Синхронизация (гет)

Ох-ох-ох, Автор очень старался и всё ещё надеется на комментарии с ощущениями от прочитанного👉👈

Вы стреляете на поражение

Фейерверками, чтоб неба не было

Вот бы знать, каково отражение

Вот бы знать, каково отражение

Когда зеркало смотрится в зеркало

"Смешно", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

Многократно доказанный факт: целиком и полностью ещё ни одну организацию наличие курилок не спасло от курения в неположенном месте. Одни из принципиальной рациональности (проще говоря, из лени) для удовлетворения этой потребности не удалялись со своего рабочего места и пользовались подозрительно широкими и низко расположенными люками вентиляции. Другие же, напротив, совершали путешествие к выходу наружу, причем не самому ближнему, или иным подсознательно комфортным местам, готовясь по дороге подцепить болтливых коллег, лишь бы растянуть перерыв.

Штокхаузен разумно перемещался между этими враждующими группами и законопослушными гражданами, а прямо сейчас отправился к малолюдному помещению с удобным вентиляционным отверстием. На то было две причины: нежелание одеваться и переться на улицу и всё растущая тяга избегать остальных сотрудников.

Новогодний ажиотаж активно набирал обороты: и те счастливцы, у кого впереди были свободные праздники, и те, кому предстояло стоически выдержать рабочую смену первого января, планировали в этот вечер оторваться по полной, а поэтому уже в середине дня теряли наряду с работоспособностью адекватность, получая неимоверное удовольствие с атмосферы кануна праздника. Надо сказать, о работе мало кто думал. Точнее, практически никто. И никто особо не зацикливался на том, что Новый год ещё не начался.

Где-то на небольшом складе, в дырке выключенной вентиляции лежал Хрунагулнож, привычно и блёкло помигивая окошечками. Тихое монотонное гудение изредка прерывалось хлопками дверей, чьим-то смехом и жужжанием роботизированных манипуляторов, что создавало довольно сонное настроение, каковым Петя и наслаждался. Услышав, что кто-то приближается, он потянулся, спешно вылез из трубы и побежал к выходу, расположенном напротив шагов идущего человека. Выбежав из приоткрытых дверей, Хрущёвка в страхе отпрянула, встретившись взглядом со знакомыми хрупкими фигурками.

— Петя! — воскликнула одна из них. — Нашёлся-таки! Подь сюда! — близняшка быстрым шагом направилась в сторону исчадия разума своего больного.

Петя, панически кукарекая, вбежал обратно на склад, куда уже попал знакомый нам немец. Он стоял у входа и включал вентиляцию, переключая рычажки на панели.

Штокхаузен, не успевший даже закурить, медленно повернул голову в сторону странного шуршания и увидел, как прямо на него несётся нечто, помигивающее окошечками и издающее самые разнообразные звуки. В следующую секунду это нечто с размаху врезалось ему в голень.

— Was zum Teufel?! — Шток отскочил и уставился на Петю сверху вниз с выражением лица, которое в более подходящих обстоятельствах можно было бы назвать чистым, ничем не разбавленным ужасом, но в данных оно было скорее глубочайшим недоумением.

Вслед за Петей кинулась Саша, но не успела, и со страху Хрущёвка шустро прыгнула в вентиляцию, не удосужившись увидеть, что та уже функционировала. Зацепив лапками оголённые провода, вывалившиеся из маленькой решётки, он попытался поменять траекторию, однако было поздно. Сверхпрочный и сверхпроводимый лимбовский корпус Пети застрял между металлическими лопостями и, заметив неполадку, датчики остановили вентилятор одновременно с замкнувшими проводами. Свет моргнул, потом ещё раз и наконец совсем погас, сопровождаемый лёгким шипением, а лампочки на только что сомкнувшихся автоматических дверях перестали подавать признаки жизни. Единственным источником света в наступившей темноте служил лишь сам Петя, который от неожиданности и шока остался лежать на полу.

— Что это за кугхица? — Штокхаузен с недоверием и отвращением посмотрел на Хрущёвку. — Убегхите это от меня! — он попытался пробежать к выходу, но дверь, ожидаемо, отказывалась разблокироваться.

Темнота в подсобке стояла такая, что хоть глаз выколи, при том, что выкалывать было решительно нечем: помещение и в лучшие свои дни не блистало убранством.

— Пгхекгхасно, — процедил Михаэль, вжимаясь лопатками в холодную стену. — Пгхекгхасно, я так и знал, что этим кончится.

Он нашарил ладонью панель у двери, потыкал в кнопки. Те предсказуемо не отозвались. Рычажки, ещё минуту назад жившие своей спокойной инженерной жизнью, теперь висели безвольными железками. Дверь, разумеется, больше никак не открыть. Сверхпрочная, герметичная, с электромагнитным замком, рассчитанная на то, чтобы пережить и пожар, и наводнение, и, по всей видимости, лично товарища Сеченова, она не собиралась выпускать пленника ни за красивые глаза, ни за красивые слова, ни тем более за отборный немецкий мат, который Шток с чувством обрушил на неё после понимания безнадёжности использования всего вышеперечисленного.

Саша, стояла, прижавшись спиной к стеллажу, и ошалело хлопала глазами. Октябрина успела проскользнуть в помещение последней и теперь медленно, без всякой паники, обвела окружение взглядом, будто прикидывая, надолго ли здесь можно засесть.

— Ну вот, — сказала она ровно. — Пгхиехали.

Михаэль медленно повернул к ней голову.

— Что ты сказала? — ему никогда не было слишком приятно обращаться к Октябрине на "вы", а сейчас эта показная вежливость и вовсе потеряла всякий смысл.

— Ничего, — Октябрина пожала плечами. — Шучу. Просто у вас забавно выходит. Извините, — она хмыкнула.

Штокхаузен смерил её взглядом, каким обычно одаривают неожиданно заговорившего прохожего, и вновь повернулся к двери. От греха подальше, а заодно чтобы не выдать, насколько его раздражает уже само присутствие близняшек. В этих двух одинаковых лицах, в этом вечном их хихиканье, в том, как они смотрели на людей — не то как наивные дети, не то как врачи на безнадёжного больного, — было что-то, что задевало его куда сильнее, чем он готов был признать. Ходили за всеми тень в тень, улыбались, угождали, выполняли поручения, а потом (о, чудо!) оказывались всюду, где не надо.

Петя, быстро придя в себя и истолковав общее замешательство по-своему, приблизился к людям, потёрся тёплым боком о Сашину ногу и уселся на пол. Девочка присела на корточки и потянулась погладить Петю, тот с готовностью подставился.

— Вы, я вижу, курить сюда пришли? — спросила Октябрина.

— Тебя это не касается.

— Не касается, — согласилась она. — Я просто спросила.

После этого она замолчала, и её молчание было хуже всего. Штокхаузен слишком хорошо знал, что бывает после таких пауз. Он замечал это приём не раз: она замирала на секунду, как бы что-то прикидывая, а потом выдавала с улыбочкой какую-нибудь подробность, которую умела подмечать сама, случайно, мимолётом. Он никогда не мог понять, что это — чутьё, наглость или что похуже. В темноте и в замкнутом пространстве это начинало серьёзно напрягать.

— Михаэль Генрихович, — начала Саша, поднимаясь и отряхивая колени, — а можно вопрос?

— Нет.

— А где вы в Германии работали? Не в госпитале же, верно? Вы подальше от медицины. Кажется, ближе к биологии или что-то типа того.

Она спросила это дурашливо, ни капли не смутившись, и было такое ощущение, что она просто подыгрывает сестре, не понимая цели. Михаэль почувствовал, как где-то у самого основания черепа, в том месте, где у него хранилась память о собственном имени и прошлом, что-то шевельнулось холодной свернувшейся змеёй.

— Я гхаботал, там где я гхаботал. Там, где написано в документах, — сказал он ровно. — И на этом закончим.

— Ага. Только вы сами себе не верите, — голос Октябрины прозвучал вкрадчиво, как будто первый вопрос дознания.

Штокхаузен не пошевелился. Вот это он и ненавидел в них больше всего. Они смотрели так, будто у него на лбу что-то написано, и они это читают. И то, что они угадывали безо всякой причины.

— Замолчи, — сказал он.

Октябрина склонила голову набок.

— Вы побледнели. А я всего лишь уточнила: правда, что вы в этом госпитале работали?

Он молчал.

— Пгхавда, — ответил он наконец. — И что?

— А что там было? В Берлине-то. До того, как вы сюда приехали. Ну, во время войны. Вы же врач были, да? Мы знаем, что врач. Только вот странно... Вы про Германию никогда ничего не рассказываете, как будто вас там и не было.

— Пгхекгхати, — проговорил он.

Октябрина уже не улыбалась. Она смотрела на него внимательно, и в этом детском, любопытном взгляде не было ни капли той невинности, за которую сёстрам всё прощалось.

— А помните, — вдруг сказала она совсем тихо, — Коричневую Чуму? Неизвестно, кого благодарить, что мы родились после неё. Первые вспышки в сорок первом году. Что появилась она в Германии, в закрытом институте каком-то, и что все люди там умерли за считаные часы.

Вот тут он не выдержал. Перед глазами — не по своей воле, а потому что память у него, даже порезенная годами и Чумой, в таких местах никогда не молчала, — встал тот коридор. Трупы вдоль стен. Остекленевшие глаза. Профессор Кляйн, уткнувшийся лицом в бумаги. Доктор Циммерман, с которого всё началось, с жуткими коричневыми опухолями на лице, на пороге собственного кабинета.

Он отчётливо, физически ощутил, как в горле пересохло. Изо рта самовольно вырвалась фраза:

— Да ничего не было в этом вашем институте! Мы этого не делали! Заняться было нечем! Пгхицепились как мухи, вы все!

— Не волнуйтесь, товарищ Штокхаузен, — Октя положила руку на рукав его пиджака, — все, кто поумнее, и так в курсе, только вот какая теперь разница? Но почему вы так уверенно за всех говорите?

— Это не твоё дело, — быстро взяв себя в руки и отшагнув от Октябрины, отрезал Михаэль.

— Наверное, — легко согласилась она.

Михаэль пытался понять смысл всего произошедшего. Он годами выстирывал репутацию, и вот сейчас две девчонки, две обыкновенные девчонки, стоят в тёмной подсобке и с лёгкостью, будто заглядывают в шкаф, перебирают то, что он так тщательно прятал. И самым жутким было то, что они даже не понимают, просто болтают. Чтобы скоротать время и просто потому, что язык у них чешется, а темнота располагает к откровенности. А может, не просто? Вот только ему от этого не легче ни на грош. Раньше так только Витя умел. Какой горький юмор!

Тут он понял, что боится их. По-настоящему, не так, как опасался Сеченова — тот играл по правилам и, честно, довольно предсказуемо. А вот они устроены наоборот. У них не было ни чинов, ни должностей, зато была эта их способность замечать вслух. И то, что здесь прозвучит, никуда не исчезнет, оно всплывёт когда-нибудь в чьей-нибудь памяти, в чьём-нибудь разговоре и однажды дойдёт туда, куда не надо.

— Я вас не боюсь, вы всё равно ничего с этим не сделаете, — сказал он вслух, и сам услышал, как глупо это прозвучало.

— Мы и не думали, — Октябрина спокойно смотрела на него. — Это вы сейчас сами сказали.

Саша тихонько фыркнула.

И вот в этот момент Штокхаузен понял второе: он ненавидит их. Её. Октябрину. Раньше это была вялая, ворчливая неприязнь — как к сквозняку. Теперь это было другое. Глубокое, чистое, отчётливое чувство. За всё, что он и так давно знал о ней: всюду лезет, угадывает, улыбаются при этом так, будто ничего особенного и не сказала. Видит его настоящим, того, кто когда-то очень быстро, тихо и расчётливо научился выживать, а не того, кем он себя вылепил.

— Знаете что, — сказал он наконец, и голос его прозвучал на удивление ровно, — если вы ещё хоть раз полезете в моё прошлое, я найду способ сделать так, чтобы вы об этом пожалели. Обещаю.

— Так мы и не лезем, — Октябрина пожала плечами. — Мы же ничего про вас не знаем. Честное слово.

— Тогда откуда вы всё это берёте?

— А вы сами, — сказала она мягко. — Вы сами нам всё это только что рассказали.

Шток не нашёлся, что ответить.

Наверху, в стене, что-то щёлкнуло, рассеяв плотную вату молчания, с тем самым электрическим звуком, которого Шток ждал, как арестант амнистии. Лампа над дверью моргнула и загорелась. Вентилятор с испуганным присвистом отбросил проволоку, и дверь, обнулив замок, бесшумно отъехала в сторону.

На пороге стояла Блесна с ключом в руке.

— Вы чего тут? — Блесна оглядела троицу и хмыкнула.

— Двегхь захлопнулась. Скажите техническому пегхсоналу, чтобы повнимательнее следили и не отвлекались на пгхаздник, — коротко ответил Штокхаузен и, не удостоив никого больше и взглядом, зашагал прочь по коридору. Спина у него была прямой, шаг — ровным, лицо — пустым. Как всегда. Как всё последние лет, так, восемнадцать.

— Девочки, поможете мишуру найти? Вы же точно знаете где она, — близняшки кивнули. — Хорошо, тогда мы ждём вас в центральном зале. Принесите туда, — и Нечаева пошла в том же направлении, что и немец.

Саша, стоявшая рядом с сестрой, вдруг удивлённо выдохнула:

— Окть, это было сильно. Зачем ты вот это всё сейчас выдала?

— Не.. не знаю, — заикнулась она, — сама не поняла.

— Окть, у тебя руки трясутся. Присядь куда-нибудь, а то мне аж страшновато.

Петя, которого вновь благополучно забыли, деловито спустился с коробок и быстро побежал дальше по бескрайним просторам предновогоднего Предприятия.