Кипелов при дворе царя Ивана Грозного (джен)

Лавина конных стрельцов стремительно прорезала спящий лес. В руках многих всадников пылали просмоленные факелы. Огонь дрожал, но держался: злой, густой, с копотью — такой, что не светит, а вырезает картины из острых теней: лицо, бердыш, конскую шею, дорожную кочку. Факельные языки трепетали от ветра и скачки, рвались, вновь слипались — и весь отряд выглядел, словно огромный пламенный змей, ползущий по зимней чащобе.

В центре — как водится, в самом безопасном месте, — двигался царь. Рядом — доверенные лица, те, кто умеют молчать и исполнять без вопросов: Бутурлин, ещё двое из ближних, да Валерий — чужак, которому в эту ночь неожиданно дали право быть рядом с государевой спиной.

Арьергард составляла вторая половина стрелецкой сотни. Царя и его людей окружили так плотно, будто боялись не стрелы, не засады, а самой тьмы — как если бы она могла, изловчившись, протянуть длинные пальцы и вытащить монарха из седла.

С видимостью было туго: редкие полупрозрачные перистые облака накрыли полумесяц, и оттого лунный свет сделался призрачным, рассеянным, словно кто-то развёл серебро в воде. Снег от этого не белел — он отдавал синим, отчего лица людей приобретали зловещие оттенки.

Дорога тянулась уже около часа. Колонна то уходила вправо, то резко сворачивала влево, и порой так внезапно, что передние факелы описывали в темноте огненную дугу, словно кто-то чертил по воздуху раскалённым пером. Эти бесконечные манёвры сбили Валерия с толку: пространство спуталось, стороны света перемешались. Он уже не мог сказать, где остались стены Александровской слободы — быть может где-то слева? Не факт.

Кипелов, находясь в центре этого шумного потока людей и лошадей, ориентировался больше по звуку, чем по взгляду: по грому копыт, по хриплым командам сотников, по фырканью лошадей. В подобных массовых поездках верхом ему ещё не приходилось участвовать. Запоминать маршрут? Куда там! И без того тяжко — в такой толчее один неверный манёвр — и падение неизбежно.

Царь же, находившийся в возбуждённом смятении от пережитого этой ночью, постоянно отдавал приказы ускориться. Ощущалось, что преследование Бомелиуса было для него сиюминутным капризом, злой блажью, от которой уже поздно было отступать. Верил ли Иван Васильевич, что действительно найдёт мага в библиотеке? Одному богу известно. Однако все остальные посвящённые понимали, что идея идти ночью в логово мага — плохая идея. Но спорить никто не смел. Казалось, что все надеялись на лучшее и самое вероятное — бегство чародея.

— Живее! — бросал царь, не оглядываясь. — Живее, говорю! Коли промедлим — проклятый уйдёт!

Каждый такой приказ делал только хуже. Кони в авангарде спотыкались, вязли, срывали копыта о скрытые под снегом корни. За час Валерий заметил как минимум четверых стрельцов, оставшихся далеко позади с ранеными скакунами: один держал коня под уздцы и ругался сквозь зубы, другой отчаянно махал факелом, пытаясь не потеряться, третий присел в снег и обхватил голову, будто ему самому сломали ногу. Стрелецкая сотня медленно сокращалась — не от боя, а от человеческой поспешности, которая всегда мстит.

Вскоре дорога сузилась и пошла в гору. Вереница всадников неизбежно замедлилась, факельный свет вытянулся длинными дрожащими нитями, и шум от копыт стих настолько, что можно было услышать друг друга, не переходя на крик. Появилось даже нечто похожее на порядок: передние ряды перестали рвать дистанцию, задние подтянулись, и отряд стал похож не на дикую ораву, а на живой механизм.

Царь поравнялся с Валерием. Он ехал напряжённо, с прямой спиной, будто деревянной. Язык тела выдавал нервозность. И всё же голос, когда он заговорил, прозвучал почти деловито:

— Библиотека моя не есть простой грот, чужеземец, — изрёк он, воззрев на Валерия гордым взглядом. — Это храм истинный, в недрах скалы устроенный. Трудились над ним каменоделы искуснейшие, коих с великим тщанием я собрал со всех сторон. Своды там таковы, что и самому Риму впору дивиться. Ведай: узреть её — честь великая и редкая. Тем паче для иноземца.

Он продолжил, чуть понизив голос:

— Достигнем библиотеки — стрельцы соединятся с местной стражей, и мы покончим с проклятым псом Бомелиусом. Он в своей норе умён, да против сотни бердышей не выстоит.

Валерий, не спуская глаз с чёрного полотна дороги впереди, ответил спокойно и сдержано:

— Если Бомелиус всё ещё там.

Царь на мгновение сжал челюсть, но предпочёл промолчать. Только сильнее вонзил шпоры.

Дорога тем временем становилась менее проходимой. Было видно: эта часть пути не входила в торговые маршруты и не знала регулярных обозов. Снег лежал свежий, не укатанный, и кони начинали вязнуть — не проваливаясь по брюхо, но достаточно, чтобы каждый шаг отдавался лишним усилием. Стрельцы ругались, притормаживали, тянули поводья. Факелы чадили сильнее — влага поднималась от конских боков и тут же смешивалась с дымом.

Со временем ландшафт начал меняться. Деревья редели, уступая место каменистым склонам; из-под снега показывались серые скальные породы. Ветер стал суше и резче, и запах леса почти исчез.

Вскоре дорога плавно перешла в узкое ущелье с отвесными склонами. Два каменных плеча сжали отряд так, что факелы теперь светили не в стороны, а вверх, выхватывая из темноты ледяные сосульки и зубчатые выступы. Звуки стали гулкими и отдавались эхом.

Кони миновали первый пост стражи. Погасшие кострища были свежими, но самих стражников библиотеки нигде не наблюдалось.

Бутурлин, ехавший следом за царём, подался вперёд.

— Государь, — молвил он тихо. — Людям нашим надлежит быть на карауле. А их нет. Неладно здесь что-то. Чую сердцем — в западню идём. Дозволь отступить, силы собрать и явиться сюда при свете дня.

Царь ответил упрямо:

— Бомелиус не столь силён, как пытается казаться. Я прозрел на его счёт. Отравитель он искусный да шарлатан проворный. А в чародействе — недоучка, любящий пустить пыль в глаза. С Божией помощью одолеем его. Против сотни стрельцов ему не устоять.

И, подняв руку, приказал двигаться дальше.

Факелы дрогнули, копыта загремели живее, и стрелецкая лавина втянулась глубже в каменное горло ущелья, туда, где даже лунный свет казался чужим.

Дорога продолжала идти чуть в гору — не так, чтобы лошади захрипели, а ровно настолько, чтобы человек чувствовал: земля упрямится, не хочет пускать. В ущелье стало теснее. Каменные плечи сдвигались, сближались, и теперь всадники ехали почти в одну нитку, бок о бок лишь местами — там, где порода отступала, будто делая великодушную уступку.

Валерий держался в потоке, как щепка в весенней воде. Все звуки здесь превращались в хор, даже шепот отдавался в камне многократным эхом. Лошадям не нравилось: они косили глазами на тёмные своды, нюхали воздух, в котором было слишком много камня и слишком мало леса.

Напряжение нарастало. Стрельцы, ещё недавно переговаривавшиеся, теперь притихли; даже кольчужные кольца будто звенели осторожнее. Князь Бутурлин, ехавший следом за царём, напряжённо молчал и только время от времени оглядывался на пустые кострища у первого поста — словно хотел взглядом выманить из тени хоть одного местного стражника. Увы: никто не показывался.

«Неладно», — думал Валерий. Он уже видел, как работает страх в толпе: сперва он шевелится у каждого отдельно, потом находит общий ритм — и тогда толпа становится одной большой нервной мышцей, готовой дёрнуться в любую сторону.

Ущелье внезапно расправилось, будто сделало вдох. Впереди показалась широкая выемка — не площадь, конечно, но место, где можно было бы развернуть воз, поставить палатки. И там, вдалеке, за зыбью факелов, Валерий увидел то, что сначала показалось ему миражом — слишком уж неправдоподобно было это в русской зимней ночи.

В самом конце теснины — тупик. И в тупике — фасад.

Он был высечен в породе ущелья. Камень не просто обработали — его заставили принять форму, придали ему смысл, навязали ему человеческую волю.

Внизу высился портик с шестью стройными колоннами, поддерживающими треугольный фронтон. Колонны были так правильны и ровны, что на фоне дикого ущелья выглядели дерзким вызовом самой природе. За ними темнел арочный проём входа — глубокий, как зев. Выше тянулся второй ярус: узкие бойницы, две площадки-балкона по краям. Внутри балконов горел факельный свет, и в ночи они смотрелись, как два зловещих глаза каменного великана.

Лунный свет делал колонны похожими на зубы — белые, хищные. Фронтон, по-своему нелепый и вместе с тем торжественный, в темноте напоминал уродливый нос. А над всем этим — над каменным лицом — довлел барельеф: царский герб, огромный двуглавый орёл, расправивший сильные крылья до самой вершины ущелья. Величие и угроза в одном мощном образе.

Валерий, продолжая двигаться вместе с остальными, поймал себя на том, что едет, раскрыв рот, как мальчишка в музее. Сердце билось не от страха — от ошеломления. «Так вот она какая… библиотека Ивана Грозного».

И тут балконные проёмы вспыхнули ярким светом.

Валерий даже не успел моргнуть: вспышка была такой резкой, будто кто-то распахнул ставни навстречу солнцу. И в ту же секунду с вершины библиотеки — прямо над орлом, над его каменными головами — с рокотом вырвался яркий столб огня.

Это был не взрыв, а именно столб — ровный, стабильный и плотный. Он взметнулся вверх так, что казалось: он вонзается в небосвод, протыкает ночь, как шило кожу. И весь этот столб крутился — пламя клубилось зигзагом, живым штопором, каким-то неземным, невозможным. Огонь не растекался — он стоял на месте, как если бы его держали невидимым стержнем.

Ночь застыла. Даже эхо дикого ущелья, казалось, на миг испугалось собственного голоса.

В рядах стрельцов раздались испуганные возгласы. Кони взвились, заржали, затоптались. Строй, который ещё минуту назад держался одной волей царского приказа, поплыл, рассыпался: кто-то попытался осадить, кого-то понесло вперёд, кто-то, наоборот, стал пятиться. Бердыши брякнули о стремена, факелы заметались, как рыбы в сетях.

— Господи, это ещё что? — взмолился кто-то рядом с Кипеловым.

Столб огня продолжал штопором кружиться на месте. Валерий поднял взгляд выше — и увидел, как мелкие, перистые облака со всей округи стремительно стягиваются к пламени. Сначала их было немного — тонкие мазки на небе. Потом мазки потянулись нитями, сплелись, набухли. Облако формировалось прямо на глазах — большое, тяжёлое, неестественно быстрое, будто небо кто-то месил руками.

— Что задумал маг?! Ты… ты знаешь, что это?! — воскликнул царь.

Иван Васильевич обернулся к Валерию, и в его голосе прозвучало не царское повеление, а вполне человеческий испуг. На мгновение он стал не грозным правителем, а человеком, который понял: есть силы, для которых он и его войско — ничто.

— Яркий столб огня… облако… — пробормотал Валерий, заворожённый открывшимся зрелищем.

В мозгу, словно кто-то дернул старый провод, вспыхнул образ — из другой жизни, из другого века. Не из книг, не из летописей — из песни, которую он когда-то пел в шумном мире электрических гитар и прокуренных залов. Там тоже было дикое ущелье, был мрак. И там тоже фигурировало странное облако.

Озарение пришло как холодный душ:

— Все назад! Срочно уходим! — закричал Валерий, стараясь перекричать рокот пламени и ржание напуганных лошадей.

Голос сорвался, но он повторил, вложив в крик весь остаток воздуха:

— Назад! Уходим из ущелья! Немедленно!

Он поравнялся с царём, наклонился к нему так близко, что чувствовал запах меха, железа и человеческого пота, и закричал прямо в лицо:

— Государь! Нам нельзя тут оставаться! Это облако — погибель! От него нет спасенья! Уходить нужно сейчас!

Царь был обескуражен. Он смотрел то на столб, то на Валерия, и в этом взгляде боролись две вещи: привычка командовать миром и внезапное понимание, что мир не подчиняется.

— Отступать… — произнёс он, будто пробуя слово на вкус. — Отступать…

И, наконец, махнул рукой — не уверенно, не властно, а как человек, который сдаёт позицию не врагу, а самой судьбе:

— Назад! Все назад!

Но приказ — это одно, а испуганный конь — другое. Стрелецкая сотня с огромным трудом пыталась развернуться. Лошади пятились, вставали боком, ударяли копытами по камню. Слишком много света, слишком много страха.

Как и все Валерий пытался удержаться в седле — его конь тоже вёл себя далеко не прилежно. Вскоре поток всадников медленно двинулся назад — не стройно, не красиво, а как вода, которую пытаются выгнать из засорившейся трубы: рывками, толчками, с заторами.

Валерий обернулся.

Облако над огненным столбом теперь было оформленным — большим, плотным, грозовым. И — самое страшное — оно отделилось, как шляпа отделяется от головы, после чего стало медленно опускаться вниз, в ущелье. Туда, где метались люди и кони.

Валерий почувствовал в этом странном облаке приближение смерти.

— Быстрее! — выкрикнул он.

Сотня ускорилась. Испуганные кони кое-как перешли на галоп. Кто-то не удержался в седле — вылетел на камни. Кто-то упал вместе с конём, и в следующий миг по ним пронеслись остальные. Факелы летели в снег, гасли с шипением, и тьма тут же закрывала образовавшуюся пустоту.

Валерий видел впереди парчовую мантию царя — она развевалась за спиной монарха, как знамя, которое уносит ветром. Кипелов ориентировался на неё, стараясь не упустить из виду Ивана Васильевича.

И в этот момент густое облако накрыло всех.

Сначала оно пришло краем — мягко, как дым от костра. Потом сомкнулось плотной стеной. Валерий перестал видеть небо, стены ущелья, людей. Он видел только серую непроглядную дымку, в которой свет факелов мгновенно стал бледным, как свеча в тумане, и тут же исчез.

Наступила внезапная тишина — будто кто-то резко вставил в уши вату.

Криков не было. Даже огненный рокот, который только что давил на череп, пропал.

Осталось только серое молчание и глухое биение собственной крови в висках.

Кипелов изо всех сил вглядывался в густую серую дымку. Ничего. Ни огня факела, ни скалистой породы, ни дрожи людского силуэта. Только туман — плотный, безликий, одинаковый во все стороны, как мокрая вата, набитая в мир.

— Эй! — крикнул он, и голос, ударившись в эту серую стену, будто сразу умер. — Есть кто живой? Вы меня слышите?!

Ответом стала тишина. Не обычная ночная тишина, где слышно, как дышит конь и как где-то далеко капает вода, — а тишина глухая, без всякого эха, без дальности.

Кипелов машинально потянул поводья, ожидая привычного: нервного всхрапа, рывка, попытки коня пойти вбок, «протестовать» против неизвестности. Но вороной был абсолютно спокоен. Не дрожал, не водил ушами, не поджимал хвост. Шёл вперёд неторопливым шагом, будто его ведут по знакомой тропе, и у него нет ни малейших сомнений, что там, впереди, — именно то место, куда следует направляться.

«Вперёд… — мелькнуло у Валерия. — А где теперь вперёд?»

Ущелье ли это ещё? Или облако, накрывшее их перенесло всадника с конём куда-то в сторону — в пустоту среди миров, в чужую щель между временами? Валерий полностью потерял ориентацию: какая сторона была входом к проклятой библиотеке, а какая — выходом из ущелья в лес?

Он снова окликнул — уже не командным криком, а чуть ли не мольбой:

— Есть кто живой?!

И снова тишина. Такая, что собственное дыхание казалось оглушительно громким.

Тогда в голову, как заноза под ноготь, вошла мысль: «А что, если это навсегда?»

Он припоминал похожую историю — полуправду, полумиф, легенду о норфолкском полке, который накрыло странное облако. И больше их никто не видел — ни тел, ни следов, ни вещей.

«Вне времени. Вне пространства. До тех пор, пока голод не победит…» — мозг, заботливый предатель, начал быстро и деловито подсовывать картины: как он бродит кругами по этой дымке, как седло натирает бедро, как вороной, всё такой же спокойный, однажды просто остановится и опустит голову.

Он уже почти собрался крикнуть в третий раз — упрямо, назло — как заметил: дымка вокруг стала… меняться.

Сначала — едва заметно. Серый воздух как будто дрогнул, словно кто-то провёл по нему невидимой ладонью. Потом — резче: вокруг Валерия образовался круг, где туман делался тоньше, прозрачней, будто его оттесняли. И круг этот расширялся.

Секунда, другая — и серое ушло, словно его и не было. Сначала отступило к краям зрения, потом растворилось совсем, оставив лишь обычный зимний воздух, сухой и холодный.

Валерий обнаружил себя… там же. В том самом ущелье, на той же каменной дороге, что вела к фасаду царской библиотеки. Узнаваемые зубцы скал, знакомый уклон, зловещий фасад впереди — всё совпадало.

Но вокруг — ни единой души.

Из облака не вышел ни один стрелец.

Кипелов в недоумении огляделся, поворачивая голову медленно, как поворачивают тяжёлый прожектор.

— Что… произошло? — прошептал он, сам не заметив, что заговорил вслух.

И тут ущелье сотряс громогласный голос — не человеческий крик, а словно сам камень заговорил. Голос шёл со стороны фасада библиотеки, ударялся о стены, множился, возвращался, но при этом не расплывался: звучал ясно, как обращение к одному-единственному слушателю.

— Здравствуй, странник из рек времён. Нам нужно встретиться. С глазу на глаз.

Валерий стиснул зубы так, что в скулах вспыхнула боль. Это имя само выскочило из него, как плевок:

— Бомелиус?! Что ты сделал с остальными?! Где они?!

Голос — всё тот же, сухой, уверенный — ответил спокойно:

— Нам нужно поговорить, странник. Кто-то или что-то мешает мне достучаться до тебя через хрустальный шар. Обстоятельства сложились тяжкие и твой настрой вынуждает меня просить о разговоре в безопасном для себя месте. Заходи внутрь, пока сила моего голоса случайно не обрушила тебе на голову всё ущелье. Такие места не любят громких звуков. Заходи, не бойся.

Валерий не мог колебаться: он не знал, что случилось с царем. Если уйти и ничего не сделать, естественный ход вещей может быть снова сломан, на этот раз безвозвратно. Царь не должен умереть в 35, это слишком рано.

Кипелов подъехал к пустому посту стражи — туда, где ещё недавно должны были толпиться люди, звучать команды, звякать железо. Теперь на коновязи висели лишь обрывки старой верёвки, да в снегу чернел потухший уголь, словно единственный оставшийся след человеческого присутствия.

Валерий привязал вороного. Конь стоял спокойно, как привязанный к дому. Даже мордой не мотнул. Валерий погладил его по шее — коротко, не по-ласковому, а как бойца перед схваткой: «Держись». И пошёл прямо ко входу в библиотеку.

Он миновал колонны и арочный проём — и, шагнув внутрь, словно переступил границу между двумя разными мирами.

Внутри был широкий зал с высоким сводчатым потолком. Всё — от стен до дальних распалубок — искусно расписано библейскими сюжетами: там Моисей разводил воды, там Давид поднимал камень, там Иона уходил в пасть кита. Краски были приглушённые, но живые. Масляные лампы горели в нишах и на цепях, и их света было достаточно, чтобы подчеркнуть величие места. Всё здесь было сделано по вкусу Ивана Васильевича.

Кипелов прошёл дальше, ступая по изысканной плитке, уложенной с идеальным стыком. Затем он вышел из зала через арочный проход — и внезапно остановился, будто упёрся в невидимую стену.

Перед ним был ажурный каменный парапет — детализированный как кружево, но при этом массивный, тяжёлый, сделанный капитально, на века. А за парапетом — небольшой механический разводной мост в поднятом состоянии.

Валерий подошёл ближе и увидел: за парапетом — обрыв. Глубокий, уходящий в бездну, где свет лампад кончался, растворяясь во тьме. Пропасть не имела видимого дна.

Он вгляделся на другую сторону и различил там такой же парапет и аналогичный арочный вход, уходящий вглубь библиотеки. По ту сторону было продолжение пути, продолжение «нутра» этого каменного храма знаний.

Валерий осмотрел разводной мост. Дойти туда можно было только по нему — другой дороги не существовало. Ни бокового уступа, ни обходной галереи, ни лестницы.

Он стал искать взглядом механизм, который приводит мост в движение, — и с досадой обнаружил: с его стороны рычаг и вся машинерия уничтожены. Шестерни разбиты, оплавлены, будто кто-то приложил к ним не огонь и не бердыш, а нечто куда более злое. Металл застыл каплями.

Валерий посмотрел на другую сторону — и увидел: там аналогичный механизм оставался цел. Рычаг был на месте. Цепи висели ровно. Шестерни блестели, как зубы у хищника.

Значит, мост можно опустить только оттуда. А туда ему никак не добраться.

Он продолжал вглядываться в тёмный арочный проход напротив — и в полумраке заметил движение. Невысокая фигура отделилась от тьмы и медленно приблизилась к парапету.

Валерий сразу узнал силуэт Элезиуса Бомелиуса.

Чародей выглядел всё так же отталкивающе, а его наряд был прежний — нелепый и вычурно «волшебный»: остроконечная шляпа с широкими полями, цвета выцветшего апельсина; шёлковая накидка с тем же оранжевым подбоем; костюм чёрный, парчовый, обшитый пятиконечными звёздами, которые в лампадном свете казались то золотыми, то грязно-медными.

Он подошёл вплотную к парапету и облокотился на него локтями так спокойно, словно между ними был не бездонный обрыв, а обычный стол в трактире.

Взгляды Бомелиуса и Кипелова встретились через пропасть.

— Где царь и его люди, колдун? — сдержанно и негромко спросил Валерий, но своды грота многократно усилили его голос.

— Не волнуйся за них, с ними всё в полном порядке, — ответил чародей мягким, примирительным тоном с лёгким вестфальским акцентом. — Я перенёс их обратно, к стенам Александровской слободы. Для них этот путь занял столько же, сколько ты сам находился внутри моего облака.

— Как всё это понимать? — продолжал Кипелов.

— Благими намерениями вымощена дорога в ад, — сказал Бомелиус. — Думаю, эта фраза очень хорошо объединяет тебя и меня. Я сделал то, что считал лучшим исходом для страны, на благо которой я служу... служил долгие годы. И ты сделал тоже самое, только в своём понимании. Я осознаю, что твой выбор был сложен и ему сопутствовала боязнь больше никогда не вернуться в свой мир, в свою эпоху. Однако, наблюдая за тобой в хрустальном шаре, я всё же думаю, что ты сделал этот выбор от чистого сердца, а не из-за желания возвратиться в грядущее.

— Царь, превратившийся в вампира не сулит стране ничего хорошего. — спокойно ответил Валерий. — Я знаю, что ты увидел в шаре пророчество, которое повергло в ужас и тебя и самого Ивана Васильевича. Действительно, финал его правления и его рода… будет весьма печальным. Но видел ли ты то будущее, которое попытался изменить своим «лекарством»? Станет ли оно лучше?

— Хороший вопрос, — кивнув, ответил Бомелиус.

В ответе чародея не было вызова или отрицания. Казалось, что он согласен с Валерием и даже не пытается с ним поспорить.

— Чёткое видение будущих событий — это явление крайне редкое для любого мага. — Хрустальный шар может заглянуть в грядущее, но показать его неясно, в виде множества вероятностей. А вот так, как в ночь того застолья… такого со мной не было никогда. Это был приступ, истинное откровение, которое случается раз в жизни или не случается вовсе. Так что ты прав, я не знаю, как сложилось бы будущее, если бы царь остался вампиром. Но и проигнорировать увиденное я не мог. Пойми… мне было легко сбежать, но я остался. Чтобы попытаться вылечить царя и спасти ту страну, которую я полюбил за эти годы.

— Сделать царя вампиром — слишком радикальный выход, граничащий с безумием. Это не лечение, это проклятие, — также спокойно ответил Кипелов.

— Согласен, лекарство получилось неидеальным. Побочный эффект от крови вампира всё же проявился, хоть и с запозданием. Мне не удалось искоренить его полностью. Но этот исход всё равно казался меньшим из зол. Царь, который сохраняет рассудок днём, а ночью пьёт кровь — лучше безумца, который остаётся чудовищем всегда. Это был холодный расчёт на лучшее.

Бомелиус тяжело вздохнул и продолжил:

— Посуди сам, Валерий. Если в порту стоит корабль и ты точно знаешь, что ему суждено потонуть — разве ты не попытаешься остановить его любыми способами? Какая разница как это изменит грядущее? Быть может, среди пассажиров есть мерзавцы, от которых потом содрогнется весь мир. Никто этого не знает. Но я знаю кто я. Я поступаю с надеждой на лучшее, как и все люди.

— Понимаю тебя, — сказал Валерий. — Но видимо у мироздания было другое мнение на этот счёт.

— Да, — подтвердил Бомелиус. — Это я понял, когда наблюдал через хрустальный шар за твоими разговорами с князем Радомысловым. Ты — живое подтверждение того, что у мироздания действительно есть механизм, который возвращает естественный порядок вещей, если он был изменён при помощи магии и колдовства. Иван Васильевич — одна из ключевых фигур в истории человечества. И кардинально менять его судьбу, видимо, нельзя. Ни в одной из вселенных. Такие действия противоречат замыслу высших сил. Теперь я это понимаю, но мне горько от осознания такой реальности.

Над пропастью возникла тяжёлая пауза.

— Так зачем ты решил встретиться со мной? Неужели просто потому, что захотел объясниться? — нарушил тишину Кипелов.

— Нет, не только, — ответил чародей. — Ты неплохой человек, Валерий. Всё, что с тобой случилось произошло из-за моих благих намерений. Поэтому я бы хотел загладить свою вину и предупредить тебя о князе Радомыслове.

— Мне стоит чего-то опасаться?

— Тебе решать. Этот человек появился на Руси в самом начале правления отца Ивана Васильевича, Василия III. Он был чужаком, знатным человеком из ниоткуда, имевшим в окружении свиту своих людей. По слухам, он чем-то очень сильно помог юному царю, настолько сильно, что получил свой княжеский статус и вотчину. С тех пор прошли десятки лет. Радомыслов стал почтенным старцем. Но потом, после продолжительной поездки, он внезапно вернулся молодым. Это колдовство стало последней каплей для церкви… Думаю, ты уже слышал эту историю более подробно, поэтому я не стану пересказывать.

— Ты прав, мне это известно, — коротко ответил Кипелов.

— Дело в том, что церковь забеспокоилась не просто так, Валерий, — продолжил Бомелиус. — Ни один маг не может вернуть себе молодость. Это очень могущественное колдовство, такое, которое даже сложно себе представить. Поверь, уж я-то в этом разбираюсь. Наблюдая за вами обоими через хрустальный шар, я пришёл к выводу, что силы князя Радомыслова поражают даже самое смелое воображение. То, что способен делать он, не под силу ни одному другому чародею.

— Возможно так и есть. К чему ты клонишь? — спросил Валерий.

— Радомыслов намекал тебе на то, что не может проникнуть в Александровскую слободу, что его не подпустят к государю, что вся крепость скрыта от его магического взора. Причём скрыта мной. Да, действительно, я наложил защиту от глаз посторонних магов. Но моя завеса просто ерунда по сравнению с могуществом Радомыслова. Он мог бы запросто войти в крепость, вколоть в царя противоядие и выйти обратно без единой царапины. Без особого труда. А ещё абсурдно звучит тот факт, что он якобы не знал о превращении царя в вампира. Это чушь. Мои шоры для него ничего не значат. Он многократно сильнее меня и способен не напрягаясь смотреть сквозь любую магическую защиту… А это его противоядие… как вообще можно вылечить вампира? Что это за зелье такое? Ума не приложу…

— Ты задаёшься вопросом, зачем он помогал мне, когда сам мог решить вопрос за считанные минуты?

— Именно. Ты зачем-то нужен ему. Я не знаю зачем, но нужен. Иначе весь этот спектакль просто не имел бы смысла. Он как будто втирался в доверие, старался стать тебе другом… — Бомелиус на мгновение задумался. — Скажи, ты о чём-нибудь просил его? О какой-либо серьёзной услуге?

— Нет, — вспоминая, ответил Кипелов. — Разве что… он сам пообещал мне помочь вернуться в своё время, как только я смогу вернуть естественный ход вещей.

— Это хорошо, что не просил, — сказал Бомелиус. — Что бы не случилось дальше — не соглашайся ни на какие его предложения и ни о чём его не проси.

— Ты думаешь, что он хочет мне зла? — спросил Валерий.

— Я не думаю, я чую, — уверенным тоном заявил чародей.

Бомелиус засунул руки в складки своей мантии и в следующую секунду достал из неё хрустальный шар. Точно такой же, какой был у Валерия, но с небольшим отличием — внутри него мерцало оранжевое свечение.

— Я попытался увидеть варианты событий, если ты вдруг решишь и в дальнейшем связать свою судьбу дружбой с этим князем, — сказал чародей.

— И какие же там варианты? — спросил Кипелов.

— Как я уже говорил, обычно шар показывает смутные, путанные эпизоды, множество путей развития грядущего. Но в этот раз перед моим взором была лишь бесконечная грозовая даль. Печаль и безысходность. Путь в никуда.

— Но что же мне тогда прикажешь делать? — вновь вопросил Валерий. — Без Радомыслова я вряд ли сумею вернуться назад.

— Тут ты прав. Ни я ни другие маги не способны влиять на время. А он, видимо, может даже это, — сказал Бомелиус и его вид в тот момент показался Валерию апатичным и потерянным.

Хрустальный шар снова скрылся в мантии чародея. Откуда-то сверху послышался приглушённый треск и вниз посыпались мелкие камешки.

— А это ещё что такое? — спросил Кипелов, глядя на падающие осколки.

— Знания, которые хранятся в этом месте, не должны достаться царю. — сказал чародей. — Я этого не допущу. Совсем скоро здесь всё обрушится, поэтому нам пора прощаться… Ты неплохой человек, Валерий. Внемли мне, ради самого же себя: не верь Радомыслову. Будь осторожен. На твоём месте я бы задался тремя вопросами: Чего он хочет? Что он за человек? И самое главное… человек ли он?

На этих словах маг повернулся спиной и скрылся в арке, спешно уходя в глубины царской библиотеки.

Валерий остался один. И в ту же секунду ощутил дрожь под ступнями. Сначала почти незаметную, как если бы где-то далеко, глубоко под камнем, кто-то отбивал ритм крошечными молоточками. Идеально уложенная плитка, которой он ещё минуту назад любовался, едва ощутимо вздрогнула. Стены отозвались мелкой вибрацией, будто в них проснулся невидимый рой.

Вскоре приступ дрожи повторился — уже уверенней. Узоры на парапете дрогнули в глазах. Лампады, подвешенные в нишах, качнулись, и на стенах поплыли тени: Моисей встал криво, Иона попятился к киту, Давид, казалось, промахнулся.

— Нет… — шепнул Валерий, и слово утонуло в каменном объёме.

Дрожь усилилась. Теперь это было не «кажется», а «есть». Каменная утроба библиотеки приходила в движение. С потолка посыпались новые мелкие камешки — крошево, сухая пыль. Они падали не сразу кучей, а отдельными «плевками»: цок — на плитку, цок — по парапету, цок — по наплечнику. Один острый осколок звонко стукнул по рукояти меча.

Валерий резко развернулся.

В зале, откуда он пришёл, лампадный свет придавал стенам загадочной торжественности. Теперь же этот свет стал тревожным: дрожащим, неверным. Пыль в воздухе потемнела. И главное — дрожь уже не ограничивалась полом: колебался воздух, стонали контрфорсы, в глубине грота шло глухое, нарастающее «у-у-у», как будто ущелье решило начать петь басом.

Кипелов спешно пошёл к выходу, но вскоре пришлось перейти на бег.

Землетрясение усилилось так, будто кто-то, разозлившись на медлительность Валерия, дал пинка из подземного мира. С потолка грота целыми кусками начали падать крупные глыбы. Сначала одна ударила где-то впереди и раскололась с сухим громом; затем вторая — уже ближе, осыпав пол осколками. Пламя лампад рванулось от удара воздуха и на миг вытянулось длинными языками.

Бежать по идеальной плитке оказалось предательски трудно: она была красивой, но довольно скользкой. Сверху продолжало падать. Слева — хлестнул по плечу каменный осколок; Валерий охнул, но не остановился. Справа — грохнуло так, что воздух ударил в лицо холодной пылью.

Кипелов изо всех сил стремился к выходу.

Своды ревели. Камень трещал, будто ломали исполинский шкаф. Где-то в глубине — там, за парапетом и пропастью — что-то рухнуло окончательно: звук был такой, словно в бездну уронили хрущёвку.

И вот — спасительный свет проёма. Валерий, не сбавляя хода, вылетел наружу, к лунному свету.

То, что он увидел, было полноценным землетрясением.

Вся теснина «ходила ходуном»: скалы, казавшиеся вечными, дрожали, как больной плечами в ознобе. Сыпались мелкие оползни — не горы разом, а сотни маленьких осколков: камни с шорохом съезжали вниз, шлёпались, подпрыгивали и исчезали в снежной каше. Где-то, выше по стене, треснула целая плита породы и медленно поползла вниз.

И всё это явно шло к одному: сейчас ущелье сложится.

Валерий бросился к коновязи.

Скакун был в панике. Вороной рвал повод, бил копытом, хрипел так, будто хотел выдохнуть весь воздух мира разом. Он дёргался боком, пытаясь вырваться, и в каждом его движении было одно слово: «Бежать!»

— Тихо! — выдохнул Валерий, хотя сам был в настоящей панике.

Он ухватил повод обеими руками, навалился всем телом, пытаясь удержать животное даже не силой мышц, а силой воли. Конь рванул ещё раз. Валерий едва не полетел лицом в снег, но удержался, упёрся сапогом, обнял шею вороного.

— Ну же… ну же… — шептал он, не умея иначе разговаривать с лошадью, кроме как тоном человеческой просьбы.

С трудом — но привычка ямского коня к отчаянным хозяевам сделали своё: вороной перестал метаться в стороны. Всё ещё дрожал, всё ещё бил хвостом, но позволил Валерию вскочить в седло.

Валерий тут же одним движением меча разрубил узел коновязи. Пятки — в бока. И вороной, словно только этого и ждал, рванулся с места.

Галопом — прочь из ущелья.

Земля под копытами ходила, как палуба. Снег подпрыгивал мелкой дрожью. Валерий держался низко, почти лёжа на шее, потому что любое резкое движение животного могло выбросить его из седла.

Он всё же обернулся.

И увидел, как фасад библиотеки складывается, будто карточный домик, который вдруг лишили одной шестёрки с нижнего ряда. Колонны, минуту назад торжественные, провалились, фронтон ушёл вниз, и двуглавый орёл — каменный, высокомерный — на долю секунды завис в воздухе, показывая последний миг своего величия. Потом — грохот, удар, и вся эта царская гордость исчезла под землёй, оставив облако пыли и снега.

Следом, по принципу домино, начали складываться скалистые стены ущелья.

Сначала рухнула дальняя «полка» — как отрезанная ножом. Потом — следующая. Камень валился пластами, ломая деревья, вздымая белые тучи, и звук шёл не позади, а вокруг: ущелье гудело, будто огромный барабан.

— Давай! — выкрикнул Валерий.

Он подгонял вороного, как мог. Конь и сам не нуждался в уговоре — он летел, вытягивая шею, распластывая уши назад, и дыхание его было жарким, с пеной.

Обрушение шло подобно цунами.

Это было самое страшное зрелище: не хаотичное падение камней, а именно волна — как будто сама земля подняла гребень и погнала его вслед. Гребень этот был из камня, из пыли, из снега и корней — и он стремился настигнуть, накрыть, похоронить. Валерий видел, как линия обвала приближается, как «зев» ущелья сужается, как трещины бегут по стенам.

Ещё немного — и их догонят.

Он вжал колени в бока коня, поднял корпус и дал вороному чуть больше свободы. Тот ответил, как отвечает настоящий скакун: прибавил, несмотря на усталость, несмотря на дрожь земли.

И вот — лес.

Ущелье выплюнуло их на лесную дорогу, где плотным строем стояли деревья. Здесь земля тоже дрожала, но уже иначе: слабее, как эхо большого бедствия. Вороной влетел меж тёмных стволов, в запах хвои, и лес принял их, укрыл.

Лишь когда за спиной перестало грохотать так, что хотелось кричать, Валерий осмелился осадить коня.

Вороной остановился не сразу — сделал ещё несколько прыжков, сбавляя, потом встал, широко расставив ноги. Он был весь мокрый от пота, пар валил от него столбом. Грудь ходила мехами. Валерий тоже дышал так, будто сам тащил на себе всадника.

Он спрыгнул, держась за седло, потому что ноги дрожали. Похлопал коня по шее — теперь уже по-настоящему ласково, благодарно.

— Молодец… — прошептал он. — Будем жить.

И только после этого обернулся.

Там, где было ущелье, теперь простирался пологий холм.

Каменистый, серый, будто не природный, а наспех насыпанный гигантской рукой. Никакой теснины, никаких стен, никакого фасада с колоннами — ничего. Лишь свежие осыпи, рваные каменные ребра и тонкая пыль, ещё стоящая в воздухе, как память о бедствии.

Ущелье полностью обрушилось. Сложилось.

Валерий смотрел и понимал: если это всё смог сделать царский маг — то какой же силой обладает князь Радомыслов, которого Бомелиус посчитал гораздо более могущественным?