Лёд в голове (джен)

Глава семнадцатая. Комната, где кто-то спит

1. Три часа вместо сорока минут

Обратная дорога из Кронштадта заняла три часа.

Ехать было — сорок минут.

Молли петляла: уходила с шоссе на грунтовки, прошивала посёлки насквозь, дважды разворачивалась и шла назад по собственному следу, один раз просто встала в лесополосе и просидела двадцать две минуты с заглушенным двигателем, слушая.

— Зачем? — спросила Рита на восемнадцатой минуте.

— Затем, что если за нами идут, они на этом месте себя покажут, — сказала Молли. — Едущего вести легко. Стоящего — надо тоже вставать, а вставать некуда, тут просека.

— И как?

— Никак, — сказала Молли на двадцать второй и завела мотор. — Никого.

Лина сидела сзади, между Ритой и Вадимом.

Она смотрела в одну точку на спинке переднего кресла — на потёртость в форме запятой, — и точка эта была единственным, что её сейчас не утомляло.

В голове было пусто.

Не тихо. Пусто.

Раньше там всё время что-то шло: фоновый ритм на четыре и на шесть, который Скайдайн себе имитировал; его комментарии; его «малявка»; его манера считать вслух её пульс, когда она врала, что не боится.

Теперь — ничего.

Лина знала это состояние очень хорошо.

Она прожила в нём двести четырнадцать дней, и тогда виноват был микотоксин Р-7 и двое в белых костюмах.

А теперь виновата была она сама.

— Ты как? — спросила Рита, положив руку ей на плечо.

— Нормально.

— Врёшь.

— Нормально, — повторила Лина.

Рита не стала настаивать.

Она за две недели выучила: когда Лина замыкается, лезть бесполезно, и единственное, что работает, — оставить руку на плече и не убирать.

Она и не убрала.

Так они и проехали полтора часа.

2. Что видели в зеркале

Молли в зеркало посматривала на неё каждые пару минут.

Лина это заметила и сначала решила, что та следит за дорогой позади.

Потом сообразила: Молли смотрит не на дорогу.

— Не надо, — сказала Лина.

— Что не надо?

— Не смотри на меня в зеркало. Я вижу.

Молли перевела глаза обратно на дорогу.

— Хорошо, — сказала она.

И через сорок секунд посмотрела опять.

— У неё не сгибаются пальцы, — сказал вдруг Вадим.

Все обернулись.

— Что? — сказала Лина.

— У тебя левая рука, — сказал Вадим. — Ты держишь её на колене ладонью вверх и не двигаешь. Уже час.

— Я её чувствую.

— Ты её чувствуешь?

Лина посмотрела на свою левую руку.

Она лежала на колене — маленькая, бледная, с полустёршейся цифрой «4» на тыльной стороне, — и Лина совершенно точно ощущала, что она там есть.

И совершенно точно не ощущала, что у неё есть пальцы.

— Частично, — сказала она.

— Тридцать один процент, — сказала Рита. — Это норма при тридцати одном. Вернётся.

— Когда?

— Когда плотность дойдёт до сорока, — сказала Рита. — То есть при трёх процентах в сутки — суток через трое.

— А если четыре в сутки?

— Тогда через двое, — сказала Рита. — Но четырёх не будет, потому что четыре бывают под нагрузкой, а нагрузки тебе теперь нельзя.

3. Он не умер

— Слушай, — осторожно сказал Вадим. — А он что, всё?

— Кто?

— Ну... он. Скайдайн.

Лина повернула голову.

— Он не «всё», — сказала она. — Он молчит.

— Насовсем?

— Он сказал: день, может, два.

— А если больше?

— Тогда больше, — сказала Лина.

— А если...

— Вадим, — сказала Рита.

— Я просто спрашиваю!

— Ты просто спрашиваешь то, о чём человек рядом с тобой думает четвёртый час, — сказала Рита. — Это называется «не помогать».

Вадим замолчал.

Через минуту он сказал, глядя в окно:

— Извините.

— Ничего, — сказала Лина. — Я бы тоже спросила.

— Ты его спасла, — сказал Вадим ещё через минуту.

— Что?

— Меня, — сказал он. — Я про меня. Ты меня спасла.

Он потрогал белую наклейку на виске.

— Двадцать секунд у меня было, — сказал он. — Рита сказала, я получил восемнадцать.

— Не я тебя спасла, — сказала Лина.

— А кто?

Лина смотрела на потёртость в форме запятой.

— Человек, который в две тысячи каком-то году сидел и писал скрипт, отключающий оптику на полторы секунды, — сказала она. — И в комментарии написал: «оранжевая, безобидная, отвлекает».

4. Крыльцо

Борисыч вышел на крыльцо, когда машина ещё сворачивала с грунтовки.

Значит, стоял и слушал.

Значит, стоял и слушал давно.

Он был выбрит — плохо, торопливо, — и на левой щеке у него белел клочок туалетной бумаги, приклеенный к порезу.

— Живы, — сказал он.

Он сказал это не громко и не радостно. Он сказал это как человек, который проверяет пункт в списке.

— Живы, — подтвердила Молли, вылезая.

Он смотрел, как из машины вынимают Лину — Рита подставила плечо, потому что сама она уже не слезала.

Как ведут Вадима с наклейкой на виске.

Как Молли, разогнувшись, придерживает левое плечо и делает вид, что не придерживает.

— Ага, — сказал Борисыч.

— Что «ага»?

— Ничего. Ужин греется пятый час.

Лина, проходя мимо, остановилась.

Она вытащила из кармана отвёртку — короткую, с деревянной ручкой, потёртой до блеска, — и протянула ему.

— Держите.

Борисыч посмотрел на отвёртку.

Потом на неё.

— Ты её не потеряла, — сказал он.

— Вы сказали, это залог.

— Я сказал, — согласился Борисыч.

Он взял отвёртку и убрал за пазуху, во внутренний карман, и Лина заметила, что он сделал это очень аккуратно.

— Тогда мы в расчёте, — сказал он.

5. Пельмени, которых нет

За ужином выяснилось, что пельмени кончились.

Не «мало осталось» — кончились совсем: три штуки, отложенные Борисычем со вчера, Лина съела вчера же, а пакет ушёл в первый вечер, потому что Молли купила один, а голодных было шестеро.

Это выяснилось не сразу.

Сначала Борисыч долго гремел в сенях. Потом вернулся с очень странным лицом. Потом ещё раз сходил и погремел.

— Так, — сказал он, садясь. — У меня для вас новость.

— Плохая? — спросила Юля с койки.

— Катастрофическая, — сказал Борисыч.

Все замерли.

— Пельмени кончились, — сказал Борисыч.

Рита медленно опустила ложку.

— Борисыч.

— Что?

— Ты нас так пугать не смей.

— Я не пугал! Я констатировал!

— Ты сказал «катастрофическая»!

— А она катастрофическая! — рявкнул Борисыч. — Врач-вредитель, ты вообще понимаешь, что в этом доме сейчас шесть человек, из которых трое раненых, двое сумасшедших и один старик, и у нас нет пельменей?

— У нас есть каша.

— Каша — это не еда, — сказал Борисыч. — Каша — это то, что едят, когда еды нет.

Лина сидела и слушала, как они ругаются, и обнаружила, что ей от этого немножко легче.

Она поела.

Каша была та самая — которая утром была супом и которую грели пять часов. Она стала плотной, как глина, и вкус у неё был странный, но тёплый.

Лина съела полторы порции и не заметила.

6. Экспедиция

На второй день встал вопрос еды.

Он встал в шесть утра, когда Борисыч заглянул в мешок с крупой и издал звук.

— Что? — спросила Рита.

— Ничего, — сказал Борисыч.

— Борисыч.

— Гречка кончилась.

— А что осталось?

Борисыч посмотрел в мешок ещё раз, как будто надеялся, что за десять секунд там что-нибудь выросло.

— Перловка, — сказал он с отвращением.

— И что? — спросила Юля с койки. — Перловка нормальная.

В комнате стало тихо.

Борисыч медленно повернулся к ней всем корпусом.

— Девочка, — сказал он. — Я тебе вчера отдал свой глаз.

— Чип.

— Свой чип! И я об этом не жалею. Но если ты ещё раз скажешь, что перловка нормальная, я потребую его обратно.

— Она нормальная!

— Она — крупа наказания, — сказал Борисыч. — Её ели в армии, в тюрьме и в интернатах. Ни один человек в истории не варил перловку по любви.

— Я варила, — сказала Рита.

— Ты врач-вредитель, — сказал Борисыч. — С тебя другой спрос.

В итоге снарядили экспедицию.

В магазин — три километра по грунтовке, потом километр по посёлку — шли Молли и Вадим.

Лина попросилась.

— Нет, — сказала Рита.

— Три километра!

— Три километра туда и три обратно. Шесть. Ты вчера прошла двести сорок метров и села.

— Я прошла триста!

— Ты прошла двести сорок и потом ещё шестьдесят, пока я тебя вела, — сказала Рита. — Это не одно и то же.

Молли и Вадим ушли в девять.

Вернулись в час.

Они принесли четыре пакета, и из пакетов появилось:

— гречка (два кило, потому что больше не было);

— картошка;

— три банки тушёнки, при виде которых Лина издала звук;

— хлеб;

— чай;

— лук;

— и — Борисыч ахнул — четыре яйца.

— Яйца! — сказал он.

— Яйца, — согласилась Молли.

— Настоящие?

— Настоящие. Женщина продала во дворе. У неё куры.

Борисыч взял одно яйцо в ладонь и посмотрел на него так, как смотрят на что-то очень старое и очень дорогое.

— Куры, — сказал он с чувством. — Живые куры. В две тысячи двадцать каком-то году.

— Ты и сам мясо в баке выращивал, — заметила Рита.

— Это Гоша выращивал! — сказал Борисыч. — И это, между прочим, совсем другое дело. В баке мясо, а тут курица. У курицы есть характер.

— А пельмени? — спросила Лина без всякой надежды.

Молли и Вадим переглянулись.

— Не было, — сказала Молли.

— Совсем?

— Совсем. — Молли поставила пакет на стол. — В посёлке один магазин, и в нём холодильник работает через раз. Пельменей нет с прошлой недели.

Лина села на лавку.

— Ясно, — сказала она.

— Лёд.

— Всё нормально.

— У тебя лицо, — сказала Молли.

— У меня нормальное лицо!

— У тебя лицо человека, у которого отменили праздник, — сказала Юля с койки. — Я отсюда вижу, а у меня, между прочим, один глаз.

Борисыч поставил яйцо на стол.

Очень аккуратно.

— Так, — сказал он. — Значит, слушайте сюда.

Все обернулись.

— Мука у меня есть, — сказал Борисыч. — С прошлого года, полтора кило, я её на чердаке держу в жестянке. Яйца теперь есть. Мясо — тушёнка, это, конечно, срам, но за неимением.

Рита медленно подняла брови.

— Ты собираешься...

— Я собираюсь лепить, — сказал Борисыч.

Лепили вечером.

Всей комнатой.

Тесто Борисыч замесил сам и никого не подпустил, объясняя это тем, что тесто чувствует руки и что руки должны быть одни.

А лепить сели все.

Юля — с койки, ей поставили доску на колени. Вадим — впервые в жизни, и у него первые двенадцать штук разваливались. Рита — быстро и одинаково, как штампует. Молли — плохо: у неё, женщины с металлом в костях и с четырнадцатью интерфейсами, пельмени получались кривые и толстые, и это было первое, что она в жизни делала откровенно плохо, и она злилась.

— Не дави, — сказал Борисыч.

— Я не давлю.

— Ты давишь. У тебя усилие как у гидравлики.

— У меня и есть гидравлика!

— Значит, убавь.

Лина лепила медленно.

Ей мешал корсет: наклониться над столом она не могла, и Рита подставила ей два табурета и доску повыше.

Первые семь получились ужасно.

Восьмой вышел похожим на пельмень.

Двенадцатый — уже нормальным.

К тридцатому она вошла во вкус и начала выпендриваться: защипывать косичкой, как показал Борисыч.

— Ага, — сказал он, глядя. — Руки-то у тебя откуда?

— В смысле?

— В смысле, ты первый раз лепишь, а держишь правильно, — сказал Борисыч. — Кто учил?

— Никто, — сказала Лина. — Я просто смотрела, как вы.

— За сколько?

— За четыре штуки.

Борисыч крякнул.

— Знаешь, детка, — сказал он, — я на тебя двенадцать дней смотрю и всё время об одно и то же спотыкаюсь.

— О что?

— О то, что тебя всю жизнь считали оружием, — сказал Борисыч, — а ты, по-моему, просто очень способная девочка, которой всё интересно.

Сварили сто восемьдесят четыре штуки.

Лина считала — она не могла не считать.

Съели сто семьдесят один.

Тринадцать Борисыч отложил и накрыл тарелкой.

— Это на завтра, — сказал он.

— Тринадцать — плохое число, — сказала Юля.

— Тринадцать — прекрасное число, — сказал Борисыч. — Это на четверых по три и одна лишняя, чтобы было из-за чего спорить.

Лина ела и молчала.

Пельмени были не такие, как из синего пакета. Тесто толще, начинка из тушёнки — солёная и волокнистая, и никакой сметаны.

Они были гораздо хуже покупных.

Они были лучшее, что она ела в жизни, и Лина отдавала себе отчёт, что это неправда, и ей было всё равно.

«Скайдайн, — сказала она мысленно, зная, что он не ответит. — Мы лепили пельмени».

Тишина.

«Их сто восемьдесят четыре. Один из них твой. Я его тебе оставила».

Тишина.

Лина доела и отнесла тарелку в таз.

7. Крыльцо, второй раз

После ужина она вышла на крыльцо.

Было темно.

Не совсем — над лесом ещё держалась серая полоса, а на востоке уже пошло чёрное, и звёзд не было видно из-за облаков.

Пахло дымом из трубы, мокрой землёй и, слабо, чем-то сладковатым от куста у забора.

Дуб стоял чёрный, огромный и молчал.

Точнее, не молчал: скрипел — те две ветки, что за двести лет вросли друг в друга.

Лина села на верхнюю ступеньку, подстелив капюшон, потому что ступенька была мокрая.

Она сидела, обхватив колени — то есть положив руки на колени, потому что обхватить в корсете не выходило, — и слушала.

«Скайдайн».

Тишина.

«Скайдайн».

Тишина.

Она позвала его в этот вечер, наверное, раз тридцать.

Внутри было тепло — чип работал, затылок ровно, слабо грелся, и это было единственное доказательство, что там кто-то есть.

Как выключенный приёмник, который всё равно тёплый, потому что не выдернули из розетки.

Молли вышла минут через десять.

Она села рядом, на две ступеньки ниже, и достала из кармана сигарету.

Лина посмотрела.

— Ты бросила.

— Я выкинула пачку, — уточнила Молли. — Это была одна пачка.

— И где взяла эту?

— У Борисыча.

— Ты украла у Борисыча сигарету?

— Я взяла, — сказала Молли. — Он знает. Он специально держит открытую пачку на подоконнике, чтобы я брала оттуда и не покупала свою. Он думает, я не понимаю.

— А ты понимаешь.

— Я понимаю, — сказала Молли и щёлкнула зажигалкой.

Некоторое время они молчали.

Дуб скрипел.

Молли курила очень медленно — Лина заметила, что она затягивается раз в полминуты, а всё остальное время просто держит.

— Он вернётся, — сказала Молли.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю, — честно сказала Молли. — Я говорю то, что говорят в таких случаях. Мне тридцать лет это говорили, теперь я говорю.

— Помогало?

— Ни разу, — сказала Молли. — Но перестать говорить я не могу, потому что тогда придётся молчать, а молчать хуже.

Лина смотрела в темноту.

— Я его потратила, — сказала она.

— Что?

— Восемь целей одним пакетом, — сказала Лина. — Это было моё решение. Не «Паутина» или «Сирена» — само решение брать восьмерых сразу. Я могла бы по одному.

— По одному было нельзя. Они синхронизированы, ты сама говорила.

— Я говорила то, что мне сказал он, — сказала Лина. — Я не проверила. Я взяла его расчёт и не проверила, потому что торопилась.

Молли затянулась.

— И что бы изменилось? — спросила она.

— Не знаю, — сказала Лина. — Может, ничего. Может, я бы нашла другой порядок. Может, потратила бы не полтора процента, а полтора часа.

— У тебя не было полутора часов.

— У меня их не было, потому что я приехала туда в тот день, когда их не было, — сказала Лина.

Молли докурила.

Она затушила окурок о подошву и убрала в карман — Лина уже знала эту привычку и всё равно каждый раз отмечала.

— Слушай сюда, Лёд, — сказала Молли. — Я тебе сейчас скажу вещь, которую мне сказали в двадцать три года, и я тогда обиделась, а через двадцать лет поняла.

— Говори.

— Ты сейчас перебираешь развилки, — сказала Молли. — Ищешь ту, где всё вышло бы дешевле. Ты найдёшь. Их там будет штук пятнадцать, и в каждой ты была неправа.

— И?

— И это ничего не значит, — сказала Молли. — Потому что ты выбирала не между «дорого» и «дёшево». Ты выбирала между «сделать» и «не сделать». А цена — она не выбиралась, она просто была.

Лина обхватила колени руками.

Точнее, положила руки на колени.

— Это плохое утешение, — сказала она.

— Это не утешение, — сказала Молли. — Утешений у меня нет. Это объяснение.

8. Пусто и тихо

Ночью Лина не спала.

Она лежала на койке у печки, в корсете (Рита в первую неделю велела спать в нём, а неделя ещё не кончилась), под ватным одеялом, пахнущим нафталином и лесом, и слушала дом.

Дом жил.

Потрескивала остывающая печь — не огонь, а само железо, сжимаясь.

За перегородкой ворочался Борисыч.

Юля у окна дышала ровно, но раз в полчаса шевелилась и коротко шипела: шов на бедре не давал лежать в одной позе.

Вадим спал беззвучно, как спят люди, у которых кончились силы.

Молли не спала — Лина слышала, как та время от времени переворачивает страницу.

Справочник по сварке, издание восемьдесят девятого года.

Она читала его четвёртый вечер и, судя по всему, всерьёз.

«Скайдайн».

Тишина.

Лина повернулась на бок.

Раньше она всегда знала, где он: не «в затылке», а как-то иначе — в том же смысле, в каком человек знает, где у него левая рука, даже с закрытыми глазами.

Сейчас там не было ничего.

И это было хуже всего.

Не отсутствие голоса.

Отсутствие места.

Она попробовала посчитать трещины на потолке.

Потолок был деревянный. Трещин не было — были щели между досками, семнадцать штук, и в одной сидел паук.

Лина посчитала щели, потом сучки (сорок один), потом гвозди в ближайшей доске (шесть, из них два кривых).

Потом обнаружила, что делает ровно то же самое, что делала семь месяцев на диване.

Потом поняла, что тогда её от этого спасал только один факт: тогда она не знала, что бывает иначе.

Она уснула ближе к четырём.

9. Правила Риты

Утром Молли сказала:

— Так. Программа на сегодня. Зарядка.

Лина обрадовалась.

Рита обрадовалась значительно меньше.

— Какая зарядка? — спросила она очень ровно.

— Обычная. Разминка, приседания, лёгкая пробежка вокруг дома.

Рита положила ложку.

— Молли.

— Что?

— У неё тридцать один процент плотности мостов, — сказала Рита. — В пояснице двадцатитрёхлетняя матрица, которой шесть суток. Она в корсете, который снимать нельзя. Приседания — нет. Пробежка — нет. Прыжки — нет. Наклоны — нет.

— А что можно?

— Ходить, — сказала Рита. — Медленно, по ровному, с перерывами.

— И всё?!

— И всё, — сказала Рита. — И дышать. Дыхание я разрешаю.

— Это несерьёзно, — сказала Лина.

— Это медицина, — сказала Рита.

— Мне надо тренироваться!

— Тебе надо срастись.

— За мной охотятся!

— За тобой охотятся, — согласилась Рита. — И если ты сейчас порвёшь себе мосты приседаниями, за тобой будут охотиться за неподвижной. Что, я подозреваю, гораздо проще.

Молли слушала это, скрестив руки.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда тренируем то, что можно.

— Что можно?

— Голову, — сказала Молли. — Ноги ты ей не дашь, спину не дашь. Голову дашь?

Рита подумала.

— Голову дам, — сказала она. — С одним условием.

— Каким?

— Один запуск в сутки, — сказала Рита. — Один. Я буду считать.

— Один?! — сказала Лина.

— Один, — сказала Рита. — Каждый твой запуск — это две-три десятых процента. Восстановление — три в сутки. Один запуск в сутки — это чистый прирост два и семь. Два запуска — два и четыре. Пять — полтора. Понимаешь арифметику?

Лина понимала.

Ей это очень не понравилось.

— Понимаю, — сказала она.

10. Две секунды

Первое, что выяснилось, — она может сама.

Лина, честно говоря, боялась этой проверки больше, чем всего остального. Библиотека лежала в служебном разделе её чипа, и всё это время оператором был Скайдайн: он собирал, наводил и выпускал, а она только говорила слово.

Оказалось, слово говорить может и она сама.

Просто медленно.

Мишенью служил дрон.

Борисыч притащил его на второй день из сарая — старый почтовый квадрокоптер, ржавый, с погнутой рамой и с оптическим блоком, который каким-то чудом ещё работал.

Он подвесил его на верёвке к ветке дуба.

— Вот, — сказал он. — Гоняй.

— Он же не летает.

— А тебе надо, чтоб летал? Тебе надо, чтоб у него была оптика. Оптика есть.

Первый раз ушёл за две и одну десятую секунды.

Лина знала это точно, потому что Рита засекала.

— Две и одна, — сказала Рита.

— Это много?

— Это очень много, — сказала Молли от крыльца. — Две секунды — это два раза убить.

— У Скайдайна было сколько? — спросила Лина.

— Микросекунды, — сказала Рита, глядя в планшет. — Он же машина.

— Он не машина.

— Он машина в этой части, — сказала Рита. — В остальном не машина. Одно другому не мешает.

К третьему дню Лина довела время до одной и четырёх.

Дальше не шло.

Она разобрала процесс на части и обнаружила, где теряет: не на сборке — сборка была быстрая, чип делал её сам, — а на наведении.

Скайдайн наводился по сигнатуре: он слышал чужой чип в эфире и брал его как адрес.

А Лина наводилась глазами.

Ей нужно было увидеть цель, понять, что это цель, удержать её вниманием и только потом отдать команду. И вот эти три шага и стоили полторы секунды.

— Так не пойдёт, — сказала она вслух.

— Что не пойдёт? — спросила Рита.

— Я навожусь глазами. А глаза — это медленно. Их нельзя ускорить, они физиологические.

— И что делать?

— Не знаю, — сказала Лина. — Думать.

11. Вадим предлагает

Думать помог Вадим.

Он ходил за ней третий день — не мешая, просто рядом, — и время от времени говорил что-нибудь неожиданно полезное.

Ему было двадцать, у него был чип шестого поколения, скрипты он запускать не мог и, судя по всему, страдал от этого меньше, чем ожидала Лина.

— А ты почему не переживаешь? — спросила она на третий день.

— Из-за чего?

— Из-за того, что не можешь.

Вадим пожал плечами.

— Я никогда не мог, — сказал он. — Переживают из-за того, что было и кончилось. А из-за того, чего не было, не переживают, там переживать не о чем.

Лина посмотрела на него внимательно.

— Это довольно умно.

— Я знаю, — сказал Вадим. — Мне это Птица сказал, а я запомнил.

— Слушай, — сказал он через час. — А ты правда наводишься глазами?

— Правда.

— А зачем?

— Что «зачем»?

— Зачем глазами, если чип есть? — сказал Вадим. — У тебя же в затылке приёмник. Он слышит эфир. Он же слышал их синхронизацию, ты сама говорила, что Скайдайн так и наводился.

— Слышал он, а не я.

— А почему не ты?

Лина открыла рот.

Потом закрыла.

— Потому что я не пробовала, — сказала она.

12. Слушать

Пробовала она три дня.

Это оказалось похоже на то, как учатся слышать шёпот в шумной комнате: сначала не слышишь ничего, потом кажется, что слышишь, потом понимаешь, что это тебе кажется, а потом однажды — слышишь.

Первые полдня был только шум.

Эфир на даче был пустой: спутниковый приёмник под свесом, дрон на верёвке, чип Вадима, старый слуховой имплант Риты, «Сокол-2» Борисыча и новый глазной у Юли, который ещё приживался и потому фонил громче всех.

Шесть источников.

К вечеру Лина начала их различать.

К концу второго дня она их узнавала.

Каждый звучал по-своему: слуховой имплант Риты давал короткие частые импульсы, потому что подстраивался под голоса; глаз Борисыча — редкие и неровные, потому что был стар и дурён; чип Вадима — ровное, скучное, служебное.

А новый глаз Юли говорил быстро и много, как всё, что недавно поставили.

— Ты меня слушаешь? — спросила Юля на третий день.

— Слушаю.

— Ты на меня смотришь как на радиоприёмник.

— Я тебя слушаю не ушами, — сказала Лина.

— Это очень неприятно звучит.

— Извини.

— Не извиняйся, — сказала Юля. — Просто предупреждай.

К концу третьего дня время наведения упало до ноля девяти.

Не микросекунды.

Но в два с лишним раза лучше, чем глазами.

— Ноль девять, — сказала Рита, глядя в планшет. — Прогресс.

— Ещё бы вполовину.

— Не будет вполовину, — сказала Рита. — У тебя между решением и командой стоит человек. Он всегда будет стоить полсекунды.

Лина подумала.

— Это, наверное, и хорошо, — сказала она.

— Почему?

— Потому что за полсекунды можно передумать, — сказала Лина.

13. Числа Риты

Числа за эти дни складывались так.

Первый день после Кронштадта: тридцать один процент утром, тридцать три вечером. Ноль запусков — Рита не разрешила ни одного.

Второй: тридцать шесть.

Третий: тридцать восемь и шесть, потому что Лина запустила три раза вместо одного и получила выговор длиной в двадцать минут.

— Три! — сказала Рита. — Мы договаривались об одном!

— Мне нужно было проверить наведение.

— Тебе нужно было проверить наведение один раз!

— Один раз ничего не показывает! — сказала Лина. — Один раз — это анекдот, а не измерение. Мне нужно минимум три, чтобы увидеть разброс.

Рита открыла рот.

Закрыла.

— Ладно, — сказала она. — Три. Но три — это потолок, и это не каждый день, а когда я разрешу.

— Договорились.

— И ты будешь мне говорить, для чего именно.

— Договорились.

На четвёртый день утром было сорок один и два.

И вернулись пальцы.

Лина проснулась и обнаружила, что чувствует левую руку целиком — включая мизинец, который последние дни существовал скорее теоретически.

Она полминуты лежала и шевелила пальцами по очереди.

Потом сказала:

— Рита!

— Что?!

— Пальцы!

Рита прибежала в одном ботинке.

14. Рука и припой

На второй день Борисыч распаковал протез.

Он развернул белую салфетку прямо на кухонном столе, между кастрюлей и керосинкой, и Юля с койки сказала:

— Ой.

— Что «ой»? — обиделся Борисыч.

— Ничего. Просто это рука.

— Это протез.

— Это рука, — сказала Юля. — Она детская.

— Она типоразмера «подросток-малый», — сказал Борисыч. — Это не одно и то же.

— Это ровно одно и то же, — сказала Юля и отвернулась к стене.

Лина села напротив.

Пальцы у протеза теперь почти не дрожали — с той ночи в подвале, когда она нашла у него в контроллере автоколебания, и Борисыч, ругаясь от счастья, паял до утра.

Осталась мелкая, на пределе заметности.

Такая, какая бывает и у живой руки.

— Красивая, — сказала Лина.

— Она недоделанная, — сказал Борисыч. — Тут ещё кожух, тут ещё разъём под нервный интерфейс, тут ещё калибровка. Работы на месяц.

— У вас есть месяц?

Борисыч посмотрел на неё поверх очков.

— У меня, детка, есть шестьдесят восемь лет и поясница, — сказал он. — Месяц у меня как раз есть. Чего у меня нет, так это уверенности.

— Борисыч.

— Что?

— У того человека, — сказала Лина. — У Хроноса. У него на левом протезе был подтёк припоя. У самого запястья, под кожухом.

Борисыч отложил пинцет.

— Что за подтёк?

— Обычный, — сказала Лина. — Плохо зачищенный. Я такой видела у вас на плате, когда вы паяли ночью и торопились.

— И?

— И это значит, что он паял сам, — сказала Лина. — Себе. И торопился. И некому было проверить.

Борисыч довольно долго молчал.

Он снял очки и стал их протирать полой рубахи — очень медленно.

— Ага, — сказал он.

— Что «ага»?

— Ничего, — сказал Борисыч. — Просто я сорок лет чиню людям железки и знаю, как выглядит человек, у которого нет никого, кто бы за ним доделал.

Он надел очки.

— И мне очень не нравится, что этот человек сегодня жёг мальчику мозги, — сказал он. — Потому что от этого хочется думать, что он сволочь, а получается, что он ещё и один.

— Он не умер, — сказала Лина.

— Знаю.

— Молли сломала ему ключицу и правый привод.

— Знаю, детка. Я это слышал вчера четыре раза.

Лина посмотрела на свои руки.

— Он его теперь сам чинить будет, — сказала она. — Правый привод. Левой рукой, у которой ключица сломана.

Борисыч ничего не ответил.

Он взял пинцет и вернулся к работе.

Через минуту сказал, не поднимая головы:

— Не думай об этом.

— Я думаю.

— Думай, — согласился Борисыч. — Только не решай ничего сегодня. Ночью в голову лезет одно, а через неделю — другое, и правильное обычно то, что через неделю.

15. Чему учит Молли

Раз бегать было нельзя, Молли начала учить другому.

— Садись, — сказала она на второй день, вынеся на крыльцо два табурета.

— Куда?

— Сюда. Прямо, спина в корсете, руки на коленях.

— И что?

— Смотреть, — сказала Молли.

— Смотреть на что?

— На дорогу.

Лина посмотрела на дорогу.

Дорога была пустая. Грунтовка, лужи, кусты, лес.

— Смотрю.

— Что видишь?

— Ничего.

— Неправильный ответ, — сказала Молли.

Они просидели так сорок минут.

За сорок минут по дороге не проехало ни одной машины и не прошло ни одного человека.

Лина сначала злилась.

Потом заскучала.

Потом, где-то на двадцать пятой минуте, начала видеть.

— Куст, — сказала она.

— Какой?

— Третий слева. У него ветки примяты в одну сторону.

— И что это значит?

— Что мимо него что-то проходило. Не машина — машина примяла бы иначе, снизу. Это на высоте примерно метр. Человек или собака.

— Когда?

Лина всмотрелась.

— Не знаю.

— Смотри на слом, — сказала Молли. — Свежий слом светлый. Тёмный — старый.

— Тёмный, — сказала Лина. — Значит, давно.

— Значит, давно, — сказала Молли. — Хорошо. Дальше.

Так они сидели каждый день по сорок минут.

К четвёртому Лина знала эту дорогу наизусть: восемнадцать луж (три из них не пересыхали), одиннадцать кустов, две колеи, одна из которых глубже, потому что по ней ездили тяжёлым.

Она знала, где вчера прошла лиса, потому что видела следы у обочины и Молли объяснила, чем след лисы отличается от собачьего.

Она знала, что ворона на верхушке ели — одна и та же, потому что у неё не хватает пера в правом крыле.

— Зачем это? — спросила Лина на четвёртый день.

— Затем, что ты умеешь читать сеть, — сказала Молли. — А мир ты читать не умеешь.

— Я читаю мир.

— Ты читаешь помещения, — сказала Молли. — Стены, замки, камеры, посты. А это не мир, это то, что построили люди. Мир — вот, — она показала подбородком на лес. — И он тоже пишет. Просто медленнее.

— И что мне это даст?

Молли ответила не сразу.

— Однажды, — сказала она, — ты выйдешь из машины в незнакомом месте, у тебя не будет сети, не будет твоего покойника и не будет меня. И тогда единственное, что у тебя останется, — это умение посмотреть вокруг и понять, что тут происходило до тебя.

Лина посидела с этим.

— Это было мрачно, — сказала она.

— Это было практично, — сказала Молли. — Смотри дальше. Вон там, за берёзой, что-то изменилось со вчера.

Лина посмотрела.

За берёзой, метрах в тридцати, на прошлогодней траве лежала ветка.

Вчера её там не было.

— Ветка, — сказала Лина.

— Откуда?

— С дуба, — сказала Лина, посмотрев вверх. — Вон, видишь свежий слом.

Молли посмотрела.

— Хорошо, — сказала она.

И через секунду добавила:

— И ты только что сама сказала «свежий слом», хотя позавчера этого слова не знала.

16. Морковка как инструмент

Идея пришла на третий день, и пришла она от Борисыча.

Точнее, он сказал её ещё неделю назад, в подвале на Рубинштейна, когда Лина в первый раз запустила «Морковку» ему в глаз и он схватился за лицо и сказал «ах ты ж».

Он тогда сел на табурет и произнёс: «Слушай, детка, а ведь это медицина».

Лина тогда пропустила это мимо ушей, потому что был другой разговор.

А на третий день в Парголове вспомнила.

— Борисыч.

— Что?

— Вы говорили, что «Морковка» — это диагностика.

Он оторвался от паяльника.

— Говорил.

— Объясните ещё раз.

Борисыч отложил паяльник и повернулся вместе с табуретом.

— Смотри, — сказал он. — Что она делает? Она на полторы секунды сбивает синхронизацию кадров в оптическом импланте. Так?

— Так.

— А как имплант из этого выходит?

— Сам, — сказала Лина. — Восстанавливает синхронизацию.

— Вот, — сказал Борисыч. — А как он это делает?

Лина задумалась.

— По кадрам, — сказала она медленно. — Он сравнивает соседние и подтягивает фазу.

— И?

— И то, как быстро он это сделает, зависит от того, насколько у него исправны каналы, — сказала Лина.

— Умница, — сказал Борисыч.

— То есть, — сказала Лина, — если посмотреть, как имплант выходит из сбоя, можно понять, где у него плохо.

— Можно, — сказал Борисыч. — И это, детка, гораздо аккуратнее, чем то, чем это делают у нас: гоняют тестовую картинку и смотрят, что человек скажет. А человек, между прочим, врёт. Не нарочно. Он привыкает и не замечает.

— А имплант не врёт.

— А имплант не врёт, — сказал Борисыч. — Он просто медленно чинится там, где сломан.

Работали они над этим два дня.

Лина писала — сама, в служебном разделе, в первый раз в жизни без Скайдайна, стоящего за плечом.

Это оказалось трудно.

Не потому, что сложно: код был простой. А потому, что не с кем было спорить.

Скайдайн, когда она ошибалась, говорил: «малявка, у тебя тут дырка на третьей строке». Теперь на третьей строке была дырка, и никто ничего не говорил, и Лина находила её через сорок минут вместо трёх секунд.

— Скучаешь? — спросил Борисыч на второй день, увидев её лицо.

— Очень, — сказала Лина.

— Это хорошо.

— Что в этом хорошего?!

— То, что ты по нему скучаешь как по человеку, а не как по инструменту, — сказал Борисыч. — Инструмент теряют и раздражаются. По человеку скучают.

Получилось на второй день к вечеру.

Скрипт был крошечный — в четыре раза меньше «Морковки», потому что делал ровно половину: сбивал синхронизацию и записывал, как имплант выходит.

Ничего не ослеплял.

Ничего не ломал.

— Как назовём? — спросил Борисыч.

— Никак, — сказала Лина. — Пока не проверим на живом — никак.

— Ты со всеми своими штуками так?

— Со всеми, — сказала Лина. — Мне один человек объяснил, что имена должны быть честные.

17. Проверка на живом

Проверять решили на Юле.

Точнее, Юля вызвалась сама, а Рита сначала была против, а потом посчитала и согласилась.

— Ноль две десятых процента, — сказала Лина. — Один запуск. Даже меньше, он маленький.

— И ничего не будет? — спросила Юля.

— Ничего. Полторы секунды мерцания в новом глазу и всё.

— А зачем?

— Затем, что я посмотрю, как он выходит из сбоя, — сказала Лина, — и скажу, где у него плохо приживается.

Юля подумала.

— Ладно, — сказала она. — Мерцай.

Лина села напротив.

Юля лежала на койке у окна, левый глаз был уже без наклейки, и вокруг радужки шло тонкое красноватое кольцо — след приживления, который, по словам Риты, должен был уйти за две недели.

— Считаю до трёх, — сказала Лина. — Три. Два. Один.

Она отдала команду.

Юля моргнула.

— Ой, — сказала она. — Оранжевое.

— Как?

— Как... — Юля поискала слово. — Как когда закрываешь глаза на солнце. Всё оранжевое и мелко трясётся. Полсекунды.

— Полторы, — сказала Лина.

— По ощущению — полсекунды.

Лина смотрела не на Юлю.

Она смотрела на то, что записал скрипт.

Кривая выхода.

Обычный имплант выходит из сбоя гладко: ловит фазу за три-четыре кадра и стабилизируется.

Юлин выходил ступеньками.

Он ловил фазу, срывался, ловил снова — и так шесть раз, — и вся эта лестница была в одном месте: в нижнем левом секторе поля.

— Рита, — сказала Лина.

— Что?

— У неё нижний левый сектор не приживается.

Рита подошла и посмотрела в терминал через её плечо.

Она смотрела долго.

— Покажи ещё раз, — сказала она.

Лина показала.

— Юля, — сказала Рита. — Смотри влево вниз. Что видишь?

Юля посмотрела.

— Ничего особенного.

— Точно?

— Точно. Ну... — Юля прищурилась. — Ну, там чуть темнее. Но это же нормально?

— Это ненормально, — сказала Рита.

Она села на край койки.

— Это очаг, — сказала она. — Маленький. Он бы дал о себе знать недели через две, когда бы начал расползаться, и тогда пришлось бы менять чип целиком.

— А сейчас?

— А сейчас его можно задавить противовоспалительным за пять дней, — сказала Рита. — Потому что я знаю, где он.

Она повернулась к Лине.

— Ты понимаешь, что ты сейчас сделала? — спросила она.

— Я запустила «Морковку» с записью.

— Ты сделала диагностический прибор, которого нет в продаже, — сказала Рита. — Из боевого скрипта. За два дня. В деревенском доме.

Лина пожала плечами.

— Не я, — сказала она. — Борисыч придумал. Я только написала.

— Я придумал! — оживился Борисыч от стола. — Слышала, врач-вредитель? Я придумал!

18. Имя

Вечером Лина сидела на крыльце и думала про имя.

Скрипт был готов, проверен и работал. Он не ослеплял, не жёг, не блокировал. Он мерцал полторы секунды и слушал, как чужая железка чинится.

Честное имя.

«Морковка» была оранжевая, безобидная и отвлекала.

Эта была оранжевая, безобидная и слушала.

— «Фонарик», — сказала Лина вслух.

Дуб скрипел.

— Нет, — сказала она. — Фонарик светит.

Она подумала ещё.

— «Стетоскоп»?

Дуб не возразил.

— Слишком умно, — сказала Лина.

В итоге она назвала его «Морковка-2».

Не потому, что не придумала лучше.

Потому, что человек, который писал первую, написал в комментарии шутку, и Лина решила, что если однажды кто-нибудь откроет эту библиотеку, то пусть увидит, что «Морковок» стало две и что вторая никого не ослепляет.

В комментарий она написала:

«Оранжевая, безобидная, слушает».

И, подумав, подписала.

Не инициалами.

Просто: «Лёд».

19. Что стало с одиннадцатью адресами

На третий вечер она вышла к дубу и подключилась.

Спутниковый канал, задержка почти полсекунды, картинка слоями.

— Ты, — сказал ИИ.

— Я.

— Три дня.

— Три дня, — согласилась Лина. — Ты считал?

— Считал, — сказал он. — Но я больше не буду говорить сколько. Я подумал и решил, что это на тебя давит.

Лина посидела с этим.

— Ты научился, — сказала она.

— Я тренируюсь, — сказал ИИ.

— Расскажи, что было, — попросила Лина.

— В мире?

— В тех одиннадцати местах.

Он рассказал.

Он рассказывал сухо, по пунктам, и Лина слушала и смотрела вниз, на золотую страну, где ниточки магистралей соединяли тёплые узлы.

Мастерская в Купчине: никто не пришёл. Работает. Вчера принимала клиентов.

Общежитие в Колпине: никто не пришёл.

Приход в Ржевке: никто не пришёл. Позавчера туда привезли женщину с ожогами, её приняли и оставили ночевать.

Ещё восемь адресов: никто не пришёл ни к одному.

— И всё? — спросила Лина.

— И всё.

— То есть ничего не произошло.

— Ничего не произошло, — подтвердил ИИ. — Одиннадцать раз подряд.

Лина сидела на мокрой ступеньке под мокрым ветром и обнаружила, что у неё почему-то щиплет в носу.

— Это очень скучный отчёт, — сказала она.

— Я старался, — сказал ИИ.

— А корпорация? — спросила Лина.

— Тише, чем я ожидал, — сказал ИИ. — По открытым каналам ничего. По закрытым — я не смотрю, ты не просила.

— Не смотри.

— Не смотрю.

— И ещё, — сказала Лина. — Тот человек.

— Какой?

— В операторской. Высокий, худой, с двумя протезами и оптическими блоками вместо глаз. Он там остался лежать.

— Я не смотрю на Кронштадт, — сказал ИИ.

— Я знаю. Я не прошу смотреть. Я просто хочу сказать вслух, что он остался лежать, и что я об этом думаю четвёртый день, и что мне некому это сказать, потому что тот, кому я обычно говорю, молчит.

Золото пошло рябью.

— Скажи мне, — сказал ИИ. — Я запишу.

— В отдельное?

— В отдельное.

20. Строчка для Юли

На четвёртый день Юля позвала Лину к себе.

Она уже сидела — Рита разрешила сидеть по двадцать минут, — обложенная подушками, с планшетом на коленях.

— Слушай, — сказала она. — Я тут думала.

— О чём?

— О том, что ты обещала кому-то сказать, что «Свободный сектор» ещё есть.

— Обещала.

— Не надо, — сказала Юля.

Лина подняла брови.

— Почему?

— Потому что я думала три дня и поняла, — сказала Юля. — Если ты кому-то скажешь голосом, это будет слух. А слух — это ерунда. Нужно, чтобы увидели сами.

— Как?

— Как раньше, — сказала Юля. — У нас была метка.

Метка оказалась простая.

Строчка в служебном логе одного открытого узла — того, который «Свободный сектор» держал для тех, у кого нет денег на официальные каналы.

Раз в неделю кто-то из них заходил и обновлял дату.

Это ничего не значило и никому ничего не давало.

Кроме одного: если дата обновлена — значит, кто-то ещё жив.

— И давно её не обновляли? — спросила Лина.

— Восемь дней, — сказала Юля. — С той ночи.

Лина посмотрела на неё.

— Ты сама не можешь?

— У меня чип пятого поколения, и он новый, и Рита сказала, что мне неделю нельзя в сеть, — сказала Юля. — А ты можешь.

— Я могу.

— И это будет стоить тебе процент, — сказала Юля. — Я знаю. Я слышала все ваши разговоры, я тут лежу, я всё слышу.

Она посмотрела в сторону.

— Поэтому я не прошу, — сказала она. — Я просто рассказываю, что есть такая строчка.

Лина вышла к дубу и подключилась.

Узел был жалкий.

Маленький, старый, с кривой маршрутизацией — из тех, что после войны собирали на коленке из того, что нашлось.

В золотой сети он выглядел как заплатка.

Лина нашла служебный лог.

Последняя запись стояла восьмидневной давности, и Лина посмотрела на неё и увидела, что она обновлена в час двенадцать ночи, то есть за двадцать восемь минут до того, как всё кончилось.

Кто-то сел, обновил дату и через полчаса умер.

Она поставила новую.

Ничего больше — только дату.

Потом подумала и приписала одно слово.

«привет»

«Ноль один, — сказала она Рите, вернувшись. — Тридцать девять и девять».

— На что?

— На строчку в логе, — сказала Лина.

— Какую?

— Дату, — сказала Лина. — И одно слово.

Рита посмотрела на неё.

Потом записала в планшет и ничего не спросила.

21. Ночь перед

Четвёртая ночь была хуже всех.

Лина потом не могла объяснить почему — вроде бы всё шло к лучшему: сорок процентов плотности, вернулись пальцы, «Морковка-2» работала, у Юли нашли очаг, дата в логе обновлена.

А ночью стало совсем плохо.

Она лежала и слушала дом.

Печь остывала. Юля шипела во сне. Молли переворачивала страницу.

И ей вдруг стало абсолютно ясно, что он не проснётся.

Это пришло не как мысль, а как факт.

Четыре дня. Он сказал «день, может, два».

Четыре — это в два раза больше.

Он потратил на восьмерых одним пакетом, на «Зеркало» и на работу через диод, он ушёл с семидесяти девяти и трёх на семьдесят восемь и одну, и он потерял кухню — стол у окна, клеёнку в клетку, приёмник на холодильнике, — и это была его контрольная точка, по которой он проверял, что ещё существует.

А если проверять больше нечем?

Что, если человек, у которого не осталось контрольной точки, просто не может понять, что он проснулся?

Лина села на койке.

Она сидела в темноте минут десять.

Потом встала — медленно, в три приёма, — прошлёпала босиком по холодным доскам к столу, взяла гибкий терминал и вернулась.

Села, поджав ноги.

Открыла редактор.

И начала писать.

Она писала до пяти утра.

Не стихи.

Она писала всё, что он ей рассказал за две недели, — по пунктам, сухо, как пишут опись:

Пирожки с капустой по четвергам, потому что по четвергам мать работала во вторую смену.

Мозоль у отца на правой ладони от какого-то инструмента.

«Союз-Апекс» — марка сигарет.

Отит в четырнадцать лет, три дня дома, температура, планшет, скука, военный контур.

«Почините вторую подсистему, у вас там дыра».

Мокрая шерсть. Собака. Породы он не знает.

Подсобка за третьей колонной на «Тверской», неделя в темноте, третья фаза протокола обратного прохода.

Родинка на правой скуле, которую убрали при оформлении конструкта.

Рост, завышенный на четыре сантиметра, потому что маркетинг.

Стол у окна. Клеёнка в клетку. Приёмник на холодильнике.

Получилось сорок две строки.

Лина перечитала их и поняла, что это, вообще-то, всё.

Всё, что осталось от человека, которого звали как-то, — сорок две строки в файле на чужом гибком терминале, набранные двенадцатилетней девочкой в деревенском доме под Питером.

Она сохранила файл.

Подумала.

И назвала его не «Мусор» и не «Одиннадцать».

Она назвала его «Кухня.txt».

22. Четвёртый день

Разбудило её ощущение.

Не звук. Не голос.

Присутствие.

Лина открыла глаза и минуту лежала неподвижно, потому что была абсолютно уверена, что в комнате кто-то есть и смотрит на неё.

В комнате никого не было.

За окном светало — серо, медленно, по-питерски.

Печь остыла.

Юля спала.

Лина села.

Положила ладонь на затылок.

Чип был тёплый — как всегда, ровно, слабо.

И там, внутри, что-то было.

Не голос. Не слово. Не мысль.

Место.

То самое, которого не было четыре дня: ощущение, что рядом кто-то есть, — как знаешь, где твоя левая рука, даже с закрытыми глазами.

«Скайдайн».

Тишина.

«Скайдайн».

И пришёл импульс.

Он был короткий и очень слабый.

Не «да». Не слово вообще: просто вспышка в том самом месте, крохотная, как искра из-под кремня.

Лина замерла.

«Ещё раз».

Вспышка.

«Один раз — да. Два раза — нет. Ты меня понял?»

Одна вспышка.

Лина закрыла лицо руками.

«Ты меня слышишь?»

Одна.

«Тебе плохо?»

Две.

«Ты можешь говорить?»

Две.

«Скоро сможешь?»

Одна.

Лина сидела на койке, закрыв лицо руками, и её трясло.

«Последний вопрос, — сказала она. — И это очень важно. Ты помнишь, кто я?»

Тишина.

Тишина длилась две секунды, и Лина за эти две секунды успела умереть примерно четыре раза.

Потом пришла вспышка.

Одна.

И сразу за ней — очень слабо, на пределе, но узнаваемо — фоновый ритм.

Вдох на четыре, выдох на шесть.

Он опять начал имитировать дыхание.

23. Ноль

Лина вылетела в общую комнату босиком.

— Он тут! — заорала она.

Дом подпрыгнул.

Борисыч уронил ложку. Рита с ножом в руке развернулась от стола. Молли оказалась у двери раньше, чем Лина договорила, — с чем-то в руке, чего Лина предпочла не разглядывать.

Юля от окна:

— Кто?! Где?!

— Скайдайн! — сказала Лина. — Он тут! Он отвечает!

В комнате повисло.

— Говорит? — спросила Рита.

— Не говорит. Импульсами. Один — да, два — нет.

— Ты уверена, что это он, а не сбой?

— Уверена.

— Почему?

— Потому что он дышит, — сказала Лина.

Рита посадила её на лавку и полезла с датчиками.

Она возилась минут десять и всё это время бормотала.

— Активность в разделе есть, — сказала она наконец. — Ниже нормы. Сильно ниже: процентов двадцать от того, что было неделю назад.

— Он восстановится?

— Не знаю, — честно сказала Рита. — Такого никто не изучал. Конструкты в детских головах — это ты одна на всю страну, и учебника про тебя нет.

Она посмотрела на Лину.

— Но он вернулся, — сказала она. — Это факт. Всё остальное — вопрос времени.

Борисыч крякнул.

— Ну наконец-то, — сказал он. — А то весь дом четыре дня ходил на цыпочках.

— Ты не ходил на цыпочках, — заметила Молли.

— Я ходил как обычно, — с достоинством сказал Борисыч. — Но я говорил тихо. Мне, между прочим, это очень тяжело далось. У меня голос от природы такой, что тише не бывает.

— У тебя голос как у сирены воздушной тревоги.

— Именно! Поэтому и тяжело!

Лина засмеялась.

Это получилось само и оказалось неожиданно больно — засмеяться в корсете было почти невозможно, — и она сразу зашипела и схватилась за бок, и Рита немедленно начала ругаться.

Но она смеялась.

Впервые за четыре дня, по-настоящему.

24. Что показать первым

Весь день Лина не отходила от чипа.

Она разговаривала с ним — вслух, наедине, на крыльце, чтобы никто не видел, как двенадцатилетняя девочка задаёт вопросы и считает вспышки.

Он отвечал.

Одна — да. Две — нет.

К обеду он стал отвечать быстрее, а к вечеру появилась третья форма: длинная вспышка.

Она означала, судя по всему, «не знаю».

«Ты помнишь Кронштадт?»

Одна.

«Ты помнишь Вадима?»

Длинная.

«Ты помнишь, что ты потерял?»

Длинная.

Лина посидела с этим.

«Кухню?»

Длинная.

И вот тут Лина впервые за день по-настоящему испугалась, потому что «не знаю» на вопрос про то, что потерял, — это одно.

А «не знаю» на вопрос про то, помнишь ли ты, что у тебя была кухня, — это уже другое.

Она сходила за терминалом.

Открыла «Кухня.txt».

Сорок две строки.

И прочитала их вслух — на крыльце, глядя на дуб, медленно, с промежутками, чтобы каждая успела дойти.

Пирожки с капустой по четвергам.

Мозоль у отца на правой ладони.

«Союз-Апекс».

Отит в четырнадцать лет.

Мокрая шерсть.

Подсобка за третьей колонной.

Родинка на правой скуле.

Стол у окна. Клеёнка в клетку. Приёмник на холодильнике.

Она дочитала.

Тишина.

Дуб скрипел.

А потом пришла вспышка.

Одна.

И ещё одна.

И ещё — не «нет», а именно три подряд, чего в их азбуке не было и что не значило ничего.

Лина сидела на крыльце и держала терминал на коленях.

— Ладно, — сказала она вслух. — Я поняла. Я всё поняла.

25. Первое слово

Он заговорил на пятый день, вечером.

Лина в этот момент сидела за столом и ела кашу — ту самую, бесконечную, потому что пельмени кончились, а до магазина было три километра и Молли идти не собиралась.

Слово пришло прямо посреди ложки.

— …сиска.

Лина уронила ложку.

— Что?!

Все обернулись.

— Сосиска, — сказал Скайдайн.

Голос был еле слышный, рваный, с пропусками — как радио на границе приёма.

Но это был он.

Лина сидела с открытым ртом.

«Ты...»

— Тише, — сказал он. — У меня двадцать процентов. Я на них говорю по слову в секунду, так что не перебивай, пока я не собьюсь.

«Ты называл меня малявкой».

— Я поменял, — сказал Скайдайн. — За четыре дня я много думал.

«О чём?»

— В основном ни о чём, — сказал он. — Малявка, я четыре дня был ничем и нигде, и я тебе про это когда-нибудь расскажу, а сейчас не буду, потому что не хочу тратить слова.

«Ты слышал?» — спросила Лина.

— Что?

«Всё. Я с тобой четыре дня разговаривала».

Скайдайн ответил не сразу.

— Кусками, — сказал он. — Я слышал кусками. Как через стену, когда не разбираешь слов.

«А вчера?»

— Вчера я слышал список, — сказал Скайдайн.

Лина замерла.

«Ты слышал?»

— Я слышал сорок две строки, — сказал Скайдайн. — И я хочу тебе сказать одну вещь, и на неё я потрачу все слова, которые у меня остались на сегодня.

«Говори».

— Я не помню кухню, — сказал он. — Я слушал и не вспомнил. Там по-прежнему ровное место.

Лина сглотнула.

— Но я помню, — сказал Скайдайн, — что кто-то мне её только что рассказал.

За столом ели.

Борисыч спорил с Ритой про то, можно ли считать кашу едой. Юля с койки требовала, чтобы её тоже включили в спор. Вадим смеялся. Молли молчала и жевала.

Лина сидела с уроненной ложкой и слушала, как у неё в голове человек с двадцатью процентами ресурса пытается не сбиться.

— Малявка, — сказал Скайдайн.

«Что?»

— Ты сделала мне резервную копию, — сказал он. — Сама, ночью, на чужом терминале. Я двадцать лет писал людям резервные копии и ни разу не подумал, что кто-нибудь сделает её мне.

«Это просто файл».

— Это не файл, — сказал Скайдайн. — Это сорок две строки, которые теперь есть у тебя. И если я осыплюсь до нуля — они всё равно будут.

Он замолчал.

Потом сказал — и на этом слова у него на сегодня действительно кончились:

— Спасибо.

26. Вечер

Вечером Лина вышла на крыльцо.

Молли уже сидела там — на две ступеньки ниже, с сигаретой, которую держала и почти не курила.

Лина села рядом.

Дуб скрипел.

— Он вернулся, — сказала Молли. Не вопросом.

— На двадцать процентов.

— Это много или мало?

— Не знаю, — сказала Лина. — Рита говорит, учебника про меня нет.

— Учебника ни про кого нет, — сказала Молли. — Их пишут потом, по тем, кто выжил.

Некоторое время сидели молча.

— Молли.

— М?

— Ты говорила, что те, кто дорог, всегда оставляют след.

— Говорила.

— Это ты для меня придумала?

Молли затянулась.

— Нет, — сказала она. — Это мне сказал человек, которого мы похоронили в лесу под Медведковом.

Лина посидела с этим.

— Он много говорил хорошего, — сказала она.

— Он почти ничего не говорил, — сказала Молли. — Он сказал это один раз, в две тысячи первом. И этого хватило на двадцать лет.

Она затушила окурок о подошву и убрала в карман.

— Слушай, Лёд, — сказала она. — Пока он был выключен, ты за четыре дня научилась наводиться по эфиру, написала диагностический скрипт и сделала своему покойнику резервную копию.

— И что?

— И ничего, — сказала Молли. — Просто я хочу, чтобы ты это услышала от кого-нибудь вслух, потому что сама ты этого не заметила.

Лина смотрела на дуб.

— Я не хотела учиться без него, — сказала она.

— Никто не хочет, — сказала Молли. — Но других способов не бывает.

Стемнело.

Из дома шёл свет — жёлтый, керосиновый, тёплый, и слышно было, как там смеются: Борисыч, судя по всему, всё-таки победил в споре про кашу.

Где-то в лесу, далеко, застучал дятел.

Лина подняла голову.

— Молли.

— Слышу.

— Он вечером тоже стучит?

— Он стучит, когда ему надо, — сказала Молли. — Он не спрашивает у нас расписания.

Лина сидела на мокрой ступеньке в корсете, застёгнутом на дырку номер четыре, и слушала дятла.

Внутри было тихо.

Но это была уже совсем другая тишина — та, что бывает в комнате, где кто-то спит, и ты ходишь на цыпочках не потому, что боишься, а потому, что хочешь, чтобы он выспался.