Кровь и чай (гет)

Глава 18. Холодная ярость

Я проснулась от того, что кто-то открыл шторы.

Свет ударил в глаза — белый, утренний, беспощадный. Голова раскалывалась. Язык прилип к нёбу. В горле саднило, будто я наглоталась песка.

— Пей, — сказал знакомый голос.

Пэнси Паркинсон стояла надо мной с высоким стаканом воды и маленьким фиалом янтарного зелья.

Я моргнула. Потом ещё раз.

— Ты… что ты здесь делаешь?

— Ночевала у Гарри. А ты ввалилась в три часа ночи пьяная и рыдающая. — Она говорила спокойно, без издёвки. — Пей, я сказала.

Я села на диване. Голова закружилась. Пэнси сунула мне в руку стакан.

— Сначала воду. Потом зелье.

Я пила. Вода была холодной, почти ледяной. Живот скрутило. Но я допила до дна.

— Теперь зелье.

Я взяла фиал. Понюхала. Что-то травяное, горькое.

— Что это?

— От похмелья, — сказала Пэнси. — Гарри попросил. Он не умеет их варить, но в Мунго взял.

— А ты умеешь?

— Я умею много чего. Пей.

Я выпила. Горько. Но через минуту боль в голове начала стихать, и мир перестал вращаться.

— Спасибо, — сказала я.

— Не благодари. — Пэнси села в кресло напротив. Короткая стрижка, дорогой халат поверх пижамы. Выглядела она так, будто спала ровно столько, сколько нужно. — Гарри на кухне. Жарит яичницу.

— А почему не ты?

— Я не умею готовить. Я умею быть красивой и говорить неприятные вещи. Это моя работа.

Я усмехнулась. Горько.

— Он тебе рассказал? — спросила я.

— Кто?

— Гарри.

— Про Малфоя? — Пэнси поджала губы. — Догадалась сама. Ты не первая, кто плачет из-за него. И не последняя.

— Я не плачу из-за него.

— Врёшь. — Она сказала это спокойно, без злости. — Но дело не в этом. Дело в том, что ты влюбилась в мудака. Это не смертельно.

— Полегче.

— Я полегче не умею. — Она откинулась на спинку кресла. — Но я знаю, каково это. Драко Малфой умеет делать больно, даже когда не хочет.

— Ты… ты была с ним?

— Мы встречались на четвёртом курсе. Три недели. Он забыл мой день рождения. Я сказала, что он бесчувственный кусок льда. Он согласился. Мы расстались. — Она пожала плечами. — Но с тобой — другое. Ты ему нужна. Он просто не умеет этого показать.

— Откуда ты знаешь?

— Гарри рассказал. — Пэнси пожала плечами. — Он видел его лицо, когда ты была без сознания. Говорит, Малфой сидел с тобой двое суток и не отпускал руку. Это не похоже на «всё равно».

Я молчала.

— Просто подумай, — сказала Пэнси и встала. — Идём завтракать. Гарри ждёт.

--

Кухня Гримо была старой, но уютной. Каменный пол, деревянный стол, запах жареного хлеба и помидоров.

Гарри стоял у плиты в старой футболке и мятых штанах. Увидел меня — улыбнулся, но глаза остались серьёзными.

— Жива?

— Почти.

— Садись.

Я села. Он положил передо мной тарелку — яичница с беконом, тост, помидоры. Я смотрела на еду и чувствовала, как желудок сжимается.

— Ешь, — сказал Гарри.

— Не могу.

— Можешь. Иначе Пэнси скажет, что ты неуважаешь её утро.

— Она не готовила.

— Она разрешила.

Я взяла вилку. Отрезала маленький кусочек. Прожевала. Потом ещё. Потом ещё.

— Спасибо, — сказала я.

— За что?

— За то, что пустили. За то, что не оставили одну.

— Ты не одна, Гермиона. Запомни.

Я кивнула. Продолжала есть.

Пэнси вошла, села напротив, налила себе чай.

— Что теперь будешь делать?

— Работать, — сказала я.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Пэнси посмотрела на Гарри. Гарри — на меня.

— Если захочешь поговорить… — начал он.

— Я знаю, — перебила я. — Спасибо.

Я доела яичницу. Выпила чай. Встала.

— Мне пора.

— Куда? — спросил Гарри.

— В Мунго. Работа.

— Сегодня воскресенье.

— Сегодня день, когда умирают люди.

Я надела пальто — чужое, Гарри дал. Своё осталось в коридоре Св. Мунго. Аппарировала с крыльца.

Гарри смотрел мне вслед.

Пэнси взяла его за руку.

— Она справится, — сказала она.

— Знаю, — ответил Гарри.

Но глаза говорили другое.

--

Мунго встретило меня привычными запахами. Хлорка, лекарства, металл. И тишина — в воскресенье было мало народу.

Я поднялась в свой кабинет. Села за стол. Взяла перо.

И замерла.

Пустота никуда не делась. Она сидела внутри, как камень. Но теперь — теперь я злилась. Не на него. На себя. За то, что позволила. За то, что пришла пьяная. За то, что плакала.

Я сжала перо так, что костяшки побелели.

— Работа, — сказала я вслух. Своему кабинету. Своим пергаментам. Себе. — Просто работа.

--

На следующей неделе я работала как одержимая.

Бралась за самые сложные случаи — те, от которых отказывались другие целители. Проклятие, превращающее кожу в камень. Ожоги от адского пламени. Ребёнок с заклинанием, которое не давало ему дышать.

Я проводила операции по десять часов. Не ела. Не пила. Не спала.

Младшие целители боялись меня. Старшие — уважали. Пациенты — не замечали. Им было всё равно, кто их спасает, главное — что спасает.

Гарри приходил каждый день. Приносил еду. Я не брала. Оставлял записки. Я не читала.

— Ты не можешь так жить, — сказал он в среду.

— Могу, — ответила я.

— Это не жизнь.

— Это работа.

— Ты превращаешься в него.

Я замерла.

— Уйди, Гарри.

— Нет.

— Уйди, пожалуйста.

Он ушёл. Дверь закрылась. Я смотрела на пергаменты, на открытую папку, на неподписанное направление. Ничего не чувствовала.

Кроме злости.

--

Я избегала Драко.

Перестала заходить в его отдел. Не пила с ним чай. Не смотрела в его сторону. Когда наши пути пересекались в коридоре — я проходила мимо, не глядя. Щипало в глазах. Но я не оборачивалась.

Он не окликал. Не останавливал.

Однажды я услышала его голос за спиной — он разговаривал с медсестрой о пациенте. Сердце пропустило удар. Я ускорила шаг.

В кабинете закрыла дверь. Прислонилась к стене. Считала до десяти.

— Идиотка, — сказала я себе. — Ты идиотка.

--

В пятницу я вернулась домой поздно.

Кот встретил меня у порога — мяукал, тёрся о ноги, требовал еды. Я насыпала корм. Погладила его — машинально.

Прошла в ванную. Включила свет. Посмотрела в зеркало.

Тридцать один год. Синяки под глазами. Губы сухие. Кожа бледная. Выглядела я на все сорок.

— Ты влюбилась в мудака, — сказала я своему отражению.

Зеркало молчало.

— Это не смертельно.

Зеркало молчало.

— Ты выживешь.

Я смотрела на себя. В глаза. В тёмные, пустые круги под ними. В морщинку между бровями — новую, недавнюю.

— Ты выживешь, — повторила я.

И заплакала.

Не громко. Не навзрыд. Тихо. Стоя у раковины, глядя в зеркало, как вода капала из крана — кап, кап, кап. Кот жалобно мяукнул за дверью.

Я выключила воду. Вытерла лицо полотенцем.

— Хватит, — сказала я. — Хватит.

Ночью я лежала в кровати. Кот свернулся клубком в ногах. За окном шумел Лондон — машины, сирены, чужие голоса. Я не спала. Смотрела в потолок и считала трещины.

Пустота была внутри. Но теперь она не давила. Она просто была.

Как фон.

Как часть меня.

Я закрыла глаза и провалилась в сон — без сновидений, без облегчения.

Просто сон.