Лицемерная сила любви (джен)

Сегодняшний день — особенный. Я закончил учебный год на лучшие отметки, поэтому папа свозил нас в парк аттракционов.

Вечереет.

После активной прогулки всё тело ломит от усталости. Но я доволен.

Погода стоит тёплая, поэтому можно полностью опустить оконное стекло и наслаждаться бьющим в лицо потоком воздуха. Вой ветра смешивается с рёвом музыки. Я фальшиво подпеваю, иногда путая слова:

— Because I’m happy… Clap along! If you feel like a ro-o-om without a roof-a!

Я, развалившись на заднем сиденье, начинаю в такт пинать спинку расположенного впереди кресла. На нём сидит мама. И она этому не рада.

— Льюис! — возмущённо выкрикивает она. — Прекрати немедленно!

Даже несмотря на явно укоризненный тон, её голос остаётся нежным, ласковым. Таким родным.

Моя улыбка становится шире, и я принимаюсь пинать спинку с ещё большим усердием.

Мама продолжает что-то недовольно говорить, но как раз в этот момент папа останавливает машину на обочине.

Я выглядываю в окно и вижу рядом с нами его — ларёк с мороженым.

Папа начинает поучительную речь:

— Вообще-то уже поздно, и в любой другой день мы бы не…

Но я не слушаю и уже выскакиваю из машины. Родители выходят следом.

В ларьке меня встречают целых два десятка разных вкусов, среди которых есть «кленовый сироп» и «бабл-гам». Я выбираю фисташковое. Продавец зачёрпывает его специальной ложкой и кладёт в пластиковый стаканчик. Мама от своей порции отказывается, а папа выбирает лимонное.

Я кладу первую ложечку в рот. Мороженое безумно вкусное.

Мы садимся на бордюр. Небо уже темнеет, и под последние лучи закатного солнца начинают загораться фонари.

Мне как никогда спокойно. Ореховая крошка приятно хрустит на зубах. Мой стаканчик до обидного быстро становится пустым. Но положение спасает папа:

— Кажется, я уже наелся. Не хочешь доесть моё?

Любовь к мороженому перевешивает нелюбовь к лимонам, так что я с радостью соглашаюсь.

Через пять минут мы возвращаемся к машине. Забираясь обратно на заднее сиденье, я думаю о том, как хочу, чтобы такие вечера случались почаще.

Папа заводит мотор, и машина трогается.

— Льюис, знаешь, — начинает он, — ты действительно великолепно закончил этот год. Ты…

Я уже знаю, что он сейчас скажет. Он скажет о том, как гордится мной и как они с мамой меня любят. И это знание наполняет моё сердце ещё большим счастьем.

— Ты очень жалок, — произносит папа.

После его слов в машине воцаряется звенящая тишина.

«А?» — мои мысли разбегаются в разные стороны.

— Ты неудачник, Льюис, — раздаётся холодный, безэмоциональный голос мамы. — Глупый неудачник.

Моё тело застывает, я не могу пошевелить и пальцем.

— Мерзкий убийца.

Неправильность происходящего накрывает меня с головой. Я подсознательно понимаю: так быть не должно.

Всё слишком резко, слишком горько, слишком давяще, слишком…

…холодно.

Я резко распахнул глаза, и искажённое воспоминание распалось на осколки.

Моё тело дрожало от слишком низкой температуры, изо рта вырывались облачка пара.

Лёжа, свернувшись калачиком на голом полу, я бросил взгляд на решётку. За ней парил тот, кто источал этот пробирающий до костей мороз — дементор. Судя по всему, он находился здесь уже намного дольше обычного — воздух был ощутимо холоднее, чем когда-либо раньше, а стальные прутья покрывал едва заметный слой инея.

С моих губ сорвался резкий выдох.

«Почему он всё ещё здесь?»

В голове продолжали крутиться остатки сна-воспоминания. Я вновь и вновь вытаскивал из памяти события, что произошли в тот день. Но каждый раз они обрывались, видоизменялись и мутировали во что-то непонятное, фальшивое и при этом такое пугающее.

В моменте мне показалось, что хуже уже не будет. Но хуже стало.

Дементор пришёл в движение, подплывая к решётке и почти вплотную прижимаясь к ней.

И затем я почувствовал это.

Чужеродная магия проникла внутрь меня.

Дрожь в теле усилилась.

Моё собственное немногочисленное волшебство встрепенулось, инстинктивно пытаясь заблокировать вторжение. Безуспешно.

Дементор, пассивно поглощающий вокруг себя магические нити и даже немного ослабевающий защитное заклятие на решётках, безжалостно вцепился своей магией в мою и дёрнул.

Я ощутил, словно из меня вырвали кусок — настолько внутри стало пусто.

«Это моё! Верни!» — хотелось выкрикнуть мне, но с моих губ сорвался лишь сдавленный скулёж.

Дементор притянул к себе только что добытый сгусток магических нитей и принялся жадно его поглощать.

От такого зрелища меня затошнило. Но зажмуриваться было бесполезно — волшебные потоки я видел не глазами.

«Интересно, все те животные, на которых меня тренировала мадам Дивициа, чувствовали себя так же?..» — промелькнула на краю сознания мысль.

Моё тело казалось тяжёлым, холодным и очень слабым. Сил перестало хватать даже на дрожь.

Я не сразу заметил, что дементор уже закончил впитывать моё волшебство и теперь, судя по всему, удовлетворённый, удалялся прочь.

Мне ничего не оставалось, кроме как продолжать неподвижно лежать на каменном полу.

Внутри меня отчётливо вспыхнуло пугающее осознание:

«Если подобное будет повторяться, то я долго не протяну».

* * *

Это повторилось.

Отныне приходящие дементоры высасывали из меня не только эмоции, но и магию с воспоминаниями.

Другие заключённые, хоть и не могли понять суть происходящего, сочувствовали тому, что я стал «любимчиком» этих тёмных тварей — но реальной поддержки они оказать не могли.

Волшебство — основа любого волшебника. Оно таится в его крови, охватывает всё тело и укореняется в душе. Магия — неотъемлемая часть мага.

Неотъемлемая часть, которой меня лишали.

Происходило это постепенно. Каждый раз мне приходилось гадать, будет ли дементору достаточно моих воспоминаний или он решит полакомиться добычей повкуснее. Каждый раз, когда из меня вырывали часть магических нитей, вставал вопрос: хватило ли ему данной маленькой порции или его голод лишь больше разыгрался?

Время продолжало тянуться. Шли дни, недели — и с каждым прожитым мгновением я всё больше чувствовал, что угасаю.

Меня теперь всегда сопровождало ощущение холода. Тело слушалось всё хуже — становилось тяжело вставать. Моя активность заметно снижалась. Магии, поддерживающей во мне бодрость, оставалось неумолимо меньше. Тех крох, что можно было поглотить из окружающего меня воздуха, совершенно не хватало.

Теперь большую часть времени я проводил, свернувшись калачиком в дальнем углу. Даже некоторые приёмы пищи оказывались мною пропущены — аппетит отсутствовал.

Сон перестал быть блаженным забвением — обрывки счастья из жизни Льюиса-студента тускнели, стирались, оставляя на своём месте в мире грёз лишь пустоту.

Однажды, придя в себя после очередного затяжного визита дементора, я осознал, что больше не могу вспомнить лиц своих родителей.