Касаясь пустоты (джен)

Марк лежал у основания склона и смотрел вверх. Столб света бил в пролом высоко над ним — косой, плотный, ослепительно-золотистый. В этом мощном луче медленно кружились миллиарды мельчайших ледяных пылинок, и на какую-то долю секунды сознанию, одурманенному гипоксией, показалось: если просто лежать неподвижно и смотреть, этот свет сам опустится вниз, согреет и вытянет его наружу.

Затем навалилась реальность. Свет не двигался. Двигаться должен был он.

Склон начинался прямо перед его лицом. У самого основания он поднимался под углом градусов в сорок, но дальше, метрах в пятнадцати выше, взмывал всё круче, превращаясь в плотную белую воронку. Снег здесь был совершенно другим — не тем рыхлым, рассыпающимся пеплом, по которому он только что полз «морской звездой» над бездной, а многолетним, спрессованным лавинным конусом. Настоящим плотным фирном. Тем самым материалом, в который инструмент входит с вязким, упругим сопротивлением и держит вес человека намертво.

Марк осторожно повернулся на левый бок. Правая нога немедленно отозвалась тяжёлым, ядовитым жаром. Боль больше не взрывалась ослепительными вспышками — она превратилась в монолитное, давящее присутствие, словно в раздробленный коленный сустав влили застывающий чугун.

Он медленно проверил снаряжение. Классический ледоруб лежал рядом, вдавленный рукоятью в снег. Чуть в стороне, пристёгнутый страховочным темляком к запястью, темнел укороченный ледовый молоток. Оба инструмента были при нём. Марк с трудом натянул темляки на окоченевшие рукавицы, затянул фиксаторы зубами. Потерять сейчас хотя бы один инструмент означало мгновенный срыв и падение обратно на тот хрупкий мост, который второй раз уже точно никого не удержит.

Он перехватил ледоруб за головку, примериваясь к плотности фирна. На таком угле бессмысленно и опасно было махать инструментом от плеча, как на вертикальном льду, — каждый размашистый замах раскачивал корпус и грозил сорвать единственную точку опоры. Здесь работала другая техника: короткий, жёсткий нажим сверху вниз всем весом корпуса, загоняющий клюв в наст, словно кинжал. Инструмент должен был стать не крюком, а временной ступенью, способной выдержать рывок на подтягивании.

Второй смертельной угрозой оставались кошки. На левом ботинке двенадцать стальных зубьев были его единственным спасением, его мотором. На правом — капканом. Если передние горизонтальные зубья правой кошки зацепятся за твёрдый наст во время движения и провернут сломанную голень, болевой шок просто отключит сознание. Марк лёг на живот, подогнул здоровую левую ногу под грудь, а правую вытянул прямо, развернув ступню наружу, чтобы металл кошки скользил по фирну гладкой щекой, не цепляясь за микрорельеф.

Он снова поднял взгляд. Около сорока метров. В обычной жизни, до катастрофы на гребне, этот взлёт занял бы у них с Дэвидом от силы десять минут размеренной работы кошками в связке. Сейчас эти сорок метров казались круче Северной стены Эйгера.

Марк вытянул руки и с коротким усилием вогнал оба инструмента в склон перед собой. Металл вошёл в фирн на три пальца с сухим, плотным щелчком. Марк потянул рукояти книзу, проверяя сцепление. Держат. Тогда он глубоко, прерывисто вдохнул ледяной воздух, зажмурился и сделал первое движение.

Это не было шагом, скорее напоминало короткий, судорожный толчок-прыжок: он резко опёрся на левую ногу и одновременно изо всех сил рванул тело вверх на руках, наваливаясь грудью на склон. Тело подбросило вперёд на полметра. Сломанная правая конечность поволоклась следом, ботинок с кошками царапнул по снегу. Удар голени о ледяной бугор отозвался глухим скрежетом костей внутри сустава. В глазах полыхнуло красным, мир на пару секунд потерял резкость, и Марк замер, уткнувшись лбом в рукоять ледоруба, пережидая, пока волна тошноты опустится от горла обратно в желудок.

Один толчок. Полметра. Снова: нажим правым инструментом, нажим левым. Проверить надёжность сцепления. Вдох. Толчок ногой, рывок широчайшими мышцами спины. Тело продвигается ещё на сорок сантиметров.

Здоровая левая нога работала на пределе амортизации. Чтобы снизить нагрузку на связки голеностопа, Марк подтягивал колено почти к подбородку, упираясь в плотный наст не только зубьями кошки, но и всем суставом, одетым в жёсткую ткань штурмовых штанов. Сломанная правая нога при этом превращалась в неуправляемый маятник. Её приходилось постоянно отслеживать периферическим зрением: если вывернутый наружу сустав цеплялся за фирновый заструг, голень скручивало вокруг оси перелома, вызывая острую вспышку боли, от которой темнело в глазах. Он приучил себя волочить её строго по колее, пробитой собственным телом, словно мёртвый груз на коротком поводке.

Физика подъёма требовала чудовищного расхода сил. На высоте каждый кубический сантиметр кислорода приходилось вырывать у воздуха силой. После каждого прыжка лёгкие сжимались в спазме, требуя паузы. Формула движения выстроилась сама собой: упор, толчок, вспышка боли — затем тридцать секунд полной неподвижности, пока свистящее дыхание не вернёт способность видеть.

Снег периодически подводил: верхний слой фирна местами оказывался пересушенным морозом и крошился крупной солью. Инструмент срывался, осыпая лицо колючей крупой. Марку приходилось снова и снова наваливаться на рукояти, тратя драгоценные силы на повторные фиксации. Пальцы внутри перчаток онемели настолько, что он больше не ощущал металла — руки превратились в два занемевших крюка, удерживающих тело на насте.

После первых шести метров силы кончились разом. Марк просто рухнул плашмя на склон, вжавшись пылающим лицом в холодную крупу, и замер. Сердце колотилось в рёбра так, словно пыталось пробить грудную клетку изнутри. Во рту стоял тяжёлый привкус железа и пепла. Жажда сводила с ума: обезвоженное за двое суток тело требовало влаги. Он попытался лизнуть наст перед собой, но промороженный фирн не таял на губах — он мгновенно прилип к языку, содрав кусок кожи. Марк сплюнул кровь в снег. И поднял глаза наверх. Луч света не приблизился. Казалось, он остался на той же недосягаемой высоте. Более того: Марк с нарастающим холодным расчётом заметил, что граница золотого пятна на противоположной стене начала медленно смещаться. Солнце на внешнем склоне не стояло на месте. Земля вращалась, тени в Андах удлинялись. Если солнце уйдёт за западный гребень Сиула Гранде, пролом погаснет. Пещера снова погрузится в мёртвую, ледяную тьму, и тогда найти выход на ощупь станет невозможно.

Этот страх сработал сильнее любого адреналина.

Марк заставил себя оторвать лоб от наста. Мысли сжались в одну примитивную цепочку команд, очищенную от сомнений: вбить — подтянуться — толкнуть здоровым коленом — не дать зацепиться правой — дышать.

Выше склон начал вставать на дыбы. Угол приблизился к пятидесяти пяти градусам. Теперь лежать на нём было нельзя — гравитация стремилась оторвать его от склона. Вся масса тела повисла исключительно на руках и рукоятях инструментов.

Один раз левая кошка с противным визгом соскользнула с обледенелой линзы. Марк повис на одних руках. Клюв левого молотка с сухим треском прорезал верхний слой фирна на добрых десять сантиметров вниз, прежде чем намертво заклинил в плотной толще. Секунда — и он улетел бы обратно на дно колодца. Не позволяя панике пробиться наружу, он судорожно навалился на второй ледоруб, нащупал носком левой ноги новую точку и снова выжал себя вверх.

Он потерял счёт времени. Часы на запястье давно скрылись под слоем замёрзшей грязи и снега, но они были не нужны. Время здесь измерялось не минутами, а ударами пульса и дюймами отвоёванного пространства. Иногда сознание проваливалось в вязкую паузу прямо во время виса на инструментах: он закрывал глаза на две секунды между вдохами, но тут же вздрагивал от мысли о срыве и заставлял себя делать следующий перехват.

Когда до края пробоины оставалось около десяти метров, воздух вокруг него резко изменился. Он перестал быть затхлым, стерильным и неподвижным. Сверху, из пролома, потянуло живым, упругим ветром внешнего мира. Этот сквозняк пах озоном, открытым пространством и теплом нагретых солнцем скал. А затем золотой луч ударил Марку прямо в лицо.

Луч был горячим на онемевшей коже — первым настоящим теплом за много часов. Но вместе с теплом пришла острая физическая резь. В темноте трещины зрачки были расширены до предела, а защитные очки-хамелеоны давным-давно сбились или разбились ещё во время ночного падения. Прямой высокогорный ультрафиолет, помноженный на отражение от сотен квадратных метров свежего снежного плато, ударил по сетчатке, словно сварка. Марк зажмурился до цветных искр под веками; из глаз градом хлынули едкие слёзы. Ему пришлось уткнуться лицом в рукав штурмовой куртки, давая глазам хотя бы несколько секунд, чтобы привыкнуть к бешеному свету, в котором после суток могильной тьмы не было полутонов — только белое пламя открытого ледника.

Оставалось пять метров. Самый крутой, почти отрицательный надув у кромки пробоины. Эти последние метры под козырьком пробоины оказались самыми жестокими. Склон здесь не просто встал вертикально — он слегка нависал, подмытый тёплым ветром снаружи. Верхний край фирна был рыхлым, подтаявшим на солнце; стоило нагрузить инструмент, как наст осыпался сухой крупой, засыпая лицо и воротник.

Гравитация беспощадно тянула тело назад, в бездну, отрывая грудь от склона. Марку пришлось буквально вгрызаться в склон локтями и коленями, прижимаясь к тающему снегу всем корпусом, чтобы не качнуться на руках. Связки левого бедра жгло огнём от непрерывного перенапряжения, дыхание сбилось в сухой хрип, а раздробленная нога цеплялась за каждый ледяной нарост, норовя стащить его обратно вниз. Каждый сантиметр давался ценой предельного усилия, когда мозг уже отказывался посылать сигналы мышцам, и тело двигалось только на слепом, упрямом спазме.

Мышцы левого бедра сводило непрекращающейся судорогой. Руки дрожали так, что Марк с трудом мог направить инструмент в нужную точку. Он больше не чувствовал пальцев, не чувствовал сломанной ноги, превратившейся в тяжёлый, чужой обрубок.

Упор. Снег держит. Рывок. Ещё метр.

Упор. Рывок. Внезапно правая рука с ледорубом, нацеленная на очередной перехват, не встретила сопротивления. Клюв рассёк пустоту и провалился вперёд. Рукавица легла на плоскую, залитую солнцем поверхность внешнего склона.

Марк замер на долю секунды, не веря собственному телу. Затем собрал последнюю каплю физических сил, упёрся здоровым коленом в ледяную кромку и вытолкнул плечи наружу.

Голова и грудь вырвались из ледяного плена. Тёплый солнечный свет мгновенно коснулся его лица, пробиваясь сквозь корку льда на бороде.

Марк подтянулся ещё на двадцать сантиметров, перевалил корпус через ледяной борт и с глухим стоном вытащил из пролома искалеченную ногу.

Он рухнул ничком на залитое солнцем снежное плато нижнего ледника.

Всё тело заколотила крупная, непрерывная дрожь разрядки. Он лежал на животе, широко раскинув руки, зарывшись лицом в нагретый полуденным солнцем наст, и жадно глотал свежий, вольный ветер. Сзади, за его спиной, чернела пасть разлома — холодная, немая могила, которая держала его сутки и из которой он только что вырвал себя собственными руками.

Он выбрался. Марк повернул голову вбок. Впереди, на километры вокруг, ослепительно искрились бескрайние снежные поля, плавно переходящие в серые моренные гряды долины. Впереди были дни адского ползка по камням, обезвоживание и борьба за каждый метр пути. Но это было потом. Сейчас он просто лежал под открытым небом, чувствуя живое тепло солнца на своей спине, и дышал.