Сказки для Пети (джен)

Вечер выдался ненастным. Тарас Петрович сидел в кресле, прижимая к себе Петю и наблюдая, как Настя накрывает к чаю. Она двигалась бесшумно, и каждый раз, ставя чашку или поправляя вазочку с сушками, она едва заметным, почти бессознательным движением мизинца разворачивала ручку каждой чашки ровно на сорок пять градусов к краю стола. Чтобы было удобно сразу взяться за неё рукой.

В этот момент Петя дотянулся до края скатерти — Тарас как раз придвинулся к столу, собираясь чаёвничать — и решительно двинул мамину чашку в сторону, нарушая идеальный строй. Настя машинально и мягко вернула фарфор на место. Петя не сдавался: тут же зацепил пальчиком блюдце и развернул его. Настя с педантичной точностью снова выровняла его, лишь на секунду дольше задержав взгляд на весёлом нарушителе.

— Видишь, Пётр Тарасович? — Тарас подмигнул сыну. — Мама твоя думает, что я её только по лицу узнаю. А я вот сижу и смотрю: ты тут бунт устраиваешь, а она у нас — как точный механизм. Чашки выставит по струночке, даже если в доме пожар начнётся. Это, брат, её натура наружу просится. Я твою маму по этим повадкам в любой ресторации узнаю, даже если она вуалью до подбородка закроется. Потому что порядок у неё в крови, а это посильнее любого паспорта будет.

Настя лишь улыбнулась, подвигая ему чай и одновременно поправляя сбитую Петей салфетку:

— Порядок, значит? А я-то думала, Тасенька, ты в глаза мои смотришься.

— В глаза-то все смотрят, — хмыкнул Тарас. — А вот повадки эти — не все замечают.

А вот послушай, брат Петя, сказочку про Доброго Молодца, от которого ни одна особинка не скроется.

— Вырос наш Добрый Молодец в лесах архангельских, среди артельщиков суровых да поморов тёртых. В те поры, когда батя его артель смолокурную держал, приучился малец лица и повадки людские запоминать крепче, чем иные грамоту учат. И вот как-то, когда исполнился нашему Молодцу только двенадцатый годок, приключилась в их доме история чудная да страшная.

Тарас перехватил поудобнее Петю, который начал пытаться расстегнуть пуговицу отцовской рубахи, и понизил голос.

— Вечер стоял тёмный, как дно бочки с дёгтем. И раздался стук в ворота — пришёл человек. Заросший по самые глаза, в лохмотьях таёжных, а на спине — мешок тяжёлый, кожей обтянутый. В Архангельске людей с такими мешками «горбачами» звали. Люди это были тёртые, в мешках на спине — на горбу, значит, — всё своё счастье несли — и лопатину добрую — это одёжу, если по-понятному, и песок золотой — кто в тайге сбыть не решился, кто — чтоб перекупщикам в городах продать подороже. Опасная дорога была у них, Петя: на такого горбача в лесу любой лихой человек охоту открывал — и из-за золота, и из-за лопатины. Знали лесные тати: ударишь по горбу — и обеспечишь себе сытую зиму.

Назвался пришлый Иваном. Мол, пять лет назад у бати смолокуром служил, а после за лёгким рублём в тайгу подался. Пришёл, значит, к старому хозяину — мол, приюти на ночь, Афанасьич, боязно мне с таким грузом на постоялом дворе светиться. Батя у Молодца человек хлебосольный, обрадовался: «Проходи, Ваня! Приютим, обогреем!». Матушка ахает: «Надо же, как Иван переменился! И голос осип, и лоб в шрамах, и крестится теперь иначе — видать, много горя на приисках да в лесах хлебнул».

Тарас замолчал, глядя куда-то сквозь стены столовой. Петя пыхтел, самозабвенно ковыряя рубаху.

— Сидит наш Добрый Молодец на печи, смотрит сверху глазом зорким. Все за столом радуются, батя настойку подливает, матушка закуски мечет… А у Молодца внутри — холодок. Вроде и Иван перед ним, и про артель всё верно сказывает, а сердце не верит.

Сначала почуял он неладное, когда гость гриб солёный на вилку подцепил и в рот потащил, а сам мизинец в сторону отставил — этак изящно, по-городскому.

Тарас ухмыльнулся.

— Настоящий-то помор, Петя, что из лесу вышел, гриб никогда вилкой не ткнёт — тот ведь от этого сок теряет, дух лесной выпускает! Настоящий помор его всегда куском хлебного мякиша к тарелке прижмёт, на палец ловко подцепит и целиком в рот — раз! Чтобы ни капли рассола мимо.

Тарас изобразил это движение так сочно, что в комнате, казалось, пахнуло чесноком и укропом, а Петя замер и открыл рот.

— А до конца раскусил злодея Добрый Молодец, когда тот жилетку свою расстегнул, чтоб чаю испить. Видишь ли, сынок, — Тарас погладил сына по голове и осторожно отодвинул его подальше от рубахи, потому что в пылу борьбы с пуговицей в ход пошли уже зубы, — настоящий-то наш Иван был левшой, но непростым. Ложку-то он правой рукой держал — в детстве переучили, чтоб «бесовства» в нём не было. А вот топор — только левой в дерево вгонял. И самое главное — он одёжу свою всегда сам перешивал. У нас ведь как принято? Пуговицы на мужском жилете справа шьются. А Иван, чтоб ему ловчее было мёрзлыми пальцами спросонья застёгиваться, всегда пуговицы на левую сторону перекидывал. Сам костяным шилом дырки колол, сам нитку вощёную тянул.

Настя медленно поставила чашку на блюдце.

— И этот «гость»…

— А этот гость, — подхватил Тарас, — застёгивался как все «нормальные» люди. Справа налево. И когда он потянулся за сахаром, увидел Добрый Молодец: петли-то у него на жилете прорезаны по-заводскому, а не так, как Иван шилом колол.

Вот Добрый Молодец тогда с печи-то спрыгнул, к отцу подошёл и на ухо шепнул: «Тятя, а пуговицы-то у дяди Вани не с того боку выросли!».

А Пётр Афанасьич — и сам мужик не промах. Линейки Волшебной у него под рукой не нашлось, зато кочерга из печи вмиг вылетела. Оказалось — злодей этот напарником Ивана был в тайге, да только менее удачливым. Вот и решил он чужим золотом разжиться. Ивана в лесу прирезал, мешок с золотом забрал, а про леворукость его и не вспомнил — и одёжу, как надо, не выправил. Думал, лицо похоже, да столько лет прошло — и так сойдёт. А вышло, что Добрый Молодец его по одной пуговице и вывел на чистую воду.

Тарас коснулся пуговицы, которую Петя всё-таки выковырял из петли. Но неравный бой отнял последние силы у малыша, и он ткнулся носом в рубаху, мгновенно обмякнув всем своим весом на руках у отца.

— Вот тебе и сказка, Пётр Тарасович, — тихонько докончил Тарас свой рассказ, бережно придерживая голову сына. — Лицо-то вор может подменить, и шрам нарисовать, и голос подделать. А вот пуговицу не с того боку застегнёт — и всё, сказочке конец.

* * *

Настя внимательно дослушала, не сводя глаз с мужа. Когда Тарас замолчал, она медленно поднялась, подошла к нему и, склонив голову, принялась задумчиво разглядывать его рубаху. Её тонкие пальцы коснулись верхней пуговицы.

— Пойдём-ка в спальню, Тасенька, — негромко проговорила она, и в голосе её мелькнула улыбка. — Проверим твои пуговицы. А то мало ли… Вдруг тебя по дороге домой тоже на кого-нибудь подменили, а я и не заметила?

Тарас рассмеялся, осторожно поднимаясь со стула и покрепче перехватывая спящего Петю.

— Ой, проверяй как следует, Анастасия Андреевна! — ответил он, аккуратно прижимая сына к плечу. — А я уж докажу, что не подменный.