеевичу. Тихонов чувствовал, как его авторитет рассыпается на глазах. Его лысина заблестела от пота. Он понял, что его поймали и разоблачили.

— Да как вы смеете?! — прошипел Тихонов, пытаясь вернуть себе контроль. Он попытался принять свою привычную позу властного преподавателя, но его голос дрогнул от смеси негодования и плохо скрываемого страха. — Это клевета! Я ваш преподаватель, я требую уважения!

— Уважения? Вы его потеряли, когда начали смотреть на студенток не как на студенток, а как на… — Серёга сделал паузу, и его тон стал ещё более угрожающим, — … на свой персональный гарем. Мы все устали от этого. И поверьте, мы не будем молчать.

— Я вызову охрану! Я напишу докладную ректору! Вас отчислят! — начал кричать Тихонов, пытаясь запугать Захарова. Он лихорадочно искал в памяти хоть какую-то формулу ответа, способ пригрозить в ответ, но все его привычные методы вдруг показались Серёге смешными, а Тихонову — пустыми.

— Зовите. Пишите, — спокойно ответил Серёга. — Мы тоже напишем. Хотя мы уже написали. Докладную от всего потока. С подписями. Мы уже собрали все свидетельства. Мы знаем, что вы делаете. И теперь вы тоже знаете, что мы знаем. Так что отсосите, господин Лысая башка.

Тихонов побледнел. Его взгляд метался по лицам студентов, которые молчали, но их глаза говорили громче любых слов. Он понял, что его время закончилось. Он больше не был неприкасаемым.

«Что это? Что происходит? — подумал Андрей Матвеевич, по виску которого стекал холодный пот. — Они... они посмели? Эти студентишки, этот зарвавшийся староста... Откуда у них такая смелость? Это всё из-за этой сумасшедшей Романенко. Она первая начала. Она толкнула меня, как какого-то шкета! А теперь этот... Этот сопляк читает мне нотации. И они все смотрят... на меня... как на мусор. Мой авторитет... Моя власть... Всё кончено. Они больше не боятся меня. Они больше не подчиняются. И что они там написали? Докладная? Свидетельства? У них есть доказательства? У меня нет. Это всё её вина. Вина этой Романенко. Я её уничтожу. Я найду способ. Я сделаю так, чтобы она пожалела о каждом своём действии... И этот Захаров… Он поплатится за свою дерзость! Я запомню этот позор до конца жизни! Я должен был ударить его, раздавить, но… слова застряли в горле. Я трус? Нет, я просто… ошарашен».

— С Романенко я разберусь, — тихо сказал он, пытаясь сохранить хоть какое-то достоинство. — Она моя… головная боль номер один.

— Это вы ей скажете. И всем остальным тоже. Но только на расстоянии. Потому что, если я ещё раз увижу, что вы к ней подходите, то забуду, что вы преподаватель. И вам не поможет ни ректор, ни охрана. Я изобью вас так, что вы больше никогда не сможете ходить, есть и что-то делать руками. Да что там, я вас так отпизжу, что вы своё существование прекратите и ляжете, блядь, в цинковый гроб. Вы здесь никто. Как и по жизни.

С этими словами Серёга развернулся и ушёл, оставив Тихонова стоять в опустевшем коридоре. Тихонов почувствовал, как что-то твёрдое и острое, что ещё недавно было его уверенностью, с треском ломается внутри. Он сжал кулаки, затем медленно разжал их, и его взгляд остановился на ссадине на руке, которую он получил, когда упал после толчка Алёны, убегавшей от него. Впервые за долгое время он почувствовал себя не хищником, а жертвой. Его тело тряслось от смеси унижения и бессильного гнева. Он стоял, едва сдерживая желание расплакаться от бессилия.

* * *

Спустя несколько минут после столкновения Тихонов, всё ещё дрожа от гнева и унижения, шёл по коридору, стараясь ни на кого не смотреть. Он нуждался в немедленной компенсации своего уязвлённого эго. Увидев Дашу Ильину, практикантку-шестикурсницу, он решил отыграться на ней.

Даша стояла, разговаривая по телефону с подругой, Викой Кузиной, и её щека всё ещё немного горела после поцелуя Люды. Тихонов, внезапно придав своему лицу сальное, «дружелюбное» выражение, резко подошёл к ней.

— Дарья Сергеевна, здравствуйте! — произнёс он нарочито громко, чтобы привлечь внимание. Он протянул руку и попытался коснуться плеча Даши, скользя взглядом по её фигуре. — Вам идёт эта блузка, такая… прозрачная, прямо как ваша душа. Что, готовитесь к защите проекта?

Даша инстинктивно вздрогнула и отшатнулась, бросив на него взгляд, полный отвращения.

— Андрей Матвеевич, не трогайте меня! Уйдите! — сказала она, прижимая телефон к уху.

Тихонов лишь усмехнулся, сделав шаг ближе и попытавшись схватить её за руку.

— Ну что ты, Даша? Я просто хочу помочь… Как преподаватель.

В этот момент коридор наполнил властный, низкий голос, от которого Тихонов буквально подпрыгнул, а его рука застыла в воздухе:

— Так, это что такое, блядь?! Руки, сука ебучая, убрал от моей студентки!

Люда шла по коридору с лицом, которое могло бы заморозить Северный полюс. На ней был всё тот же строгий костюм, но сейчас он казался униформой спецназа. Она остановилась в двух шагах от них. Её глаза, сузившись, смотрели на Тихонова с чистым, неразбавленным презрением.

Тихонов попытался собраться и возразить:

— Кира Олеговна! Вы что себе позволяете?! Я… я общаюсь со студенткой! Это не ваше дело!

Однако голос Андрея Матвеевича был лишь жалким писком на фоне рычания Люды.

— Это моё дело, — отчеканила Люда, делая шаг вперёд. — Дарья Ильина — моя студентка, и ты не имеешь права к ней прикасаться! Иначе ты пожалеешь, что вообще родился!

— Да кто вы такая?! Какая-то приезжая практикантка! Я старший преподаватель кафедры процессуального права! — залепетал Тихонов, чувствуя, что отступать некуда, но отчаянно цепляясь за свою должность.

— Я, между прочим, доктор юридических наук, мразь. А ты, старший, сука, — Люда наклонилась к Тихонову так близко, что он почувствовал запах её дорогого парфюма, — ебучий маньяк и насильник. Ты думаешь, я не знаю про Полину Иващенко? Про Надю Степанову? Про Алёну Романенко? Мы всё знаем. И теперь, Андрей Матвеевич, ты будешь ходить по стеночке. Потому что, если я ещё раз увижу, что ты лезешь к студентам... Я тебя убью на хер, Тихонов. Ты понял меня? И мне плевать, на какой ты должности. Твоя лысина заблестит от страха, прежде чем ты успеешь сказать «процессуальное право». Я устрою тебе такой ад, что ты захочешь, чтобы твоя мамаша засунула тебя обратно себе в пизду!

Тихонов стоял неподвижно, бледный, как смерть. В его глазах читался первобытный ужас. Он, привыкший к мямлящим студентам, впервые столкнулся с такой бескомпромиссной, чистой агрессией. Он почувствовал, как вся его уверенность, с трудом восстановленная после Серёги, снова рухнула. Он не смог произнести ни слова. Его рот открылся, чтобы сказать хоть что-то, чтобы пригрозить полицией, но язык прилип к нёбу. Он просто кивнул и, избегая взгляда Люды, почти бегом скрылся в ближайшем повороте. Позор, который он испытал несколько минут назад, сейчас обернулся чистым, животным страхом за жизнь и карьеру. Он понял, что эта женщина — не просто угроза, а приговор.

Люда повернулась к Даше.

— Ты в порядке, Дашенька?

— Да, Кира Олеговна, — прошептала Даша, сжимая руку. — Спасибо вам. Вы… вы невероятная.

— Иди, моя хорошая. И если он ещё раз к тебе подойдёт, кричи. Или сразу звони мне. Он не посмеет больше. Ты ведь знаешь, я тебя люблю и всегда готова защитить.

Даша смотрела вслед удаляющейся Люде, и её сердце трепетало не от страха, а от потрясающей волны благодарности и зарождающейся влюблённости. Люда-Кира была не просто защитником, она была воплощением идеала — сильной, умной и абсолютно бесстрашной.

* * *

Геннадий Савельевич Костенко шёл по коридору, направляясь к своему кабинету, когда заметил, как из одной из преподавательских выходит Елена Константиновна Молоткова. Её обычно строгий синий костюм был слегка помят, волосы немного растрёпаны, а на её лице была подозрительно счастливая, почти эйфорическая улыбка. Её глаза блестели, как у человека, только что совершившего нечто тайное и невероятно приятное.

Костенко остановился.

— Елена Константиновна? Вы... вы выглядите так, будто только что отпраздновали победу в Верховном суде. Что произошло?

Молоткова вздрогнула, словно её вырвали из транса, и попыталась придать своему лицу привычное строгое выражение, но улыбка всё равно играла на губах.

— Геннадий Савельевич! Вы меня напугали. Я только что провела очень продуктивную консультацию с Кирой Олеговной Орлюк. Мы обсуждали многослойную защиту цифровых активов. Её концепция... это нечто! Я впервые почувствовала такое вдохновение от финансового права.

— Вдохновение? — Костенко нахмурился. Он помнил «вдохновение», которое ему подарила «Лариса Баринова». — И это «вдохновение» требует помятой одежды и такого нездорового сияния на лице?

— Что вы имеете в виду? — голос Молотковой стал холодным. Она почувствовала себя пойманной.

— Я имею в виду, Елена Константиновна, что вы ведёте себя, как влюблённая студентка! Сначала Лариса Баринова, теперь эта... Кира Олеговна. Что это за «визуализации» у вас тут происходят? Мне кажется, в этой вашей «многослойной защите» слишком много «стриптиза» и слишком мало академической строгости! Вы что, изменяете мне с этими приезжими практикантками?

— Геннадий Савельевич, это возмутительно! — Молоткова вспыхнула. — Вы переходите все границы! Я — доктор наук, и я не обязана отчитываться перед вами за каждый свой вздох! Тем более, мы с вами просто коллеги! Плюс я замужем! А вам просто завидно, что они умеют преподносить материал так, как вы никогда не сможете!

— Завидно?! Да я вам... — Костенко не договорил. Он сжал кулаки. Впервые за их трёхлетние отношения их ссора приобрела такой публичный и ядовитый характер.

В это время у дверей кабинета рядом стояла Соня Никитенко, секретарша ректора СПбГУ, Андрея Сергеевича Быковского и практикантка уголовного права с седьмого курса, 710-й группы. У неё на телефоне была включена запись видео. Соня, высокая блондинка с невозмутимым лицом, была известна своей хладнокровностью и невероятной дотошностью. «Информация — это власть, — думала она, снимая конфликт Костенко и Молотковой на видео, — а эта информация слишком ценна, чтобы пропасть». Когда к Костенко и Молотковой подошёл заведующий кафедрой земельного права, Соня убрала телефон и поспешно ретировалась.

Никитенко направилась в комнату отдыха, чтобы продолжить работу над своим проектом по уголовному праву. Она открыла ноутбук, на экране которого была запущена презентация, а в другом окошке программа для анализа сложных правовых прецедентов, и принялась за работу.

Через пару минут в комнату отдыха заглянула Люда.

— Софья Александровна, вам нужна помощь? Я принесла несколько методичек и другой материал, как и обещала. Я слышала, вы готовитесь к защите очень сложного проекта, — Люда улыбнулась своей мягкой, но проницательной улыбкой.

Соня подняла глаза. Взгляд её был спокоен, но в нём читалось глубокое понимание ситуации.

— Спасибо, Кира Олеговна. Вы очень кстати. Мне как раз не хватало свежего взгляда на пересечение уголовного права и финансового мошенничества. У меня есть одна нестыковка в классификации ущерба при киберпреступлениях.

Люда подошла, наклонилась над ноутбуком Сони, и на её лице появилось сосредоточенное, профессиональное выражение. Она указала пальцем на одну из схем.

— Вот здесь, шестая схема. Вы применили стандартный подход к оценке, но при цифровом мошенничестве ущерб часто имеет множественную и метафизическую природу. Нужно рассматривать не только прямые убытки, но и ущерб репутации системы, утрату доверия... Помните, что я говорила Елене Константиновне Молотковой о «факторе доверия»?

Соня кивнула, и её глаза загорелись.

— Понимаю! Это меняет квалификацию преступления с обычного мошенничества на преступление против информационной безопасности, что влечёт за собой совершенно другую статью и другие сроки. Вы только что спасли мой проект, Кира Олеговна.

— Я просто показала вам, где искать скрытый слой защиты, Софья Александровна, — улыбнулась Люда, отдавая Никитенко распечатанные материалы. — Теперь ваша защита будет непробиваемой.

Люда задержала взгляд на Соне. Глаза Сони, обычно хладнокровные, теперь светились благодарностью и чем-то большим. Они обе ощущали невидимое напряжение, созданное близостью, общими секретами и обменом интеллектом. Люда чувствовала, как её влечёт к этой умной, сдержанной девушке, которая скрывала под маской секретаря ректора невероятную проницательность. Их общая работа ощущалась как прелюдия к чему-то более интимному.

* * *

Алёна Романенко нашла Серёгу Захарова в столовой. Он сидел один, задумчиво помешивая ложкой чай.

— Я всё видела, — тихо сказала она, присаживаясь рядом. — И я всё слышала. Ты молодец.

Серёга усмехнулся и пожал плечами, не поднимая на неё глаз.

— Я просто сделал то, что должен был. Он совсем обнаглел. И не только с тобой, Алён. Со всеми.

— Я знаю, — ответила Алёна. — Он думает, что он Бог, а мы все — его подчинённые. Но он ошибается. Впервые за долгое время я почувствовала, что могу вздохнуть спокойно. Мне кажется, что он больше не будет меня преследовать.

— Не будет, — уверенно сказал Серёга. — Он напуган. Я видел это в его глазах. Уверенность, которая держала его на плаву, просто испарилась. Ты нанесла ему первый удар. А я — второй.

Алёна улыбнулась.

— Спасибо, Серёж. Не только от меня. От всех нас.

— Да ладно, — Серёга наконец-то поднял на неё глаза. — Расскажи лучше, как твои дела? Как съёмки?

— Съёмки закончили, — лицо Алёны озарилось счастливой улыбкой. — Осталось отснять пару панорам города и записать закадровый голос, но это мелочи. Сейчас вовсю идёт черновой монтаж. Это, конечно, невероятный процесс. Мы сидим с режиссёром, Максимом, и склеиваем сцены, добавляем музыку, звуки… Это похоже на то, как я пишу свои песни. Только вместо гитар и синтезаторов — кадры и диалоги. Это такое… волшебство.

— Когда ждать итоговой версии? — спросил Серёга.

— Думаю, через год, — пожала плечами Алёна. — Много работы предстоит. Сводить звук, добавлять спецэффекты… Но черновой вариант, я надеюсь, будет готов уже к концу недели. Это поможет нам сдать его в качестве дипломного проекта.

— Это здорово, Алён, — Серёга посмотрел на неё с искренним восхищением. — Я очень за тебя рад. Ты всегда идёшь к своей цели, несмотря ни на что.

— А ты как? Я заметила, что с тобой тоже что-то происходит, — взгляд Алёны стал более серьёзным. — Ты не такой, как раньше. Не такой… отрешённый, что ли.

— Я просто понял, что нельзя сидеть и ждать, пока кто-то другой решит твои проблемы, — тихо сказал Серёга. — Этот Тихонов, он же тоже часть системы. Системы, которая позволяет таким людям чувствовать себя безнаказанно. Я понял, что, если мы сами не начнём действовать, ничего не изменится. И я решил, что пора начинать. Надя, она из 425-й, тоже, можно сказать, наша. И вообще, мы же должны держать своих.

— Значит, ты больше не будешь молчать?

— Не буду, — Серёга поднял на Романенко твёрдый взгляд. — И я сделаю всё, чтобы этот гад получил по заслугам. И не только он. И остальные тоже.

Алёна поняла, что в Серёге произошли какие-то серьёзные внутренние изменения. Он больше не был просто старостой, который решал организационные вопросы. Он стал лидером. И это было невероятно.

— Ну и отлично. Тогда давай работать вместе, — она улыбнулась, и её глаза заблестели. — А я пока пойду к себе, мне нужно подготовиться к защите презентации для Сергеева.

Алёна встала, поправила рюкзак и направилась к выходу из столовой. Она чувствовала, как в ней пробуждается новая сила, новые надежды. Эта победа, эта маленькая, но такая важная победа над системой, была только началом.