Лафейсон, брат Одинсона (джен)

Все эти воспоминания, продолжительные сцены и короткие эпизоды заполняют сознание громовержца до самого края. Тор чувствует себя уставшим и вымотанным. А ещё он чувствует себя непонимающим идиотом.

Конечно, Одинсон всё ещё имеет право обижаться на Локи за ложь об изгнании, за Разрушителя и за разрушение Ётунхейма. Но нельзя отрицать и то, что отнюдь не маленькая часть вины за это лежит на самом боге грома. Старший принц действительно за свою длинную жизнь, а если быть точнее, в промежуток времени от своего тысячелетия до сорванной коронации наломал немало дров. И острый щебень не один раз оцарапал его младшего брата. Да и Всеотца Локи всё ж таки ведь не убил, хотя имел такую возможность. И Ётунхейм асы в итоге восстановили.

А вот в инсценировке собственной смерти и в нападении на Нью-Йорк Локи обвинить было нельзя. Тор видел, как Локи без задней мысли отпускает копьё и падает в пустоту. Громовержец чувствовал настоящую боль и ускользающее сознание мага на Свартальхейме. Лафейсон не лгал и не притворялся. Он правда каждый раз умирал. И Тор клянёт себя за то, что не узнал этого прежде.

А туман в голове, постоянная боль и вкрадчивый, въевшийся в самые подкорки сознания голос не позволяли Локи отступить от миссии, возложенной на него Таносом, и отказаться от захвата Мидгарда. Кто такой Безумный Титан и отчего трикстер не смог его ослушаться, бог грома уже знал по собственному опыту. Вот только он не мог понять одного. Как же его брат оказался во служении у Таноса? Впрочем, ответ на этот вопрос не заставил себя ждать слишком долго.

Сначала Тор увидел сцену одной из мучительных бессонных ночей на Сакааре, во время которой Локи безмолвно сидел на своей кровати и думал. Думал о том, как по ничтожной глупости разрушил всю свою жизнь. Думал о брате, который его ни за что не простит. Думал об отце, что покинул мир живых, назвав его своим возлюбленным сыном. Думал о матери, вспоминая, как она погибла во многом по его вине. Думал и о Хеле.

Сводная сестра чем-то была похожа на него самого. Может, не так уж и необходимо её свергать? Возможно, она могла бы стать хорошей царицей... А впрочем, с её жаждой мести и страстью к разрушительным войнам, которую вселил в неё сам Всеотец, вряд ли богиню смерти ждёт счастливый финал. Счастливый финал, который сам Локи, очевидно, упустил. Уж не попробовать ли ему с Грандмастером..? Ну нет! Какая пакость! И придёт же в голову...

А потом воспоминание сменилось. И Тор не увидел ничего. Только почувствовал боль. Боль, пронизывающую каждую клеточку тела. Боль страшную, всепоглощающую. Такую, что хотелось кричать.

И Локи кричал до потери голоса. Сначала просто так, потом изрыгая проклятия, а затем умоляя о спасении. Вот только крика его никто не слышал. Маг летел в пустоту. И вокруг не было никого и ничего, что могло бы отвлечь от этой боли, прекратить её, заглушить, притупить хотя бы на одно мгновение.

Локи молил о помощи, проклинал всё вокруг и самого себя. Он изнемогал, хотел умереть, буквально жаждал смерти. Но Хельхейм, очевидно, не желал впускать на свою территорию бога коварства. Будто недостаточно он ещё натерпелся. И всё тело Лафейсона испытывало ломку, а его сознание горело в огне. Это длилось несколько минут, может, дней или даже месяцев, пока ётун наконец не отключился.

Так вот она какая, пустота, что всё это время расстилалась под Бифрёстом. И ведь вся эта боль, которую громовержцу пришлось испытать на себе, была приглушённой и совсем не такой сильной, как в реальности. Это было лишь воспоминание мага. Ох, бедный Локи. Да пусть он хоть десять раз проткнул бы Одинсона ножом, тот ни за что не пожелал бы таких мучений своему младшему брату.

Но что насчёт Таноса? И каким образом Локи примкнул к сонму его детей? Быть может, выкарабкавшись из пустоты, Локи сам по глупости и из-за жажды мести пришёл к Титану и заключил с ним сделку?

Нет. Новая череда воспоминаний красноречиво ответила громовержцу на его немой вопрос.

Локи очнулся и тут же почувствовал глубочайшее в своей жизни облегчение. Боль отступила. Он больше не падал в полном одиночестве в треклятую черноту. Он был спасён. Но как это произошло?

Маг разлепил тяжёлые веки и приоткрыл глаза. Увиденное ему сразу не понравилось. Он лежал на полу в каком-то незнакомом, довольно тёмном и явно не самом доброжелательном по отношению к нему месте. Лафейсон попытался разведать обстановку при помощи магии, но с ужасом обнаружил, что та ему неподвластна. Он скосил глаза на свои руки. Разумеется. Запястья были скованы сдерживающими колдовство наручниками.

Из темноты послышались чьи-то тяжёлые шаги, и по спине трикстера отчего-то пробежал холодок. Локи отчаянно попытался хотя бы сесть, чтобы не быть в глазах своего спасителя или же нового мучителя таким жалким. Сначала ничего не выходило, он слишком ослаб. Все его члены были тяжёлыми и не желали слушаться. Однако Лафейсон собрал волю в кулак и, тяжело дыша, рывком сел на колени. Не самое достойное положение, конечно, но явно лучше чем валяться на земле, уткнувшись носом в пол.

Шаги всё приближались, и через несколько секунд перед Локи предстало огромное создание. Это был исполин с фиолетовой кожей, испещрённым шрамами лицом и умными, но жестокими и холодными глазами. Он ухмыльнулся.

— Приветствую тебя на моём корабле, маленький принц, — мерно проговорил великан, всё ещё неприятно улыбаясь.

Локи не нравилась эта улыбка.

И мага откровенно пугал её обладатель и весь этот таинственный огромный корабль. Впрочем, у него ведь не было причин для беспокойства, верно?

Вообще-то были. Например, антимагические наручники на его запястьях. Но с другой стороны, всё не так страшно. Может быть, это лишь мера предосторожности экипажа этого корабля по отношению к нему, неизвестному для них существу. Тогда это вполне логично. Но почему его назвали маленьким принцем? Это странно. Это вызывает недоверие и неприязнь.

Однако этикет никто не отменял. И маг старательно изобразил на лице почтительность.

— Благодарю за оказанный приём. Мне жаль, что пришлось предстать перед вами в столь неподобающем виде. Я Локи...

— Мне известно, кто ты, — перебил гигант. — И поверь, это не имеет никакого значения.

Локи поджал губы. С каждой секундой ему всё меньше и меньше нравился его собеседник и вся окружающая обстановка в целом.

— Что ж, а вы, я так полагаю, мой спаситель, — всё же выдавил вежливую улыбку трикстер. — Примите мою благодарность. Уверяю вас, я не дам вам ни единого повода разачароваться в столь благородном порыве. Но сейчас могу ли я узнать, кто вы и где я нахожусь?

— Наконец-то вопросы по существу. А ты любишь поразглагольствовать, принц. Что ж, это неплохое качество, может пригодиться.

— Вы тоже не прочь попразднословить, насколько я могу судить. Так вы ответите, откуда меня знаете и что вообще происходит? Я вам зачем-то нужен? И к чему эти наручники? — начал откровенно нервничать маг.

— Тебе достаточно будет знать то, что имя мне Танос, и то, что ты обязан относиться ко мне с уважением и благоговением, большим, чем ты мог бы испытывать к своему отцу. Для всего прочего твоё сознание ещё недостаточно подготовлено, маленький принц. Но поверь, тебе будет уготована великая миссия, что прославит тебя и принесёт пользу для всей Галактики. А пока можешь поцеловать мой сапог в знак своей преданности, и будешь почётным гостем на Святилище.

Локи неуверенно улыбнулся, хотя эта шутка пришлась ему совсем не по нраву. Но когда Безумный Титан подошёл ближе к нему и с некоторым раздражением устремил на мага выжидающий взгляд, тому стало совсем не до смеха. Лафейсон, всё ещё сидящий на коленях, торопливо отпрянул, уже не скрывая своего отвращения.

— Покорнейше прошу меня извинить, но я отказываюсь выполнить ваше требование, ибо считаю его оскорбительным. Извольте понять и раз и навсегда уяснить, что ни одно создание во всех девяти мирах не смеет посягать на мою честь. Я требую, чтобы вы немедленно сняли с меня эти наручники и доставили на ближайшую планету. Вы можете запросить за помощь мне столько, сколько потребуется, я заплачу. Но унижать меня, сына Одина, вы не имеете права.

— Сына Одина? — Титан расхохотался. — Не ты ли отказался от своего отца и всей своей семьи, опальный принц? Ты предал свой дом и свой народ. И ты считаешь себя вправе угрожать мне, ссылаясь на покровительство предводителя асов? Впрочем, тщеславный старик меня не особо интересует. А вот ты меня забавляешь, хоть и являешься всего лишь ничтожным, возомнившим о своём величии божком. Но не волнуйся, у тебя ещё есть время, чтобы научиться почтению.

— Да кто ты такой, чтобы угрожать мне, своему богу?! — взвился Локи, чувствуя витающую в воздухе опасность и непреодолимый страх перед сумасшедшим гигантом.

Танос, видя его непоколебимую непокорность, нахмурился и тяжело вздохнул.

— Как я и предполагал, наш принц ещё не готов к серьёзной беседе. Уведите его и подготовьте. А главное, научите смирению. Оно никогда не бывает лишним, и уж точно не повредит этому несчастному гордецу.

Маг чувстовал подступающую панику. Он ещё многое хотел высказать этому странному фиолетовому великану, чьи холодные, презрительные глаза источали явную, нескрываемую угрозу. Но прежде чем Локи успел раскрыть рот, его уже обступили какие-то пугающие, закованные в броню создания с серой кожей и оскаленными звериными мордами.

Представители инопланетной расы, читаури, бесцеремонно схватили обессиленного и лишённого магии Лафейсона под руки и куда-то потащили. А затем начался настоящий, так страшно описываемый землянами кромешный ад. Перед Тором сменялись десятки разнообразных сцен, и все они несли с собой лишь одно. Новую боль и страдания.

Читаури были довольны подачкой Таноса. Вопреки распространённому заблуждению, они были отнюдь не глупы. Присутствовали на Святилище и учёные мужи этой расы. Они с радостью и воодушевлением принялись за опыты над новым, невиданным ими раньше биологическим материалом.

Насколько высок болевой порог асгардских богов? Сколько они могут прожить без пищи, без воды и без сна? Как быстро заживают на них различной степени травмы и ранения? Какого внутреннее строение ледяных гигантов? Подвержены ли они различным заболеваниям? При каких обстоятельствах ётун, выращенный среди асов, принимает своё истинное обличье?

Все эти вопросы безусловно занимали представителей инопланетной расы. И они непримянули приступить к поискам ответов, путём пыток и самых жестоких истязаний, главная цель которых, помимо науки, была в исполнении наказа Таноса. Читаури должны были научить асгардского бога смирению.

Локи раздевали, бросали на пол и били плетью до кровавых рубцов. Пока на него сыпались удары, маг стискивал зубы и сдерживался, не считая возможным уронить в своём лице честь Асгарда. Но когда его, измученного и уставшего, вталкивали в сырую холодную камеру и оставляли в одиночестве, Лафейсон обессиленно падал на землю и тихо стонал. Истерзанная спина со свисающей плотью без помощи привычной магии заживала, по меркам Лафейсона, слишком долго и мучительно.

Через какое-то время к магу приходили другие стражники и вновь куда-то его вели. Локи запирали в огромной морозильной камере, что, впрочем, не слишком его пугало. Порой же трикстера оставляли в небольшом помещении, напоминающем духовку, где воздух нагревался, и температура превышала двести градусов по Цельсию. Пекло изводило ётуна, и он мечтал лишь об одном: сделать спасительный глоток воды. Но ни воды, ни пищи для него, разумеется, не предусматривалось.

В другие разы всё тело мага прокалывали кинжалами. Ему в кровь вводили неизвестные, вызывающие дикую ломку вещества. Лафейсона приковывали к железному столу и без наркоза резали, чтобы затем покопошиться в его внутренностях на его же глазах. Ему пытались вшивать какие-то чипы и непонятного назначения приборы, которые, впрочем, не приживались. В открытые раны Локи засыпали личинок и червей. На его теле выжигали что-то раскалённым металлом.

А потом всё повторялось по кругу. И снова, и снова, и снова. Кроме морозильной камеры. Читаури быстро сообразили, что она не имеет должного воздействия на их жертву.

Но Локи выдерживал все пытки с таким ледяным спокойствием, какого даже сам от себя не мог прежде ожидать. И только когда маг на несколько часов оставался один в своей камере, он избавлялся от утомительной маски безразличия. Лафейсон безуспешно пытался содрать сдерживающие его магию наручники. Он царапал о камень пальцы и рисовал своей кровью на стенах темницы какие-то магические символы или древние руны, которые должны были ему помочь. Но те не действовали по причине отсутствия всё той же магии.

И что самое страшное, Локи кричал. Он становился на колени и, будто безумный, молил о помощи. Маг взывал ко Всевидящему Хеймдаллю, умолял его о прощении и просил прислать к нему хоть кого-нибудь. Принц пытался дозваться до Всеотца и, уже совсем забываясь, начинал звать Тора. Он просил не отворачиваться от него, просил брата защитить его, спасти, забрать отсюда. Он со слезами на глазах просил простить его за обман и за Разрушителя, и за Ётунхейм. Он клялся, что исправится, что выдержит любое вынесенное ему наказание и никогда больше не совершит ничего подобного.

Крики Лафейсона отражались от стен его темницы и заполняли собой всё пространство. Он кричал до хрипоты и ещё дольше, пока окончательно не срывал голос. И потом Локи долго ещё стоял на коленях в тишине, всё ожидая чего-то. Но никто не приходил. Либо Святилище было скрыто от глаз Стража богов, либо он так и не был прощён. И каждый раз всё окончавилось тем, что Лафейсон в полном изнеможении терял сознание и забывался беспокойным сном, пока не появлялись читаури, которые вновь вели его на очередную пытку.

Такая жизнь продолжалась, должно быть, в течение нескольких недель. А затем однажды к магу в камеру помимо привычных стражников пришло новое лицо. Манерный Эбони Мо с сероватой морщинистой кожей, плоским змеиным лицом и белыми волосами презрительно посмотрел на грязного, всклокоченного, измятого, тощего и выпачканного в собственной крови, да и не только в крови, мага.

Грубо разбуженный Лафейсон сел на полу, вгляделся в нового знакомого и так же презрительно усмехнулся ему в ответ. Танос решил, что он уже сломан и послал проверить это предположение? Не дождётся.

— Я Эбони Мо, сын Таноса, глава Чёрного Ордена...

— А я всего лишь Локи, сын ётуна, убийца своего отца и мать Слейпнира, — с безумным смешком оборвал пафосную речь инопланетянина трикстер. — Уж не знаю, зачем этот чокнутый тебя послал, но мне глубоко плевать. Можешь передать своему папаше, чтобы валил в Хельхейм.

— И это говорит легендарный бог хитрости? Где же ты растерял всю свою дипломатию и коварство, Локи? Я, признаться, ожидал большего. Но ты всего лишь очередной жалкий щенок, не знающий приличий. Не понимаю, что наш отец в тебе нашёл, — с неприязнью протянул Эбони. — Однако, в любом случае, его воля — закон. А ты должен быть благодарен за всю его милость.

— И это по вашему милость?! — закричал маг. — Безумец! Я заставлю тебя пожалеть о том, что ты посмел заявиться сюда! Я вырежу твоё сердце и скормлю его Таносу, как последней собаке!

Локи вдруг с неожиданной резвостью вскочил на ноги, ринулся вперёд, отшвырнул вставшего перед ним стражника и очутился перед главой Чёрного Ордена. План возник мгновенно. Это, очевидно, важная персона. Нужно взять его в заложники и бежать. Бежать без оглядки. Благо путь отступления магу был примерно известен, ибо пока трикстера водили туда-сюда по кораблю он запоминал всякий поворот и каждую дверь.

И Локи почти осуществил этот бесхитростный и именно по этой самой причине показавшийся ему идеальным план. Во всяком случае, он уже протянул руку, чтобы схватить омерзительного ему инопланетянина за глотку, как вдруг почувствовал, что неожиданно замер, не имея никакой возможности пошевелиться. Чужая, незнакомая и непривычная, но до завидного сильная магия удерживала трикстера на месте.

— Глупец, — улыбнулся Эбони Мо. — Тебе стоило дослушать то, что я собирался сказать в начале. А за твои слова о нашем отце, я лишил бы тебя жизни, будь моя воля. Но ты должен быть счастлив, ибо я пришёл за тобой потому, что тебя желает видеть сам Танос. И я приведу тебя к нему, можешь не сомневаться, потому что я ни разу ещё не подводил своего отца. Но ты не можешь предстать перед ним в таком ничтожном виде. Подготовьте его, — бросил телепат и вышел из камеры.

Через несколько минут Локи принесли ведро с водой и новую одежду. Сначала маг хотел отказаться, но вскоре передумал. Пусть это вещи от врагов, но перед ним чистая, сухая, свежая ткань, которой глупо было бы пренебречь, и долгожданная жидкость, о которой он в последнее время мог только мечтать. Лафейсон долго жадными глотками пил, утоляя жажду. Затем остатками воды оттёр запёкшуюся кровь и грязь с лица и ладоней, кое-как обмыл всё остальное тело и облачился в новую одежду. Вещи пришлись ему как раз.

Относительно посвежевший маг ощутил новый прилив сил, как будто у него открылось второе дыхание. Он был почти рад предстоящей встрече с Таносом, хотя и не представлял, что именно его может ждать. Через какое-то время за ним пришли. Локи больше не пытался вырваться и спокойно позволил страже взять себя под руки и вести. Эбони Мо шёл рядом с ним.

Когда маг оказался в большом помещении, где возвышался огромный трон, на котором сидел Титан, стражники грубо толкнули Локи, очевидно с намерением поставить его на колени. Но трикстер, сделав ещё несколько быстрых шагов вперёд, удержался на ногах и гордо устремил на Таноса насмешливый взгляд своих внимательных зелёных глаз.

Титан склонил голову и тоже с какой-то полуулыбкой воззрился на свою жертву. Так, будто наблюдал за каким-то очень любопытным явлением, даже феноменом. Локи очень многое хотел бы ему высказать, но нутром почувствовал, что заговорить первым — значит проиграть, и поэтому молчал. В течение нескольких минут они молча созерцали друг друга.

— Ты, наверное, очень голоден, принц? — наконец, заговорил Танос.

Признаться честно, такого вопроса Локи, который уже и не помнил, когда в последний раз держал во рту хоть крошку, совсем не ожидал. Но ему было приятно, что в этой маленькой игре в молчанку он одержал победу. И неужели его решили взять на банальное слабо? Так даже неинтересно.

— Не сочтите за грубость, но я не думаю, что на Святилище есть хоть что-нибудь достойное, чтобы утолить голод асгардского принца, — весело улыбнулся трикстер.

На лице Титана обозначилось удивление. Он усмехнулся.

— Знаешь, принц, я даже почти рад, что читаури не удалось сломить твою волю. Мне никогда ещё не встречалось создание, подобное тебе.

— Вероятно, дело не во мне, а в том, что вам стоит почаще вылезать из этого захолустья в реальный мир, — пожал плечами Лафейсон, однако польщённый.

Танос опять усмехнулся и задумчиво кивнул самому себе.

— Нет. Ты не будешь моим рабом. Я вижу в тебе достаточно потенциала, чтобы стать моим новым сыном.

— А если мне придёт в голову отказаться от такого счастья?

— Хорошенько подумай, прежде чем разбрасываться словами. Ты сумел заинтересовать меня, и я предлагаю тебе стать первым из моих Детей. Если ты преклонишь колени передо мной и поклянёшься в верности, ты станешь полководцем моей армии и моим личным послом. Ты будешь получать самые почётные миссии, перед тобой будут склоняться целые миры, вся Вселенная будет в наших руках. Так что же ты об этом думаешь, принц?

Нельзя сказать, чтобы слова Титана совершенно не затронули сердце мага. Вообще-то, ему очень, даже очень-очень захотелось поддаться такому соблазну. Тем более, что, вероятнее всего, отказ не сулил трикстеру ничего хорошего.

— Я думаю, что при таком раскладе Вселенной не поздоровится, — задумчиво произнёс Лафейсон.

— Ты ошибаешься, принц. Мною движет лишь одна цель — уберечь всё сущее, путём соблюдения великого баланса. Итак, я желаю защитить Вселенную, но ничтожные, населяющие её существа не способны постигнуть эту простую истину. А впрочем, какое вообще богу лжи, предателю своего народа и отцеубийце может быть дело до судьбы какой-то там Вселенной?

— Нет, это ты ошибаешься, Танос. Я не бог лжи, это лишь моё не самое удачное прозвище. На самом деле я бог хитрости и озорства. Да, я совершил немало ошибок, но не желал предавать свой народ и, в итоге, не сделал этого. Ибо мой настоящий народ — это асы, и я сумел вовремя остановиться. О том же, что я сотворил с Ётунхеймом, я искренне сожалею. Меня захлестнули эмоции, я был не в себе, и мне действительно нет оправдания. И я уж точно не желаю повторить этот печальный опыт с какой-нибудь другой расой... Ах, да, я не отцеубийца. Мой отец Один жив-здоров, насколько мне известно. Так что я отказываюсь от твоего предложения. И по-прежнему требую снять с меня наручники и отпустить.

— Так это твоё окончательное решение, принц? — вздохнул Танос.

— Безусловно.

— И ты правда предпочтёшь своему величию и жизни в довольстве вечность мучений?

— Ну, насчёт вечности я бы утверждать не брался. И прежде чем меня вновь отправят в камеру и на пытки, я хотел бы заметить, что вам всем стоит быть осторожнее. Мой брат Тор ищет меня, и когда найдёт и узнает обо всём, что здесь происходит, мало вам, ребята, не покажется.

— Так вот оно в чём дело, — сощурился Титан. — Принц любит своего старшего брата и не может представить без него своё существование. Как трогательно. И чем же Тор Одинсон заслужил такую беззаветную преданность? Но, что ещё более существенно, можешь ли ты, ётун, взращённый среди асов, быть уверен, что твой сводный брат дорожит тобой так же, как и ты им?

Слова Таноса били по больному. Почему никто так и не пришёл за ним? Неужели после того, что произошло на Радужном мосту, его больше не хотят знать? А может, его до сих пор считают погибшим? Но ведь тела у них нет. Разве они не должны искать хотя бы его тело, чтобы провести должные обряды? Ведь Тор любит его, конечно любит. И мама тоже. Так почему же никто не забрал его отсюда?

— Разумеется, я уверен, — пожал плечами Локи. — Не судите книгу по обложке. То, что мы не ладили с Тором последние пятьдесят лет ничего не значит по сравнению с тысячелетием крепкой дружбы. И он больше не тот придурок, каким стал пятьдесят лет назад. Мне кажется, он вновь стал собой. Только ещё повзрослел и поумнел. И ему плевать на то, что мы неродные. Какое это вообще может иметь значение для братьев, выросших вместе? Так что да, он дорожит мной. И когда он найдёт меня, вы, несчастные глупцы, будете молить его о пощаде и пожалеете о том, что посмели связаться с сыновьями Одина.

— Хорошо. Ты знаешь, маленький принц, я очень люблю смотреть на то, как разбивается чужая вера. Вера в собственную силу и непобедимость, вера в любовь. Не думай, что я так жесток, нет. Мне просто очень любопытен этот момент. Момент, когда ничтожное создание, возомнившее о своём величии, наконец прозревает и осознаёт своё истинное положение. Это всегда связано с такими искренними сильными эмоциями, что просто не может не возбуждать здоровый интерес.

— К чему ты клонишь, маньяк? — злобно прошипел Локи.

— К тому, что меня поражает твоя вера в Асгард и в особенности в твоего брата. Ты так свято уверен, что нужен им, что они придут за тобой, спасут. Было бы от чего спасать, ведь я предлагал тебе всё о чём ты только можешь мечтать. Власть, славу, могущество. Но ты отказался. И теперь я хочу показать тебе, ради чего, ради кого ты отвергаешь меня. Я пошлю в Асгард шпиона из читаури. Не беспокойся за него, он легко проникнет в ваше Золотое царство. И благодаря способностям моего сына Эбони Мо, мы сможем понаблюдать его глазами, что же творится во дворце.

— Отлично. Правда, боюсь, увиденное вам не понравится. Придётся собирать свои манатки и валить куда подальше, когда вы увидите, какая армия из самых лучших асов уже собрана по ваши жалкие душонки, если, конечно, таковые имеются.

И Танос действительно отдал приказание послать одного из читаури прямо во дворец асов. Новый план почти удался. По крайней мере, часть, зависящая от мага, была выполнена. И Локи оставалось только надеяться, что Хеймдалль, стража или сам Всеотец обнаружат незваного гостя. Он почти не сомневался в этом. И тогда они допросят этого шпиона, и им наконец-то станет известно, где находится их младший принц. И его освободят, конечно, освободят.

— Ну а теперь разберёмся с верой в твою непобедимость, маленький ас. Похоже, уроков смирения от моих читаури тебе было недостаточно. Ничего. Это поправимо. Я сам научу тебя послушанию и лично покажу, почему тебе стоило бы бояться, прежде чем открыто выступать против меня, оскорблять и тем более угрожать мне. Эбони!

— Да, отец? — молчаливо стоящий инопланетянин склонился перед Таносом в поклоне.

— Займи этого непокорного. Я желаю сам видеть, как ломается его воля и как желание жить потухает в его глазах.

— С превеликим удовольствием, мой господин, — оскалился Эбони Мо.

Он медленно подошёл к Локи, встал прямо перед ним и улыбнулся. Очевидно, он искренне считал, что то, что должно сейчас произойти, одно из самых приятных занятий в его жизни. Локи стоял прямо, ничем не выдавая страха и напряжения, и дерзко смотрел в холодные глаза Эбони.

И вдруг что-то резко и неприятно хрустнуло. Маг вскрикнул от неожиданности и упал как подкошенный. Это были пробиты его коленные чашечки. Эбони Мо ухмыльнулся и повёл рукой. И Локи закорчился на полу. Каждая косточка в его теле, кроме самых жизненно необходимых, гнулась и ломалась, распарывая плоть и открывая всё новые и новые внутренние кровотечения.

И Локи сдался. Нет, он всё ещё не молил о пощаде, но и гордо молчать уже не мог. Его неистовый, животный крик боли взвивался до самого потолка. Всего за несколько минут тело мага потеряло привычные очертания и превратилось в жалкую тошнотворно-кровавую массу с изломанными конечностями и вспоротым животом. А потом всё пошло в обратную сторону. Трикстер выл от боли, а все его кости двигались, скрежетали, медленно соединялись и срастались.

Когда пытка наконец закончилась, Локи долго ещё лежал ничком на полу и хрипел. Тишину прерывало только его тяжёлое, неровное дыхание. Но наконец, маг опёрся на трясущиеся руки, принял сидячее положение и вновь посмотрел прямо на Таноса. Титан склонил голову на бок, с любопытством отвечая на взгляд трикстера. Глаза Локи, кажется, не выражали ничего.

— Ну как, неразумный асгардский юнец, теперь ты готов склониться передо мной и принять моё предложение? — задал вопрос Титан.

Трикстер неприятно оскалился и вдруг захохотал. Смех этот пробирал до мурашек даже его самого, но остановиться Локи не мог. И только всё так же гордо и пренебрежительно смотрел на своих мучителей.

— Что ж, так я и думал. Уведите его, — почти печально вздохнул Танос.

Мага схватили под руки и уволокли. Он даже не попытался подняться на ноги. Зато продолжал ухмыляться с видом настоящего победителя, пока лицо его несостоявшегося отца окончательно не скрылось из виду.

С тех пор к пыткам читаури прибавились изощрённые истязания Эбони Мо. Самыми запоминающимися из них были ломка костей и лишение кожного покрова. Почти каждый день Лафейсона доводили до предсмертной агонии, а затем вновь возвращали к жизни.

А во время третьего так называемого приёма у Таноса Эбони Мо по приказу своего отца создал нечто вроде иллюзии или голограммы, которая передавала изображение из сознания того самого посланного в Асгард шпиона. Тот, очевидно, был действительно очень хорошо подготовлен. Вероятно, не обошлось без тёмной магии. Во всяком случае, он не был ни кем замечен и вполне спокойно разгуливал среди асов.

И Локи увидел Тора. Впервые после их битвы на Биврёсте. Маг отчего-то боялся и всё же ожидал увидеть серьёзного, скорбящего, зацикленного на его поиске громовержца. Но вместо этого ему пришлось наблюдать довольного жизнью Одинсона, который возвращался с очередной тренировки и беседовал с Вольстагом насчёт прогресса в восстановлении Радужного моста и предстоящего пира.

Бог грома, кажется, был в превосходном настроении. И это поразило Лафейсона. Как? Не может этого быть... Но сколько времени прошло с его падения? Должно быть, его и впрямь уже считают погибшим, оттого и не ищут. Но раз уж его записали в мертвецы, то как Тор может так спокойно улыбаться? Если бы Локи узнал о смерти старшего брата, он бы, наверное, жить дальше не смог. А Тор... А Тору, похоже, плевать. Громовержец думает только о Биврёсте, восстановив который, он сможет отправиться к своей обожаемой мидгардке!

— Что ты теперь думаешь о своём брате, несчастный? — спрашивает Танос. — Или ты всё ещё полагаешь, что однажды тебя кто-нибудь спасёт, что ты кому-нибудь нужен?

— Я полагаю, что очень низко лгать и фальсифицировать информацию, очерняя в моих глазах мою семью. Я не верю ни единому произнесённому в этих стенах слову. И я ни за что не поверю, что то изображение, которое вы мне показали является истинным, потому что я знаю, что ты лжец. Все вы лжецы! — закричал бог озорства, безуспешно пытаясь заглушить свою боль.

На самом деле, маг почему-то чувствовал, что то, что он увидел, было чистой правдой. И это ранило сильнее, чем воткнутый в бок кинжал. А потом Локи ощутил вкус крови во рту и понял, что очередная пытка, призванная сломить его волю, началась. А ещё Лафейсон понял, что рассчитывать ему больше не на кого, лишь на самого себя.

Всё остальное, впрочем, осталось по-прежнему. Только возвращаясь в свою камеру, Локи больше не вставал на колени, ни к кому не обращался, никого не звал. Он просто садился на пол, устало приваливался спиной к каменной стене, закрывал глаза и погружался в беспокойное забытьё.

Зато Локи стали приносить воду и даже изредка еду. Маг не пренебрегал ею. Сначала он подумывал устроить голодовку и освободиться из своего плена хотя бы через смерть от полного истощения, но быстро отказался от этой затеи.

Во-первых, ему живо представились трубки, через которые его кормят насильно, чтобы он мог продолжать тешить Таноса своими страданиями. А во-вторых, трикстер вовсе не планировал умирать. Нет, он собирался жить назло всем. Жить и не сдаваться столько, насколько у него хватит сил и рассудка.

* * *

Тора, который невольно просматривал все эти жуткие сцены насилия, буквально выворачивало наизнанку. А ещё громовержец, пусть и приглушённо, но чувствовал всю боль, которую переносил его младший брат, и понимал: такой судьбы он не пожелал бы и самому злейшему своему врагу, даже тёмному эльфу Малекиту, убившему Фриггу.

А когда дело дошло до иллюзии с ним самим, которая разрушила последнюю надежду Лафейсона и окончательно подорвала его веру, бог грома чуть не взвыл. Глупая тренировка, глупый пир! Но он ведь, как и полагается, честно был в трауре по брату в течение трёх месяцев. Да и после истечения этого срока он не забывал про Локи. Громовержец часто вспоминал о брате, жалел его, ругал самого себя и никак не мог понять, почему всё закончилось именно так.

Как оказалось, не закончилось. И если бы Тор знал, что Локи жив и как он страдает, конечно, никакой Разрушитель и ни одна самая страшная их ссора не помешала бы богу грома сделать всё возможное, чтобы спасти брата и вернуть его домой.

Но Одинсон этого не знал. И Хеймдалль, очевидно, не мог этого видеть. Даже Хугин и Мунин, вороны Всеотца, не летали так далеко, чтобы обнаружить младшего принца. И все в Асгарде считали мага мёртвым. А тот пир, эх, если бы Локи только знал, тот пир между прочим был устроен в честь него, чтобы почтить память младшего сына Одина.

Но трикстер, конечно, не мог этого знать. Он увидел лишь то, что жизнь во дворце без него идёт своим чередом. Он решил, что его отсутствие не имеет никакого значения. И это, пусть так и не сломало его, но определённо подкосило.

Теперь Тор отлично понимал, по какой причине его брат был таким нервным и озлобленным, почему Локи старался казаться высокомерным, отчего маг не желал подпускать его ближе к себе и за что именно Лафейсон не мог его простить. Не пришёл, не защитил, оставил умирать. Снова и снова.

Тор также мог понять и нежелание Локи рассказать всю правду. Да и как такое объяснить? Здесь простых слов не хватит. И ведь ещё не факт, что трикстеру бы поверили, начни он оправдываться. И этот намордник...

А потом суд и пожизненное заключение. Пусть достаточно комфортная, но всё же темница. Одинсон даже ни разу не проведал брата, пока не понадобилась его помощь. Он обещал убить за предательство. А Локи поясничал и шутил, раздражая его. Маг просто радовался, оказавшись на свободе, и выкладывался по полной даже не предполагая, что вылазка со старшим братом приведёт его к смерти. К настоящей смерти, теперь Тор это знал. И презирал сам себя.

Воспоминания трикстера вновь сменились. Тор видел, как Локи лежал в жару и бредил, ещё когда-то в детстве. Потом наблюдал за тем, как маг бился в своей застеклённый камере, почти неосознанно причинял себе боль и крушил всё вокруг. А затем он снова мысленно перенёсся на Святилище. И новая череда пыток.

Тор с болью наблюдал за тем, как Локи очнулся на пыточном столе с изрезанной грудью и вдруг увидел рядом с собой скальпель. Неосторожно оставленный инструмент лежал в пределах досягаемости, стоило лишь протянуть руку. И маг дёрнулся, ногой отпихнул одного из учёных, схватил нож и, не тратя время на раздумья, полоснул себе по руке. Он срезал большой кусок плоти в зоне запястья так, чтобы рука могла освободиться от оков.

Главное, выбраться из антимагических наручников, и тогда они все пожалеют, что связались с асгардским богом. Они будут просить прощение, умолять о смерти... И Лафейсон сжалится над ними, он не будет настолько жесток. Он лишь преподаст им небольшой урок.

Локи почти уже высвобождает окровавленную руку и даже чувствуют, как сдерживаемая магия начинает теплиться на кончиках его пальцев, но в этот момент второй учёный подбегает к нему и вкалывает что-то в другую руку. И маг понимает, что не может пошевелиться. Его тело обмякает, сознание куда-то плывёт. Не вышло...

И вдруг, в тот момент, когда Лафейсон из воспоминания уже начинает отключаться, до слуха громовержца доносится слабый стон. Сначала Тор не понимает, откуда исходит этот жалобный звук. Но, наконец, до него доходит. Это звук из настоящего времени, из реального мира.

Ведь не только Одинсон сейчас переживает все эти воспоминания, но и сам их обладатель. И пока Тор смотрит этот жестокий триллер или боевик, на реальных событиях, Локи опять мучается, заново переживая весь этот кошмар. Нет... Неужели ничего нельзя сделать? Нужно это остановить, сейчас же!

Тор изо всех сил пытается сконцентрироваться на реальности, отгоняя настойчивые видения в сторону. И через какое-то время это ему действительно удаётся. Картинки из прошлого мага продолжают мелькать со скоростью света где-то на задворках сознания громовержца, но он уже не обращает на них внимание. Он нужен Локи здесь и сейчас, в настоящем. Он должен помочь брату.

Вернувшись в реальность, Тор обнаружил, что, пребывая в бессознательном состоянии, он сник и опустился на пол, прислонившись к койке, на которой лежал Локи. Маг продолжал беспокойно вращаться и конвульсивно дёргался, издавая болезненные нечленораздельные звуки.

Обращаться за помощью к Стражам Галактики было, очевидно, бесполезно. Впрочем, насчёт физического здоровья брата Тор уже почти не беспокоился. Главное, Локи живой и дышит, а значит, самое страшное уже позади. Но теперь надо было срочно сделать что-то, чтобы закончить для Лафейсона этот кошмар.

И тогда Тор просто встал, поднял брата и сел вместе с ним на устланный ковром пол, устраивая Локи у себя на коленях. Трикстер постанывал и мелко дрожал, его зрачки быстро перемещались под закрытыми веками. Маг продолжал жить в своих самых ужасных воспоминаниях.

И взволнованный, тоже уставший и измученный Одинсон, с глазами мокрыми от слёз, которые он не мог сдержать, переживая все зверства, учинённые Таносом его брату, крепко обнял Локи, прижимая его к себе, укачивая, как маленького ребёнка, и что-то горячо зашептал.

— Тише, маленький, тише, всё хорошо. Всё в порядке, Локи, я рядом. Я тебя больше никому не отдам, он тебя не заберёт, обещаю. Теперь ты со мной, ты дома. Ты дома, брат, слышишь? Теперь у нас всё будет хорошо. Никто не посмеет тебя обидеть, ясно? Ты только очнись, маленький, пожалуйста, очнись. Это всё просто дурной сон, очнись, Локи. Я виноват, только я. Пожалуйста, брат, прости. Я люблю тебя. Слышишь, маленький, я тебя люблю. Ты только очнись...

Тор не знал, отчего вдруг стал называть Лафейсона "маленьким", но это слово внезапно показалось ему правильным и подходящим. Бог грома обнимал брата и не мог удержаться, чтобы в порыве жалости, сочувствия, нежности и любви не целовать Локи. Он целовал Лафейсона в макушку, впалые щёки, влажный от пота лоб, подбородок и куда-то в виски. Несколько раз громовержец случайно задел и сжатые, прохладные губы брата. Но это не смущало его, это было не важно. Ничего не было важно теперь, лишь бы Локи очнулся.

В коридоре за дверью послышались тихие шаги, но Тор даже не заметил их. Ему было не до того. Громовержец был целиком и полностью занят братом. И его старания не прошли даром. Локи в его руках действительно начал постепенно затихать. Маг уже не стонал, только тяжело дышал. Его зрачки перестали менять своё положение. Он окончательно вырвался из своего кошмара.

Приоткрыв глаза, Локи, ещё не до конца осознавая окружающую его реальность, испуганно уставился в темноту. А точнее, на массивную фигуру, удерживающую его. Сердце быстро заколотилось. Он дёрнулся, отчаянно пытаясь вырваться, но силы его и без того были на исходе... Тор, однако, быстро сообразил, что пугает мага, и тотчас поспешил его успокоить.

— Тихо-тихо, Локи, это я. Это я Тор, твой старший брат, помнишь? Всё хорошо, всё в порядке, ты в безопасности.

— Тор? — с детской надеждой и явным облегчением уточнил зелёноглазый.

— Да, маленький, да, это я, — улыбнулся Одинсон, не обращая внимания на вновь выступившие на глаза слёзы.

Локи выдохнул, начиная успокаиваться, но затем вдруг всхлипнул. Все навалившиеся на него воспоминания были слишком свежи, они не могли так просто взять и отпустить его за одну секунду. И боль снова нахлынула привычной волной. Только теперь у мага совсем не было сил, чтобы её сдерживать. И он поддался ей.

— Тор... Тор... — Трикстер засмеялся. Но смех этот, глухой и неискренний, быстро перешёл в полноценные нервные рыдания. — Это всё из-за тебя... Я тебя звал, я ждал тебя! Почему ты не пришёл?! Почему?!

— Я не знал, Локи, никто не знал. Клянусь, я сделал бы всё возможное, чтобы это исправить. Мне очень жаль, правда...

— Жаль... Ты убил меня, ясно?! И не прикидывайся, тебе давно уже стало плевать, уж я-то знаю. Это ты начал... Из-за тебя всё... Ненавижу тебя! Слышишь, ненавижу!

— Я и сам себя ненавижу, — прошептал Одинсон.

Слова Локи его очень ранили, но казались справедливыми. Да, у мага и впрямь были все причины его ненавидеть. Локи был обижен, разачарован, измучен, он чувствовал себя преданным. Трикстер пережил такое, о чём даже говорить вслух тяжело. И никто из тех, кому он верил, кого он ждал, так и не пришёл к нему на помощь. Тут кто угодно и с ума сойдёт, и на стену полезет, и всех вокруг возненавидит.

Вот только самое интересное заключалось как раз в том, что это было не так. Не для Локи. Лафейсон не мог на самом деле чувствовать то, о чём говорил. И именно это и злило мага больше всего. Только теперь громовержец наконец это понял. Несмотря на всё, что с ним произошло и на свои попытки искоренить из сердца всякую привязанность, Локи продолжал искренне любить брата, но уже не чувствовал того же самого от него, и оттого ещё больше мучился.

И во всём этом опять-таки был виноват Тор. Пусть неосознанно, но он продолжал изводить Локи. Хотя, конечно, если бы маг научился спокойно говорить о своих чувствах, им обоим было бы куда проще. Но разве после открывшейся ему правды Одинсон мог хоть в чём-либо обвинить Локи? Единственной своей обязанностью громовержец теперь считал поддержать братишку и любой ценой помочь ему.

— Отпусти меня, отпусти, немедленно! Ты не имеешь права, отпусти! — между тем истерично закричал Локи, пытаясь вырваться из чужих объятий.

— Когда ты придёшь в себя, я и пальцем тебя без твоего разрешения не трону, обещаю, — спокойно ответил наконец взявший себя в руки бог грома. — Но сейчас я не могу тебя отпустить, ты не в себе, тебе нужно успокоиться, брат.

— Не смей! Не смей мне указывать! Ненавижу тебя! Отпусти! Сейчас же отпусти! Я убью тебя, ясно?! Убью! А мидгардку твою...

И Локи долго ещё бился и кричал. Он откровенно угрожал Тору и говорил какие-то ужасные вещи и про него, и про Джейн, и про Одина и про друзей громовержца. Но Одинсон знал, что говорил это всё маг не потому, что правда так считал, а лишь для того, чтобы вывести старшего брата из себя. Точно так же, как тогда, на Радужном мосту. Только теперь бог грома уже не поведётся на это. Не дурак он больше, чтобы из-за глупых слов, сказанных в нервном запале, устраивать разборки и в очередной раз проверять на прочность кровные узы.

И Тор просто не слушал брата, продолжая обнимать Локи и что-то ласково ему говорить, утешая и успокаивая. Вырваться же из объятий у Лафейсона не было ни единой возможности. И не только потому, что бог грома был из другой весовой категории. Но в первую очередь оттого, что брыкающийся маг одной рукой пытался отпихнуть от себя Тора, а другой, очевидно, не отдавая себе в этом отчёта, крепко сжимал его облачение где-то в районе груди.

И этот неосознанный жест умилял Одинсона и заставлял его забыть обо всём на свете, кроме того, что у него есть младший брат. Настоящий, живой младший брат, о котором нужно заботиться, которого нужно защищать, оберегать и любить. И это вся его семья. И это всё, что ему нужно.

Минут пятнадцать, наверное, трикстер выплёскивал на брата все свои негативные эмоции, всю злость и обиду. А потом совершенно обессиленный, но так и не добившийся ответной агрессии начал затихать. Одинсон тоже замолчал. Здраво воспринимать его слова Локи сейчас всё равно не мог, поэтому логичнее всего было бы его просто не тревожить.

Тор сидел на ковре, вытянув перед собой начавшие затекать ноги и опираясь спиной на мягкий свешивающийся с койки матрас. Руками он продолжал приобнимать Локи, чтобы тот не соскользнул на пол. Маг же был устроен как поистине королевская персона. Он сидел на правом бедре громовержца, перекинув ноги через его левую ляжку, и в полудрёме клонился к такому удобному плечу Одинсона. Так они и уснули.