Ведьма и инквизитор (гет)

Письмо занимало два листа.

Алария развернула их под свечами. Плотная бумага чуть пожелтела по краям. Почерк был тот же, что в записке: ровный, с наклоном вправо. Только здесь буквы лежали спокойно, без спешки, и каждая строчка была выведена так, словно писавший не торопился закончить.

Она представила, как он сидел над письмом. Прямой, с пером в руке, осторожно выписывая слова.

Она начала читать.

Здравствуйте, госпожа ведьма!

Я собираюсь отправить это письмо священнику при дворе Арамейского герцога, Франциску. У меня с ним хорошие отношения, он доставит его в Ваш замок. Надеюсь, письмо застанет Вас на месте. А если же нет, то хотя бы дождётся.

«Дождётся», — повторила про себя Алария.

Он думал о том, что она может не оказаться на месте. Что её могут отправить куда-нибудь, как отправляли всегда. Он знал, как устроен Ковен, хотя не прожил в нём ни дня. И писал так, словно письмо можно оставить на пороге, как оставляют молоко для кошки: придёт хозяйка и найдёт.

Она вздохнула и продолжила.

Пишу Вам на седьмой день после Вашего отъезда. Я перебрался обратно в комнату при церкви Инконта. Предложил брату Магнусу разделить её со мной, но он вежливо отклонил предложение. Вы бы видели эту вежливость, госпожа ведьма: больше было похоже, что он сдерживает смех от моей затеи переселиться из замка барона Эдмунда в скромные покои клирика.

Алария фыркнула. Громко, неприлично, совсем не так, как фыркала бы старшая сестра Ковена. Она живо представила эту сцену: высокий седой Магнус с тяжёлым подбородком и холёным лицом, с достоинством отказывающийся от узкой кровати под шерстяным покрывалом. И Альтаир, невозмутимый, как каменная стена, который предлагает это совершенно серьёзно.

Он ведь и правда предложил. Без тени шутки. Только Альтаир мог пригласить инквизитора седьмого круга ночевать в чулан со старыми облачениями и не понять, что в этом есть что-то смешное.

Но Вы не подумайте, брат Магнус — хороший товарищ. Он ежедневно справляется о моём самочувствии и проверяет, правильно ли я питаюсь. Однажды он даже вспомнил Ваши отвары добрым словом, чего вряд ли стал бы делать при Вас.

— Хороший товарищ, — тихо повторила Алария с сомнением.

Она вспомнила взгляд, которым Магнус смотрел на её котелок. И то, как сегодня, в главном зале, он украдкой косился на Вереора, ожидая одобрения. Хорошим товарищем, может, он и был. Но добрым словом об её отварах он, скорее всего, обмолвился сквозь зубы, в разговоре, который сам постарался бы забыть.

И всё же ей было приятно. Совсем немного. Просто от того, что Альтаир это запомнил и счёл нужным передать.

Она снова склонилась над листом.

Но я, в отличие от него, оставаться в замке не захотел. Сказать честно, я там словно в темнице. И не по приказу Церкви, а по приказу собственного сердца. Каждый вечер оно требует подняться на ту башню, где проходил наш ужин, где мы провели ночь. И каждый вечер я надеюсь, что, выйдя наружу, увижу Вас у её края, любующуюся закатом.

Алария перестала дышать.

Прочитала ещё раз. Медленно, водя глазами по строчке, как по ступеням в темноте.

«По приказу собственного сердца».

Он ведь не умел так говорить. Она слышала его две недели, день за днём, и знала, что слова он берёт лаконично: «Знаю». «Сделаю». «Мне нужен напарник, который выспится». Она привыкла читать между этими словами, как читают между строк плохо написанной книги. А здесь, на бумаге, он вдруг не пожалел ни одного.

Ей показалось, что она слышит его голос. Не тот ровный, которым он допрашивал баронессу. Другой. Тихий, чуть хрипловатый, каким он говорил на крыше, когда рассказывал про ключи.

Она представила: сумерки над Инконтом. Колокольня, река, огни в окнах. И человек у каменного края восточной башни, который стоит и ждёт. Не её. Просто пустое место у парапета, где она сидела, укрывшись пледом баронессы.

Горло у неё сжалось.

— Дурак, — шепнула она. Совсем без злости.

Мне не хватает Вашего присутствия в моих ногах, когда я открываю глаза по утрам.

Алария зажмурилась.

Потом открыла глаза и рассмеялась. Тихо, в ладонь, боясь, что услышат за стеной.

Он написал это. Он взял перо и написал, что скучает по тому, как она спала у него в ногах на краю кровати, с книгой, которую так и не дочитала. Прямо, без украшений, как пишут о том, что слишком важно, чтобы его прятать.

Она вдруг вспомнила тот вечер. Проснулась тогда не сразу. Сначала почувствовала, что кто-то смотрит. Открыла глаза и увидела его лицо, серьёзное, потом смягчившееся, потом улыбающееся. И то, как он покраснел до самой шеи, стоило ей сказать «Ну и жуть».

Значит, это было для него так же важно.

Следующую строку она прочитала, прикусив губу.

Я жалею даже о том, что прошла боль в сломанных рёбрах, словно это было единственное, что Вы оставили после себя.

— Нет, — сказала Алария вслух.

Тихо, но очень отчётливо.

Это ведь была её вина. Он лежал у стены обеденного зала, с разбитой головой, а она слышала, как его тело ударилось о камень. Звук этот она будет помнить ещё долго. А он сидит там, в Инконте, и жалеет, что рёбра перестали болеть, потому что боль напоминала о ней.

Она не знала, что чувствует больше: вину или нежность. Они переплелись, как два корня, и распутать их не удавалось.

Хотелось написать ему ответ. Прямо сейчас. Сказать: «Не смей так думать. Я оставила тебе не боль. Я оставила тебе…»

Что? Что она оставила?

Алария не знала. Она опустила взгляд на письмо.

Извините мне, пожалуйста, эти признания. Я пишу их лишь в надежде, что Вы и сами чувствуете то же.

Он извинялся.

За самое главное, что мог сказать, он извинялся. Как будто его чувства были неудобством, которое он причинил ей по небрежности. И сразу же, в следующем предложении, — «в надежде». Тихо, не требуя. Оставляя ей право промолчать.

Она подумала: вот так выглядит человек, которого однажды очень сильно наказали за доверие. Он открывает дверь, но стоит рядом, готовый закрыть её обратно. Чтобы ей не пришлось объяснять, если она не захочет.

— Я чувствую, — сказала она письму. Шёпотом, чтобы не услышала даже стена. — Чувствую, слышишь? То же самое.

Письмо, разумеется, не ответило.

Дальше на бумаге темнело пятно. Небольшая клякса, расплывшаяся там, где перо надолго замерло над листом.

Алария провела пальцем рядом с ней, не касаясь.

Он остановился здесь. Положил перо. Может быть, встал и долго смотрел в окно. Может быть, перечитывал написанное и думал, не вычеркнуть ли. А потом, должно быть, всё же решил оставить.

Она была благодарна ему за это решение больше, чем могла выразить.

Пришлось прерваться: Бертольд пытался стащить вяленое мясо с моего стола.

Алария снова фыркнула, и на этот раз громко, не удержавшись. Улыбка, которую она сдерживала последние несколько строк, всё-таки вырвалась на свободу.

Бертольд.

Да, Марта назвала пса Бертольдом. Рыжего, тощего, с порванным ухом, который вертелся у их ног два дня подряд. Алария вспомнила это только сейчас: как хозяйка «Хромого гуся» бормочет что-то в дверях, а пёс, поджав хвост, слушает.

Значит, он живёт теперь в таверне, понадеялась она. Не мёрзнет. Не голодает.

И ворует мясо со стола инквизитора. Наверное, делая это с достоинством, как положено собаке, у которой теперь есть имя и своя миска.

Пишу Вам из «Хромого гуся». Марта часто вспоминает Вас. Каждый вечер она угощает постояльцев вишнёвой настойкой с мятой, которую назвала Вашим именем, Алария.

Алария остановилась. Перечитала дважды.

— Настойку? — спросила она пустую келью. — Мою?

Она попыталась представить это. Марта, дородная, красная, в засаленном переднике, которая в первый вечер искала повод отказать ведьме в комнате. Теперь она разливает по рюмкам вишнёвую настойку и называет её «Алария».

Она вспомнила, как хозяйка сказала: «Бертольд был моим деверем». И миска горячей похлёбки с куском мяса, которого Алария не заказывала.

Внутри что-то смягчилось. Тихо, неожиданно, так, что она не успела этому помешать.

Ей не доводилось видеть, чтобы чьё-то имя оставалось в месте после неё. Обычно ведьмы уезжали, и после них оставались либо страх, либо забывчивость. Либо плевок на дороге. Но здесь её имя, оказывается, пили. Вишнёвое и мятное, оно радостно произносилось в зале таверны, где раньше замолкали при её появлении.

Алария прикусила губу.

Я должен был сказать, когда была возможность, что у Вас очень красивое имя. Каждый вечер, когда кто-то просит настойку, я слышу его и невольно улыбаюсь.

Тут она не выдержала.

Опустила письмо на колени, закрыла лицо ладонями и посидела так, не двигаясь. Потом отняла руки. Щёки горели.

«Очень красивое имя».

Никто никогда этого не говорил. Родители звали её «солнышком». Сёстры в Ковене — «сестрой Аларией». Герцог Вальдемар вообще не помнил, как её зовут: «Ари». А у неё было имя. Её собственное, которое она носила годами, не замечая, красивое оно или нет.

А он слушал его в таверне, каждый вечер, и улыбался.

«Должен был сказать». Он считал это упущением. Он, который отвёл взгляд три раза за один обед и ни разу не заговорил с ней о чувствах, считал, что обязан был сообщить, что у неё красивое имя. И сообщил. Через месяц, на бумаге, не зная, дойдёт ли письмо.

Алария сидела над листом, и ей казалось, что в келье стало теплее, хотя камин давно не горел.

Она вернулась к тексту.

Расскажите, пожалуйста, как Вас встретили сёстры. Нет ли у Вас неприятностей? Я знаю, госпожа ведьма, что происходит что-то странное.

Теплота в груди поутихла. Не исчезла, а притихла, как тихнет огонь, когда в комнату входит холодный воздух.

«Нет ли неприятностей».

Горько усмехнувшись, она посмотрела на окно, за которым над ледяным морем висел узкий серп.

Ещё как есть, Альтаир. Ты и представить не можешь.

Но он, оказывается, представлял.

Магнус уже уничтожил тело управляющего, но всё ещё остаётся при замке. Мне кажется, мы ждём прибытия мастера Вереора, по крайней мере, так говорят слуги. Со мной Магнус почти не обсуждает случившееся, сказав, что это не в его полномочиях. Думаю, ему тоже велено молчать и присматривать за мной.

Алария чуть нахмурилась.

Значит, он понимал. Уже тогда, на седьмой день. Понимал, что Магнус при нём не лекарь, а страж. Что молчание вокруг не случайно. Что кто-то далеко отсюда решает, как правильно рассказать об убитом управляющем и сожжённой шкуре, и ждёт прибытия того, кто всё расставит по местам.

И при этом сидел в таверне и писал ей письмо.

Она подумала, как это было для него: человек, который весь день ходит под наблюдением, возвращается вечером в комнату и вместо того, чтобы злиться, пишет женщине, которой, быть может, грозит куда большая беда.

Беспокоился о ней. Не о себе.

Но мне очевидно, как, впрочем, и Вам, что здесь замешан Вальдемар, герцог Симбирский. Вы говорили, что Вас хотели отправить на службу к его двору. Хорошо, что Вы отказались. Только вот не запустили ли Вы цепочку событий, которые окажутся ещё страшнее прежней участи?

Алария замерла, глядя на последнюю фразу.

Она вспомнила голос из башни, глухой сквозь осколки жучьего зрения. «С Аларией пора кончать». И собственный отказ, сказанный в зале Верховного круга два месяца назад. «Я не поеду».

Если бы тогда она сказала «да»…

Нет. Она не позволила себе додумать. Отказ был единственным, что она могла сделать, оставаясь собой. Тот, кто висит на стене у герцога, не умирает на севере. Но и не живёт.

Но как же точно он это понял. Не зная ничего о покоях Верховной, о диадеме, о перстне. Одним предположением, сидя в таверне за сотни лиг от неё.

Она вдруг подумала: «Он умнее, чем показывает».

Ну конечно. Он показывал совсем немного. Остальное держал внутри, за стеной, гладкой и холодной, как полированный камень. А ей, видимо, открыл дверь.

Буду ждать Вашего письма. Ответ передайте, пожалуйста, Франциску. Он отправит его почтой Церкви.

С наилучшими пожеланиями, Альтаир.

«С наилучшими пожеланиями».

Она улыбнулась так, что даже стало немного неудобно перед собой. После всего, что он написал, после «приказа сердца», «присутствия в ногах», «красивого имени» — «с наилучшими пожеланиями». Как в письме к арамейскому землевладельцу о поставке зерна.

Он не знал, как заканчивать такие письма. Наверное, никогда их не писал. И в самом конце остался тем, кем был: инквизитором пятого круга, который в трудный момент прячется за формулой.

Это было, пожалуй, самое милое в письме.

-

Алария дочитала и поняла, что улыбается.

Давно. Скулы ныли, как после долгого смеха. Она не помнила, на какой строчке улыбка появилась и когда успела застыть.

Она перечитала письмо с начала. Потом ещё раз, останавливаясь на словах, которые хотелось запомнить. «Дождётся». «По приказу собственного сердца». «Очень красивое имя». Каждое из них она положила в память, как кладут в шкатулку то, что боятся потерять.

Он не забыл. Всё это время, пока она сидела в мастерской и считала дни, он тоже считал. Только писал.

Потом улыбка медленно сошла.

Письмо датировано седьмым днём после её отъезда. Франциск, священник при дворе герцога Арамейского, приезжал к ним примерно за сутки. Письмо должно было прийти к ней давно. Почти месяц назад.

Месяц назад, когда она каждое утро смотрела на дорогу. Когда каждый вечер ждала стука копыт у ворот. Когда сидела у окна мастерской и твердила себе, что он сдержит слово, а потом, сегодня, в башне, подумала, что нет.

Он сдержал. Он писал. А письмо не дошло.

А пришло только сейчас. И с распечатанной печатью.

Кто-то прочёл его раньше неё. Кто-то узнал о башне, о закате, о красивом имени и о том, что в Инконте двое людей слишком быстро перестали быть чужими. Узнал и сложил обратно в конверт, и положил в ящик стола, и держал его там месяц.

Мелисандра? Или Вереор, чьи пальцы без труда вскрывали тёмно-красные конверты?

Алария не знала.

Она аккуратно сложила листы по сгибам, вернула в конверт и отложила в сторону, поверх записки. Пальцы всё ещё слегка дрожали.

Злость поднималась медленно, как вода в половодье. Но под ней оставалось то, ради чего стоило терпеть: тёплое, живое, не отпускающее. Он не забыл.

Ответы, возможно, в следующем.

Она взяла второй конверт.