




| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Beta — 16 мая 2010 года, воскресенье, 11:12. Токио-3, квартира Икари.
Звонок раздался, когда Гендо набирал номер лаборатории.
Хьюга вскочил первым, опрокинув табурет. Гендо положил трубку и пошёл ровным шагом открывать сам.
На пороге стояла Наоко. В том же тёмном костюме, что и в пятницу, с помятой юбкой, с халатом, перекинутым через локоть, и с картонной коробкой, перевязанной лентой. Волосы с одной стороны были примяты, с другой торчали. На левой щеке краснел след от шва обивки, тонкая ровная полоса.
— Только ничего не говори, — сказала она. — Я знаю, который час.
Гендо ничего не сказал. Он отступил, пропуская её в прихожую.
— Я тебе звонил.
— Я знаю. Прости. — Наоко сунула ему коробку и стала разуваться, держась за стену. — Телефон в халате остался, представляешь? А халат на вешалке. А я в серверной на диване, легла на пять минут, в полтретьего… Проснулась в десять от того, что Бальтазар запустил плановый тест и загудел вентиляторами.
— Бальтазар.
— Второй. — Она выпрямилась, и Гендо увидел, что она улыбается, широко, устало и глуповато. — Все три работают, Гендо. Все три. Каспар запустился в субботу без двадцати одиннадцать. Я сидела и смотрела, как они спорят друг с другом по контрольной задаче, и ни один не повис. Шесть лет. Я даже шампанское не купила. Я просто сидела там одна и смотрела на мониторы, как дура.
— Поздравляю, — сказал Гендо. И, помолчав, добавил: — Наоко. Это правда хорошо.
— Это лучше, чем хорошо. — Она отобрала у него коробку обратно. — Тортик принесла. Из кондитерской у станции, они как раз открылись. Хьюга-кун, привет. Тарелки нужны, нет-нет, я сама найду.
Хьюга стоял в дверях комнаты с секундомером в руке и не двигался.
— Доброе утро, Акаги-сэнсэй, — сказал он. — Вы лучше к Синдзи идите, с тортом я сам разберусь.
Наоко кивнула и пошла в комнату, на ходу доставая из сумки манжету тонометра.
Гендо поставил её туфли носками к двери, рядом со своими.
— Спасибо, что пришла, — сказал он ей в спину.
Наоко, не оборачиваясь, махнула рукой с манжетой. Гендо ушёл на кухню, насыпал кофе в турку и поставил её на огонь, хотя на тумбочке у кровати кофе уже стоял.
— Ну что, юноша, посмотрим на тебя. — Наоко остановилась у кровати. — Ого.
Синдзи смотрел на неё.
Глаза у него были широко открыты, и он не моргал, пока Наоко не досчитала про себя до восьми и не наклонилась проверить, не высохла ли роговица. Монитор за её спиной показывал сто тридцать.
— Сто тридцать, — сказала Наоко, обернувшись к двери. — Это что у вас тут?
— С ночи выше обычного, — сказал Гендо. Он стоял в дверях, вытирая руки полотенцем. — К утру дошёл до ста тридцати. Не спал, всё время смотрел на дверь. В девять была пауза четыре секунды между вдохами.
— Четыре? — Наоко подняла бровь. — Не три?
— Только один раз, затем как обычно.
Наоко посмотрела на мальчика внимательнее. Потом медленно, как всегда, надела манжету ему на плечо и стала накачивать грушу. Синдзи не отрывал от неё взгляда.
— Сто десять на семьдесят, — сказала она. — Высоковато. — Она сняла манжету и вдруг усмехнулась. — Ты что, соскучился? Меня только два дня не было. Обычно ты делаешь вид, что меня не существует.
Синдзи моргнул. Медленно. И снова уставился на неё.
Хьюга принёс тарелки. Наоко разрезала торт прямо на тумбочке, рядом с остывшей чашкой кофе, которую так никто и не убрал. Посмотрела на чашку.
— Это мне?
— С девяти часов, — сказал Гендо.
Наоко взяла чашку и выпила холодный кофе залпом, до дна, и поморщилась.
— Слишком крепкий, — сказала она. — Когда-нибудь ты им кого-нибудь убьёшь.
На кухне зашипело: кофе в турке убежал на плиту. Гендо быстро ушёл выключать газ. Свежий кофе так и остался в турке.
Пульс на мониторе стал опускаться. Сто двадцать. Сто десять. К полудню, когда Наоко уснула прямо в кресле у окна с недоеденным куском торта на тарелке, он был девяносто.
* * *
Синдзи — 16 мая
Манжета. Сжимает руку туго, потом шипит и отпускает. Пальцы у неё тёплые.
В доме с трещиной на потолке духи близко, прямо над ним. И кофе. И сладкое, кремом.
Злая ждёт. Сейчас она упадёт. Сейчас кто-нибудь закричит. Никто не кричит. Она ест торт и ругается на кофе. Звякает вилка.
Тёплая не понимает, о ком это всё. У неё мама рядом, ей хорошо.
Тихая говорит: тут она живая.
* * *
Gamma — 16 мая 2010 года, воскресенье, 07:30. Токио-3, блок B-30 «Гехирна».
Мацуда просидел до утра на полу у стены в коридоре. Когда в шесть пришла смена, его подняли за локоть и отвели в комнату для персонала. Он выпил чай, не почувствовав вкуса, и вернулся в коридор, потому что не знал, куда ещё себя деть.
В семь пришли незнакомые люди в тёмно-синей форме, с планшетами. Опрашивали по одному, прямо у поста, в двух шагах от стекла палаты.
— Фамилия, должность.
— Мацуда Кэй. Лаборант. Блок B-30, — сказал Мацуда.
Человек в синем что-то отметил в планшете.
— Что вы видели вчера между двадцатью тремя и полуночью?
— Каталку, — сказал Мацуда. — Её провезли мимо. Рядом бежали трое, я их не знаю.
— Вы узнали, кто был на каталке?
— По духам, — сказал Мацуда и сам удивился, как глупо это звучит.
Человек в синем ничего не записал.
— Вы были наверху? На уровне MAGI?
— На уровне MAGI я никогда не был, у меня туда даже допуска нет. Я раз в сутки поднимаюсь, и то только до столовой.
— Кто-нибудь спускался с верхних уровней до двадцати трёх тридцати?
— Нет.
— В тот вечер на нижних уровнях был ребёнок. Вы его видели?
Мацуда поднял голову.
— Какой ребёнок?
Человек в синем посмотрел на него несколько секунд, сделал какую-то пометку и сказал:
— Спасибо. Вы свободны. Разговоры о вчерашнем не допускать. Подписка будет к вечеру.
В столовой в полдень было тихо, как никогда. Говорили вполголоса, наклоняясь друг к другу через подносы.
— …в шахту, говорят. Чем занималась, от того и…
— Сама?
— А кто знает. Говорят, сама.
— Самое странное — там нашли тело ребёнка.
— Чёрт, откуда там ребёнок взялся?
— Врать не буду, не знаю. Мне сотрудник с B-7 рассказал. Там после того случая проверяющие землю роют.
Мацуда взял поднос и сел один, в углу. Есть он не стал. Он думал о том, что одиннадцать дней назад Акаги стояла у стекла палаты почти минуту, и о том, что он так и не понял, что было у неё в лице.
В блоке B-30 на время следствия отменили все тесты на этот день.
Вечером техник выдвинул ящик поста и достал лист «Эпизоды без внешней причины». Последней строкой там стояло его вчерашнее «15.05, 23:35-23:52». Он посмотрел на графу «копия» внизу, зачеркнул «Науч. отдел, д-р Акаги Н.» одной линией и ничего не вписал. Мацуда видел это из комнаты для персонала.
С понедельника тесты пошли по старому графику.
* * *
Beta — 17 мая 2010 года, понедельник, 19:40. Токио-3, квартира Икари.
— Не понимаю, — сказал Хьюга.
Он сидел за столом на кухне, разложив миллиметровку поверх клеёнки, и смотрел на неё уже минут десять. Канэда, заехавший вечером, пил чай напротив и ждал.
— М?
— Вчера. — Хьюга ткнул ручкой в строку. — Десять утра — ничего. Час дня — ничего. Четыре — ничего. Семь — ничего. Целый день. Пульс с утра высокий, потом ровный, без скачков. Пальцы как обычно.
— А сегодня?
— Сегодня в десять было. Слабее, но было. В час было. В четыре тоже. И в семь. — Хьюга поднял голову. — Шесть недель каждый день минута в минуту, хоть будни, хоть выходные. А вчера — ничего. С чего вдруг?
Канэда отставил чашку.
— А вчера что было?
— В том-то и дело, что ничего. Акаги-сэнсэй пришла поздно, с тортом. — Хьюга подумал. — Ну, он ночь перед этим не спал. Может, устал?
— Устал бы — наоборот, сбоев было бы больше. — Канэда надел очки и наклонился над листом. Посмотрел. Снял очки. — Не знаю. Ты пустые дни тоже отмечай, ладно? Мало ли.
— А что это может быть?
— Может, у них там выходной был, — хмыкнул Канэда. — Воскресенье же.
— Так раньше по воскресеньям было.
— Ну, значит, приболел кто-то. — Канэда встал и взял пиджак. — Шучу, шучу. Не знаю я, Хьюга-кун. Икари-сан, вы слышали?
Гендо стоял в дверях кухни с очередной медицинской книгой в руках.
— Шестнадцатое, — сказал он. — Обведи.
Хьюга подчинился.
* * *
Gamma — 18 мая 2010 года, вторник. Токио-3, научный отдел «Гехирна», уровень B-7.
Кабинет доктора Акаги разбирали двое: младший научный сотрудник из её же отдела, худой, в очках с толстыми стёклами, и женщина из канцелярии, которая складывала бумаги в коробки и подписывала их маркером.
Сотрудник в очках первым взялся за нижний ящик стола.
Ящик был заперт. Ключ нашёлся в кармане запасного халата, который висел на крючке у двери. Сотрудник постоял, держа ключ в руке: в ящике могли быть секретные документы. Он позвал женщину из канцелярии, чтобы была свидетелем, и открыл.
В ящике лежала тонкая папка. На корешке — «Икари-младший. B-30». Внутри — листы, сложенные вдвое, со следами от сгиба. Листы протокола когнитивного блока от 5 мая. Черновые листы с карточками. Строка «5050» обведена красным, рядом пометка её мелким почерком: «Не включать».
Под ними — копия листа «Эпизоды без внешней причины», который вёл кто-то из техников: 22 апреля, 03:14; 30 апреля, 16:20; 3 мая, 11:00. «Внешних воздействий не зафиксировано». На полях её рукой: «Убрать».
Сотрудник в очках достал из коробки, которую уже заполнила женщина из канцелярии, папку с исходящими сводками Акаги за апрель и май. Те, что уходили наверх. Он нашёл сводку за 6 мая.
«Объект „Икари-младший“. Когнитивные функции: в пределах возрастной нормы с учётом тяжести состояния. Существенных изменений нет».
Потом сводку за 22-30 апреля.
«Эпизодов декомпенсации без внешней причины не зафиксировано».
Он сидел с двумя папками на коленях минут двадцать. Женщина из канцелярии дважды спросила, всё ли в порядке. Потом он сложил всё в одну папку, папку — в конверт, на конверте написал: «Икари-сану. Лично. Расхождения в отчётности по объекту „Икари-младший“» — и понёс наверх сам, никому не доверяя.
Женщина из канцелярии посмотрела ему вслед и написала на очередной коробке: «Личное. Разное».
* * *
Gamma — 19 мая 2010 года, среда, 23:10. Токио-3, блок B-30 «Гехирна».
Гендо пришёл без предупреждения, как и в первый раз.
Дежурный техник вскочил. Мацуда, сидевший в комнате для персонала, услышал, как изменился звук в коридоре, и выглянул. Икари стоял у поста: высокий, в тёмном, с руками в карманах. Свет от ламп ложился на его очки так, что глаз не было видно.
— Выйдите, — сказал Икари. — Оба.
— Икари-сан, по протоколу дежурный обязан…
— Протокол с завтрашнего дня другой. Выйдите. Камеру в палате отключить.
Техник отключил камеру. Мацуда задержался на секунду дольше, чем следовало, и Икари посмотрел на него. Мацуда быстро вышел.
Дверь в коридор закрылась.
Гендо вошёл в палату. Постоял у кровати. Потом взял стул, на котором обычно сидел техник с журналом, поставил его у изголовья, чуть в стороне, и сел. Впервые за всё время.
Мальчик лежал на спине и смотрел в потолок. Пальцы правой руки дрожали.
Гендо молчал. Он смотрел на стену, на светлое пятно от лампы над дверью. Лампа тихо гудела.
— Твоя мать, — сказал он наконец, — всегда говорила, что людям надо давать время.
Голос был сухой, ровный и негромкий.
— Подожди, и человек сам разберётся, кем ему быть. — Он помолчал. — Не было у неё этого времени. И у меня нет.
Пауза.
— И у тебя.
Он снял очки, протёр их платком и снова надел.
— Акаги. — Пауза была длиннее. — Акаги решила, что если тебя нет в бумагах, то тебя и нет вовсе. И что я буду смотреть туда, куда она мне покажет.
Он сказал это тем же ровным голосом.
— Умная была женщина. А сделала великую глупость. Решила, что она важнее, чем есть на самом деле. — Он перевёл взгляд на свои руки. — Одного слова не выдержала.
Он помолчал.
— Тебе её не жалко. И не должно быть.
Мальчик смотрел в потолок. Пальцы дрожали.
— Ты умнее, чем там было написано. Пять тысяч пятьдесят. — Уголок рта у Гендо едва заметно дёрнулся. — Уметь это в восемь лет. Это хорошо.
Он наклонился чуть вперёд, упёршись локтями в колени. Теперь он смотрел на сына. Холодно, внимательно.
— Будет у тебя задача. Не сейчас, потом, когда будешь готов. Кроме тебя, с ней никто не справится. — Пауза. — А справишься — тогда признаю. Но не раньше.
Он выпрямился.
— А пока учись. Что дают — бери. Что показывают — запоминай. — Он встал и поставил стул на место, точно туда, где он стоял. — Остальное неважно.
Он пошёл к двери. Уже взявшись за ручку, нажал кнопку интеркома на стене.
— Пост. — Голос стал коротким, деловым. — Камеру включить. С завтрашнего дня протокол по объекту меняется. Измерительные тесты свернуть. Реабилитационная программа, полная. Документы будут у Фуюцуки к шести утра. Лаборанта Мацуду оставить в штате блока.
— Есть, Икари-сан.
Дверь закрылась.
Мацуда, стоявший в коридоре у лифта, видел, как Икари прошёл мимо, не взглянув на него. Потом он вернулся к стеклу палаты.
Мальчик смотрел на дверь, в которую вышел отец.
* * *
Синдзи — 19 мая, ночь
Отец.
Он сидел здесь. Говорил. Долго. Больше, чем за всю жизнь.
Говорил стене, светлому пятну от лампы, своим рукам.
Злая слышит каждое слово и складывает их в стопку, одно на другое, как камни. Глупость. Не выдержала. Не жалко. Задача. Признаю. Не раньше.
Тёплая не понимает. Зачем говорить так? Зачем приходить? Первые слова ей знакомы: людям надо давать время. В тёплом месте их говорит мама, когда папа сердится на страховую, и гладит его по спине.
Тихая молчит. Отец сидит чуть в стороне.
А считающая берёт всё подряд: духи, шуршание бумаги, «задача», «признаю», «не раньше». Складывает. Ищет решение.
* * *
Gamma — 20-24 мая 2010 года. Токио-3, блок B-30 «Гехирна».
Новый протокол принесли в семь утра. Двенадцать страниц. Мацуда прочитал его в комнате для персонала, пока ждал смены, и понял примерно половину.
Карточки убрали. Фонарик убрали. Таблицу с вопросами «моргните, если…» убрали.
Пришли новые люди.
Физиотерапевт, коренастая женщина лет пятидесяти с короткими руками, которая сначала полчаса читала карту, потом полчаса стояла у кровати и смотрела, а потом сказала:
— Условия сложные. Ну, значит, работаем с тем, что есть.
Она разрабатывала суставы пальцев, кистей, локтей, стоп, медленно, по одному, всё время держа ладонь под ними так, чтобы ни одна мышца не напряглась сильнее, чем нужно. Считала вслух. Каждый день, дважды, по сорок минут.
Логопед, молодой мужчина в очках без оправы, приходил после обеда с маленьким зеркальцем и ватными палочками и разговаривал с мальчиком.
— Язык вверх. Хорошо. Ещё разок. Вижу, стараешься. Ничего, не сразу.
Мацуда заметил: на «вижу, стараешься» пальцы у мальчика переставали дрожать на секунду.
Пришла стимуляция мышц: электроды на предплечьях и икрах, слабый ток, от которого кожа покрывалась мурашками.
И пришло другое.
Над кроватью повесили небольшой экран и динамик. Четыре раза в день, в одно и то же время — Мацуда не сразу понял, что это часы старых тестов, только на два часа раньше: восемь, одиннадцать, два и пять, — включалась запись. Голос был мужской, спокойный, без возраста и без акцента. Он не принадлежал никому из тех, кого Мацуда знал. Каждый раз, когда он начинался, Мацуда выходил из комнаты для персонала к стеклу и стоял там, пока запись не кончится.
«Ты важен. Ты нужен. От тебя многое зависит. Каждое твоё усилие имеет значение».
На экране в это время шли кадры. Город сверху. Люди на улицах. Стройка Токио-3, краны, уходящие под землю корпуса. Дети на школьном дворе. Потом снова город.
После каждого удачного упражнения — если палец сгибался сам, если язык касался нёба, если взгляд удерживался на точке десять секунд — включалась короткая музыка и в палате на минуту становилось теплее: кто-то наверху прибавлял обогрев.
Вёл всё это новый куратор. Женщина лет сорока, в сером, с гладко зачёсанными волосами, которая ни разу не назвала мальчика по имени. Она говорила «объект» и «он». Когда у мальчика что-то получалось, она нажимала кнопку на пульте и писала в журнал одно слово: «Поощрение». Мацуда сначала не придал этому значения.
На второй день на экране над кроватью появились крупные белые буквы: «Одно моргание — нет. Два моргания — да».
— Ты понимаешь, что написано? — спросила куратор.
Пауза. Два моргания.
— Хорошо. — Она записала. — Поощрение.
На третий день Мацуда разносил журналы и открыл её журнал на последней странице. «Поощрение» стояло там столбиком, одиннадцать раз, одним почерком, напротив каждого — время. Мацуда застегнул халат до горла. В Сайтаме у соседей была овчарка, и сосед учил её сидеть: команда, щелчок пластмассовой коробочкой, кусок сушёной рыбы из кармана.
Мацуда остался. Его обязанности сократились до бумажных: журналы, графики, расходники. Но ночью, когда куратор уходила, а дежурный техник засыпал на посту, он подходил к стеклу, а иногда и заходил внутрь.
— Синдзи-кун, — говорил он. Шёпотом, по старой привычке. — Это опять я. Можно я тут посижу? Если можно — два раза.
Пауза. Два моргания.
Он садился на стул у стены, разворачивал клубничный леденец, шуршал розовой обёрткой и шёпотом извинялся за шум. И рассказывал. О том, что в столовой опять рыба. О том, что его мать в Сайтаме завела кошку и теперь каждый вечер звонит рассказать, что кошка сделала. О том, что он хотел стать врачом, но не прошёл по баллам.
На третью ночь куратор забыла папку и вернулась за ней в половине двенадцатого. Она увидела Мацуду на стуле, постояла в дверях, взяла папку и ушла. Утром в журнале появилась строка: «Лаборант Мацуда. Неформальный контакт с объектом. Эффект на показатели: положительный. Не препятствовать. Наблюдать. Впоследствии использовать».
* * *
Beta — 20 мая 2010 года, четверг. Токио-3, квартира Икари.
Через неделю после первой неудачи Канэда разрешил попробовать снова. Тринадцатого Синдзи закашлялся на первой же ложке, вода пошла обратно, и Канэда велел перенести всё до двадцатого.
— Медленно, — сказал Канэда. — Ещё медленнее, Икари-сан.
Гендо держал ложку с загущённой водой, консистенции жидкого мёда, у самых губ сына. Канэда держал затылок. Хьюга держал отсос, который наконец-то разрешили держать ему.
— Синдзи, — сказал Гендо. — Это вода, её надо проглотить.
Синдзи открыл рот. Медленно, на полсантиметра. Гендо наклонил ложку.
Секунда. Две. Горло у мальчика дёрнулось раз, неуверенно, потом второй раз, сильнее.
Тишина.
— Ну? — спросил Гендо.
Канэда положил пальцы на горло мальчика, подождал, послушал дыхание.
— Прошло, — сказал он. — Чисто, не поперхнулся. — Он медленно выпрямился. — Давайте ещё одну. Но только одну, Икари-сан, не больше. Не жадничайте.
Вторая тоже прошла.
Гендо положил ложку на тумбочку. Открыл блокнот на списке и напротив пятого пункта, «глотание», рядом с датой от тринадцатого, поставил галочку.
— Первая галочка в списке, — сказал Хьюга вполголоса.
— Вторая, — поправил Гендо. — Первая — за дыхание, шестнадцатого апреля.
— Там же половинка была.
Гендо не ответил.
Вечером Хьюга, перечерчивая график, остановился и обвёл карандашом последние дни.
— Сэнсэй, — позвал он. — Посмотрите. Они съехали.
— Что?
— Сбои. В понедельник вернулись, во вторник и в среду тоже были, а сегодня… — Хьюга показал. — Сегодня в восемь, в одиннадцать, в два и в пять. На два часа раньше. И слабее, чем было.
— Через три часа?
— Да. Ровно через три. — Хьюга помолчал. — Как будто кто-то часы перевёл.
— Похоже. — Гендо ещё постоял над листом. — Пиши, Хьюга. Всё пиши.
* * *
Alpha — 21 мая 2010 года, пятница, 19:50. Токио, частная клиника в Мэгуро.
Таблицу Юи начертила сама, накануне вечером, за кухонным столом, пока Рей спала. Взяла первое, что попалось под руку, — счёт из клиники за апрель, на обороте чистый — и расчертила его по линейке на клетки. Сорок шесть знаков азбуки, по строкам, крупно, фломастером. На всякий случай ещё отдельно: «да», «нет», «стоп».
Гендо посмотрел на лист, на сумму на обороте, и ничего не сказал.
— Курихара-сэнсэй говорит, рано ещё, — сказала Юи, подсаживаясь к кровати. — Говорит, может, он пока не понимает. А я хочу попробовать.
— Пробуй, — сказал Гендо.
Юи положила лист на одеяло, чуть приподняв край так, чтобы Синдзи видел его, не поворачивая головы.
— Синдзи, смотри. Я буду вести пальцем, сначала по строчкам. Как дойду до нужной — моргни. Потом по буквам, так же. Понял? Если понял — моргни.
Синдзи моргнул.
Юи посмотрела на мужа. Тот кивнул и взял ручку.
Она повела пальцем по строкам. «А». «Ка». «Са». «Та». «На». «Ха»…
Моргнул.
Юи повела по строке. «Ха».
Моргнул.
— Ха, — сказала Юи. — Записывай.
— Записываю.
Снова по строкам. «А». «Ка». «Са». «Та». «На».
Моргнул.
«На».
Моргнул.
— На, — сказала Юи. — Ха-на.
Она остановилась, держа палец на клетке.
— Хана? — переспросила она неуверенно. — Цветы? Тебе цветы принести?
Синдзи моргнул. Один раз. Потом, после паузы, ещё раз, отдельно. И ещё.
— Это «нет»? Или «да»? — Юи посмотрела на мужа. — Я не понимаю…
— Нос, — сказал Гендо.
Юи обернулась.
— Хана, — повторил он. — Нос. Он про нос.
Юи медленно посмотрела на сына. Потом подняла руку и очень осторожно почесала ему кончик носа указательным пальцем.
Синдзи закрыл глаза. Пальцы правой руки на одеяле перестали дрожать. На секунду, потом снова.
Юи засмеялась. Сначала тихо, потом громче, закрыв рот ладонью, и плечи у неё тряслись, и по щекам текло. Гендо сидел рядом с ручкой в руке и смотрел на два слога, записанных на краю салфетки: «ха-на».
— Месяц, — выговорила Юи сквозь смех. — Целый месяц у тебя нос чесался. А мы и не знали.
В коляске у окна проснулась Рей и заревела во весь голос.
Юи смеялась и не могла встать. Гендо положил ручку, вынул дочь из коляски и стал ходить с ней по палате, от окна до двери и обратно. Салфетку он так и держал в другой руке.
* * *
Delta — 22 мая 2010 года, суббота, 15:20. Префектурная больница.
После обеда в палате стало тихо.
Ито-сан шуршал газетой на соседней кровати.
Кимура села на край кровати мальчика и взяла его правую руку в свою. Пальцы дрожали, мелко, как всегда.
— Синдзи-кун, — сказала она. — Давай кое-что попробуем. Если ты меня слышишь — сожми мне руку. Хоть чуть-чуть, ладно?
Кимура ждала. Считала его вдохи: двадцать, сорок, шестьдесят. Под ладонью было всё то же мелкое и неровное, и она не могла отличить, есть там что-то ещё или нет.
— Не выходит, — сказала она тихо. — Ну ничего. Ничего страшного.
— Сжал, — сказал Ито.
Кимура обернулась. Старик опустил газету и смотрел на неё поверх очков.
— Что?
— Сжал, говорю. Я видел. Мизинцем и безымянным, чуть-чуть. Ты на большой смотришь, а зря.
Кимура посмотрела на руку мальчика.
— Синдзи-кун. Давай ещё раз. Если слышишь — сожми.
Она смотрела теперь на мизинец. Дрожь. Дрожь. И вдруг — мизинец и безымянный, оба, медленно, на миллиметр, прижались к её ладони. Подержались. Отпустили.
Кимура долго молчала.
— Ито-сан, — сказала она наконец, не оборачиваясь. — Как вы это заметили?
— Я сорок лет был стрелочником на станции, — сказал Ито и снова поднял газету. — Там не заметишь, что вагон качнулся, — и всё кирдык. Глаз набит.
Кимура сидела с рукой мальчика в ладони и думала, что надо позвать врача, и надо записать в карту, и надо позвонить Мураи-сэнсэю, а он, наверное, опять не приедет.
— Если хочешь, чтобы я ещё посидела, сожми, — сказала она.
Мизинец и безымянный. Чуть-чуть.
Она посидела.
* * *
Синдзи — 23 мая
Говорить.
Слово теперь собирают по буквам, по пальцам, по морганиям.
В тёплом месте получилось «нос». Мама смеялась. Почесали.
В тихом месте получилось «да» мизинцем. Старик увидел. Медсестра осталась.
В холоде и краске код дали сами. Два моргания — да. Там всё время спрашивают «понимаешь?», и злая отвечает «да», потому что это правда, и потому что после «да» становится теплее.
Ночью там шуршит обёртка и пахнет клубникой. Мацуда-сан сидит у стены и говорит про кошку.
Только в доме с трещиной на потолке пока не спросили по-настоящему.
Считающая ждёт. Там спросят правильно, как надо.
* * *
Beta — 25 мая 2010 года, вторник, 20:10. Токио-3, квартира Икари.
Гендо готовил это два дня, на одном листе. Код. Вопросы. Порядок. Контрольные, на которые ответ известен заранее. Повторы, чтобы исключить случайность. Хьюга с секундомером — замерять задержку между вопросом и ответом. Наоко — она сама вызвалась, а Гендо не стал спорить.
— Сначала проверим, как он работает, — сказал Гендо, когда все собрались. — Разговаривать потом.
— «Он» — это код или сын? — спросила Наоко.
Гендо посмотрел на неё поверх очков. Сел на стул у изголовья. Близко. Наклонился так, чтобы лицо было в поле зрения мальчика.
— Сынок, слушай. Сейчас объясню, как будем разговаривать.
Он говорил медленно, раздельно, как объяснял когда-то условия задачи.
— Одно моргание — «нет». Два — «да». Если не знаешь — закрой глаза и не открывай, пока я не скажу. Понял? Если понял — два раза.
Пауза. Хьюга нажал секундомер.
Два моргания.
— Хорошо. — Гендо не изменился в лице. — Тебя зовут Синдзи?
Два моргания.
— Тебя зовут Хьюга?
Одно.
Хьюга фыркнул и тут же закрыл рот рукой.
— Тебе восемь лет?
Два.
— Тебе двенадцать?
Одно.
— Сейчас день?
Одно. Задержка дольше, три и четыре. Потом, после паузы, — ещё раз одно, как будто для верности.
Наоко посмотрела в окно: темно.
— Правильно, — сказала она. — Вечер уже.
— Ты любишь кофе? — спросил Гендо.
Пауза. Одно моргание. Наоко засмеялась.
— Весь в мать, — сказала она. — Юи тоже от кофе морщилась, а всё равно пила, чтобы с тобой… — И смутилась.
Гендо не обернулся. Он смотрел на сына. Тот лежал, глядя ему в лицо, и пальцы на одеяле дрожали как обычно.
— Хорошо, — сказал Гендо. — И последний. — Он помолчал. — Ты дома?
Хьюга нажал секундомер.
Одна секунда. Две. Три. Пять.
Синдзи не моргал. Он смотрел на отца, и глаза у него были открыты широко, как в то утро, когда он смотрел на дверь.
Восемь секунд.
Потом веки медленно опустились. И не поднялись.
— Десять, — шёпотом сказал Хьюга. — Двенадцать. Пятнадцать…
На двадцати Гендо сказал:
— Достаточно.
Синдзи открыл глаза.
— Не понял он, — сказала Наоко. — Устал. Восемь вечера, он с утра с Канэдой занимался…
— Понял, — сказал Гендо.
— Гендо… — простонала Наоко.
— Понял. — Он не повысил голос. — На всё остальное он отвечал за две-три секунды. А тут думал восемь. Понял он вопрос. Просто не знает, что ответить.
Он снова наклонился к сыну.
— Синдзи. Это твоя комната?
Два моргания. Без задержки. Да.
— Ты дома?
Пауза. Глаза закрываются. Держит.
Наоко больше ничего не сказала. Хьюга смотрел на секундомер и забыл нажать стоп.
— Это охренеть как жутко, — проговорил он.
— Хьюга! — в один голос сказали Гендо и Наоко.
Гендо выпрямился. Посидел, достал блокнот и открыл его на списке, на шестом пункте. Он взял ручку. Ниже, на свободной строке, впервые за два месяца написал не вопрос:
«Гипотеза:»
И остановился.
Синдзи смотрел на него. Хьюга вытянул шею. Наоко отошла к окну и оттуда смотрела на его руку с ручкой.
Гендо писал медленно и мелко, прикрыв строку левой ладонью.





| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|