Свобода бывает разной... (гет)

Первые недели в Монтане стали для них временем странного, почти болезненного привыкания. Элайджа, чьи рефлексы веками были заточены под мгновенную реакцию, учился терпению. Он колет дрова, чувствуя, как ноют мышцы, и находит в этой физической усталости странное удовлетворение. Фрея же, чьи пальцы привыкли чертить руны в воздухе, теперь учится работать с землей и травами, которые она выращивает в небольшом зимнем саду, пристроенном к дому. Её данное занятие очень увлекает, и она постоянно уделяет время тому, что нравится по-настоящему.

В небольшом зимнем саду, пристроенном к дому, она создает свой собственный мир. Она бережно пересаживает ростки, чувствуя под ногтями влажную почву, и это занятие увлекает её сильнее, чем любая магия, которую она практиковала раньше. Впервые за тысячу лет она не ищет способ спасти семью от гибели — она просто выращивает жизнь, которую осеннее солнце ласкает лучами. Её улыбка, стала теперь мягкой и искренней, что является самым ярким украшением затерянного в горах дома.

Майкл приезжает к ним через неделю. Элайджа ожидает грохота, криков и привычного запаха гари, но отец приходит тихо и незаметно. К удивлению, Элайджи, Майкл не строит планов по убийству Клауса или кого-то еще. Он не заселяется в шале, а в охотничий домик неподалеку, словно боясь нарушить хрупкую гармонию, которую они здесь выстраивают вдвоем.

Вечера становятся временем тихих откровений. Часто Фрея приглашает его отца в дом, и они засиживаются допоздна у камина. В отблесках огня лицо Майкла теряет свою привычную суровость, превращаясь в лицо человека, который слишком долго несет на плечах непосильную ношу. Морщины на лице напоминают Элайдже о том, что он практически не помнит то время, когда их не было. Тысяча лет, и когда его отец так изменился? В какой момент? Майкл же слушает рассказы Фреи о её саде, о том, как пробивается первый росток, и в его голосе, когда он обращается к ней, проскальзывает забытая нежность. Тысячу лет Элайджа не слышал такой интонации в его голосе, но замечает, как отец действительно становится прежним: не тем, что преследовал их тысячу лет и пытался исправить или погубить.

— Ты — солнышко, Фрея, — тихо говорит Майкл, глядя, как она с воодушевлением описывает свойства трав. — Твоя улыбка греет этот дом лучше любого огня.

Элайджа часто наблюдает за ними, и никогда не мешает. Почему? Наверное, оттого что все они заслужили второй шанс от богов и хотят искупления. Позже, когда Майкл уходит в свой домик, чтобы охранять их покой, а Фрея засыпает у камина. В эти моменты они ночами разговаривают на веранде, чтобы не мешать той, что согревает их своим светом. Элайджа видит в глазах Майкла отражение собственной борьбы: тот тоже учится жить заново, учится не искать врага в каждом шорохе. Они понимают друг друга, а еще нашли ради кого стоит исправлять свои ошибки.

Иногда, Фрея просыпается и находит их на веранде, где морозный воздух приносит чувство свободы. Она видит их обоих теперь иначе — двух мужчин, которые когда-то были воплощением разрушения, а теперь стоят в тишине, глядя на звезды. Она подходит к ним, берет каждого за руку, и в этот момент Монтана перестает быть просто местом ссылки. Она становится настоящим домом.

Они все еще остаются Майклсонами, но теперь их главной задачей не выживание, а сохранение того тепла, которое им дали испытать. И пока в зимнем саду тянутся к свету зеленые побеги, а в камине потрескивают дрова, они знают: этот покой — их самая большая победа.

Однажды вечером, когда за окнами бушует метель, превращая мир в белое безмолвие, Элайджа находит Фрею в тихой гостиной. Она сидит у камина, задумчиво перебирая старые книги, которые они привезли с собой. В её движениях появилась непривычная мягкость, которой раньше не было — никакой резкости, никакой готовности к бою.

— Ты о чем-то думаешь, — замечает он, опускаясь рядом на ковер и протягивая ей чашку горячего чая. — Несколько дней уже замечаю в твоем взгляде что-то неуловимое.

Фрея поднимает на него задумчивый взгляд. В отблесках огня её глаза кажутся почти зелеными, но не от злости или боли. Нет. Она думает о тех чувствах, что стали все чаще ее одолевать. Желание, его она испытывает постоянно, а ночами так особенно остро. Одна постель на двоих, и его объятия приносят жар, который она практически забыла. А может и не испытывала никогда.

— Я думала о том, что мы так долго бежали от смерти, что забыли, как выглядит жизнь, — она берет чашку, её пальцы на мгновение задерживаются на его ладони. — Элайджа, я чувствую перемены. Не только в тебе. Во мне. Моя магия… она больше не требует никаких жертв. Она стала частью моего дыхания, я забыла, что так правильно может выглядеть то, что дано природой.

Элайджа внимательно смотрит на неё. Он замечает каждый день, как она изменилась: её кожа стала теплее, а в голосе исчезла та вечная настороженность, с которой она смотрела на мир в Новом Орлеане. Она теперь не боялась ошибиться в заклинании, не страшилась врагов в виду их отсутствия и нынче не была магическим щитом семьи.

— Один дал нам больше, чем просто время, — тихо говорит Элайджа, улыбаясь искренне. — Он дал нам возможность искупления.

Фрея отставляет чашку и, помедлив, кладет руку на свой живот. Она еще не уверена, как сказать ему о том, что чувствует последние дни — это странное, пульсирующее тепло, которое не имело ничего общего с магией ведьм. Это было нечто первобытное, созидательное и человеческое. Её тянет быть к нему ближе, его нежность и поцелуи такие горячие и несдержанные заставляют желать его до дрожи в руках. Все же она молчала до этой ночи, им просто необходимо было время привыкнуть к новой жизни. Они не были близки, хотя делили одну постель почти каждую ночь. Элайджа счастлив даже таким мелочам, ведь теперь любить оказывается так волнительно и восхитительно. Не бояться внутренних демонов, ведь она всё о нем знает. Она излечила его от кровавых мыслей, она спасла его от кунака и от себя самого.

— Элайджа, — начинает разговор Фрея, и её голос слегка дрожит. — Ты говорил о семье. О том, что хотел бы стать отцом. Ты думаешь, это возможно для нас? Даже сейчас, когда мы так далеко от всего, что знали?

Элайджа накрывает её руку своей осторожно, будто боясь обидеть. Он не спрашивает, почему она задает этот вопрос именно сейчас. Он просто чувствует, как в комнате становится тише, словно сам воздух замер в ожидании ответа. Под его ладонью бьется так отчаянно ее пульс, и он настолько знаком.

— Я думаю, что боги не совершают ошибок, — отвечает он, придвигаясь ближе. — Если они дали нам этот шанс, значит, видели то, чего мы сами в себе не замечали. Мы больше не Майклсоны, Фрея. Мы — это только мы. И если нам уготовано продолжение, я приму этот момент как величайший дар, который когда-либо получал. Я надеюсь, лишь что богам нужен ребенок для чего-то хорошего… Если нет, я стану сущим дьяволом. Монстр из-за Красной двери станет жалкой пародией.

Фрея улыбнулась, и в этой улыбке столько света, что Элайдже кажется, будто метель за окном стихает от нее одной. Она льнет к его плечу, чувствуя, как его сердце — его настоящее, человеческое сердце — бьется ровно и спокойно.

— Нет. У нас есть наша любовь, и только ради нее не нужно становиться прежними — произносит Фрея, а затем проводит кончиками пальцев по его подбородку. Ей нравится, как Элайджа наклоняется и заглядывает в глаза, а затем целует нежным поцелуем, в котором столько тепла и притяжения. Только в эту ночь она хочет не только нежности, а огня.

— Я так давно хочу тебя — срывается с ее губ едва различимым шепотом, и она уверенно ведет ладонями по его свитеру. Очерчивает замысловатый рисунок в скандинавском стиле, на кофте, которую купила во время одной из остановок, заметив, как Элайджа озяб от холодного ветра.

Он перехватывает ее руки, и улыбается. Столько времени ждал с нетерпением, когда она доверится ему настолько, что сможет рассказать не только о своей любви, но и желаниях. Быть к ней близко, как дышать — естественно. Потому Элайджа подхватывает ее на руки и несет в спальню, отмечая ее хрупкость. Она его личный цветок, который стоит дороже жизни.

В эту ночь они не спят. В спальне царит тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием от обжигающих поцелуев и тихим шелестом гладких простыней от тесных объятий. Элайджа и Фрея, долгие годы связанные узами долга и бесконечных испытаний, наконец позволяют себе быть ближе, как никогда прежде.

В полумраке, прорезанном лишь слабыми отблесками лунного света, их тела кажутся наконец то ожившими под воздействием страсти и магии. Не той, что требует жертв, а той — что пробуждает жизнь. Элайджа, всегда сдержанный, безупречный и холодный, этой ночью совершенно другой. Его теплые руки теперь с пугающей нежностью исследуют каждый изгиб тела Фреи, словно изучая карту неизведанной страны. В его тихом шепоте столько тепла, что оно обволакивает каждый дюйм ее кожи, разгоряченной прикосновениями.

Фрея, чья магия всегда оставалась бурной и непредсказуемой, в этом доме и их моменте близости находит свой покой. В его горячих объятиях ей не страшно. Она прижимается к нему, впитывая его непривычное тепло, чувствуя, как каждое его прикосновение отзывается дрожью в самой глубине души.

Их первая близость — момент, когда все слова, недосказанности и месяцы подавленных чувств превращаются в чистое, осязаемое желание. В темноте спальни не остается места для прежних проклятий или семейных тайн. Только они двое и желания на двоих, за которые не нужно оправдываться.

Элайджа целует её плечи, ключицы, шею, и каждый его поцелуй становится признанием, которое он не решался произнести вслух в Новом Орлеане. Фрея отвечает ему с той же пылкостью и даже жадностью, переплетая свои пальцы с его, словно пытаясь удержать этот миг, чтобы он не ускользнул, как песок сквозь пальцы.

— Ты даже не представляешь, — шепчет Элайджа, прижимаясь лбом к её лбу, — как я практически с первых встреч хранил эту любовь и желание к тебе. Боялся причинить боль, почувствовать жажду и не удержать в себе монстра. Как долго я боялся даже допустить мысль о том, что мы можем позволить себе быть так близко без осуждения с чьей-то стороны.

Фрея лишь притягивает его ближе, чувствуя, как бешено бьется его сердце — в унисон с её собственным. В этом единении тел они находят не только страсть, но и исцеление. Это открытие — осознание того, что их тяга друг к другу не какая ни ошибка, а самая естественная вещь на свете, которую они так долго пытались спрятать за стеной холодности и одиночества.

В эту ночь они не спят. Они познают друг друга заново, стирая границы между «я» и «ты», превращаясь в единое целое. В темноте спальни, среди теней и тишины, они наконец обретают то, чего были лишены веками — право принадлежать друг другу без оглядки на прошлое и страха перед будущим.

Элайджа лежит на спине, глядя в потолок, но его рука не покидает Фрею ни на секунду. Он боится, что, стоит ему отпустить её или закрыть глаза, и всё произошедшее окажется лишь искусным мороком, порожденным магией или усталостью разума. Фрея, устроившись на его груди, чувствует мерный ритм его дыхания. В этой тишине, лишенной привычного гула заклинаний и шепота теней, она впервые за столетия ощущает абсолютную, пугающую чистоту.