Разомкнутый Круг (гет)

Настойки Табаки были хороши. Главное их достоинство было — крепость, так что к какому-то моменту ясно соображающих осталось мало.

Главный Лог давно храпел на груди у Спицы, та в ответ тоненько присвистывала. Курильщик свернулся трогательным клубком, тесня Табаки в его одеяльном коконе, и Шакал недовольно возился, отвоевывая себе жизненное пространство и декламируя что-то рифмованное и негодующее.

Готовый по первому зову очнуться и кинуться кому-нибудь на помощь, клевал носом Македонский: он ни за что не улегся бы прежде, чем вся стая расползлась на покой. Стервятник негромко переговаривался со Сфинксом, перебравшись на его сторону давно распавшегося круга. У того на коленях дремала Русалка, и когда она шевелилась, бубенчики отзывались в рассыпавшихся на всю кровать волосах.

Валет нестройно бренчал, уже давно не попадая по струнам. Горбач на ночь умывал Толстого в душевой, оттуда доносился приглушенный плеск воды. Муха пьяно смеялась, доказывая что-то Рыжей, а та отнекивалась, отрицательно качая головой.

— Нет, ты послу-ушай! — не унималась Муха.

Виновник торжества, слегка заплетаясь, со своей стороны поддерживал спор, но отвечала ему только Муха, не Рыжая.

На пустующей до поры кровати Мака, под навесом верхнего этажа, расположились в тени Слепой с Тварью. Он сидел с торца, слегка откинувшись на ее колени, она, давно сбросив свои тяжелые ботинки, укрывалась за ним, в глубине, подобрав ноги и пропуская сквозь пальцы его гладкие длинные волосы.

Свечи почти догорели, оставляя худо-бедно освещенным только стол и ближний к нему край общей кровати.

— Праздник кончается, — с легким сожалением сказала Тварь возле самого его уха. Не потому, что кто-то прислушивался к их разговорам, просто сейчас было время для такого звучания.

— Хочешь уйти? — спросил Слепой и сделал движение, чтобы встать.

Этого не хотелось: здесь, с ней, в укромной норе было чертовски уютно и по-человечески хорошо, но придется, раз она собралась назад.

— Останься сегодня со стаей, — шепот ее, удержавшей его за локоть, звучал почти просительно и щемяще нежно. — Ты им нужен.

— А тебе? — быстро спросил Слепой, повернувшись вполоборота.

— А я не пропаду, — тихо рассмеялась она, всколыхнув прядки у него на шее. — Прикрой меня, ладно? Во избежание.

— Что, прямо отсюда? — недоверчиво нахмурился он. — И босиком? — добавил с ноткой иронии.

Он наклонился, нашарил под кроватью ее обувку, передал Твари. Она не стала обуваться, просто сгребла ботинки за голенища, держа на весу, окончательно спряталась в густую тень за его спиной. На них никто не смотрел. Предпоследняя свеча моргала и чадила в предсмертных судорогах.

— «Отсюда» — ничуть не хуже любого другого места.

Тварь обвила его поперек груди свободной рукой, прижалась, быстро чмокнула в макушку. — Спасибо за праздник, Слепой. И да: ты мне нужен.

Рука убралась, а миг спустя он почувствовал, что за спиной пусто.

Вышедший из душевой Горбач с умытым и сонным Толстым, скользнул по одиноко сидящему на краю кровати вожаку взглядом и пошел к манежу. Неудивительно, что ушла — уже поздно. В конце концов, Муха с Рыжей тоже вон собираются уходить.

* * *

По утреннему безрукий (сиречь безграбельный) Сфинкс лениво жмурился на сочащийся с улицы зимний неяркий свет. Солнце не было ослепительным, вися низко над горизонтом и, вдобавок, прикрываясь тонкой облачной дымкой, но глядеть на него давалось непросто — и спросонок, и после вчера.

Злоупотребить «в сопли» Сфинкс, как и обычно, себе не позволил, но всё же сейчас солнце несколько портило его жизнь. Потому он и не отводил взгляда от окна.

— Я смотрел, Бледный, — говорит Кошак, принимая сигарету из его пальцев — как накануне, как раньше. Не услуга, не плата, не дань — дружеская рука в самом прямейшем из смыслов. — Как ты и просил.

Слепой молчит, не торопит, не закидывает вопросами, просто размеренно подносит табачную палочку к губам напротив — безошибочно, выверенно, знакомо.

— Ну, она красивая, конечно, — хмыкает Сфинкс, окутываясь дымом. — Не в моем совершенно вкусе, но… объективно красивая.

Про вкус ясно и без того — что броская Тварь совершенно противоположна маленькой нежной Русалке, не стал бы спорить никто.

— Яркая, ее заметно. И ее много в пространстве, сразу. Но это ты и сам наверняка знаешь, — продолжает Сфинкс. — Вдохновила Курильщика — он весь вечер ее рисовал в своем блокноте, я видел через плечо.

— Что ещё? Загорелые руки и лицо — это после зимы-то, — со значением прищуривается он, усмехаясь. — Не смуглые, как у нашего Горбача, а такие, как солнечный свет на щеках в июле.

Он привычно описывает зрительные образы ощущениями, которые мог бы понять и представить его незрячий друг. Как когда-то рассказывал ему, какого цвета облака над крышей Дома. Ему невдомек, что этот друг уже очень многое видел — просто не здесь. Они, как всегда, не говорят об этом.

— Глаза зеленые. Темнее моих: не клейкий весенний листок, а зрелый, слегка припыленный кленовый, шероховатый такой немного, тоже в середине лета. Веснушки на переносице и под глазами, на верхней части скул.

— Тут? — уточняет Слепой, обводя длинным пальцем соответствующее место своего лица.

— Тут, — соглашается Сфинкс, уколотый подозрением, что друг не запрашивает искомый портрет впервые, а проверяет.

От мысли, кого из них, на секунду делается неуютно. Но Сфинкс гонит ее вместе с дымом прочь из своей груди. Слепой его попросил — и он это сделает, как бы там ни чего.

— Когда она пела, в это зеленое как будто добавили золота, расплавленного, как карамель на плитке. Только не размешали, а брызнули мелкими точками — и они разгорались изнутри.

Кошак переводит дух, берет последнюю затяжку, Слепой, точно зная без всяких указок, что она последняя, метко тушит его окурок в блюдечке на окне. Там же за ним следом гасит свой.

— Что-то ещё, Бледный? Не заставляй меня описывать фигуру и прочее — у меня чувство, что я изменяю, — коротко фыркает Сфинкс. — К тому же…

К тому же все контуры, линии и текстуры Слепой мог прекрасно изучить и так. Для этого глаза не нужны, а порой — и вовсе мешают.

Подумал — но не сказал. В фырканье вытолкнул нелепую зависть, что сам даже не смог бы обнять Русалку. Никогда.

— Нет, этого достаточно. Спасибо, Сфинкс, — коротко и признательно кивает Слепой, слезает с подоконника.

Удивительно, но описания Сфинкса, всё, что он сказал, попытался сказать или не сказал вовсе, полностью совпадают с тем образом, что он столько раз видел сам. Даже пантерьи искры, мелькающие порой в женских глазах под покровом Леса.

Выходит, она не менялась в Доме, как он, как все прочие, кому доступна Та сторона. Выходит, Дом ее пропустил, не тронув, не добавив штрихов от себя, не внеся свои правки, не исказив, и так же — выпустил обратно.

Занятно, но, впрочем, не удивительно. Чего-то такого он в глубине души и ожидал.

— Эй, — догоняет его в спину оклик Сфинкса.

Слепой замирает на полушаге, не поворачивается, но чутко сигнализирует спиной: я здесь.

— Я рад, что она у тебя есть, — с некоторым усилием добавляет Сфинкс, но голос его теплится улыбкой.

— А я рад, что у тебя есть Русалка, — чуть помолчав, наклоняет голову вожак, рассыпая по свитеру черные пряди. — Что вы есть друг у друга.