Истина важнее правил (гет)

Ночью снег шёл так тихо, что сначала Аврора решила, будто ей снова что-то слышится.

После приступов Аврора нередко слышала звуки, которые не удавалось проверить: скрип снега под чьими-то шагами, шорох страниц, негромкий звон стекла. Порой среди них различался голос, и она приучила себя не отвечать сразу. В тишине было особенно трудно понять, что происходит снаружи, а что рождается у неё в голове.

Она лежала, глядя в потолок, и считала удары сердца, как делала в детстве перед особенно трудными экзаменами. Под счёт удавалось не прислушиваться к шраму. К пятидесятому удару она обычно уже успокаивалась; сегодня счёт сбился на сорок девятом, когда из общей комнаты донёсся едва различимый звук стекла.

Аврора открыла глаза и повернулась к стене, пытаясь определить, не уронил ли Альбедо одну из склянок.

На столе в общей комнате загорелся свет. Не яркий — Альбедо давно заменил лампу на кристалл, который не бил по глазам, — но достаточно заметный, чтобы тонкая полоска пробилась под дверью.

Несколько минут она прислушивалась, но шагов так и не услышала. Наконец Аврора села на кровати.

Правая рука после утренней тренировки всё ещё болела. Альбедо запретил ей использовать крио до утра и, что было особенно раздражающе, оказался прав: к вечеру пальцы почти перестали неметь, но стоило ей попытаться согнуть их, как под кожей простреливало холодом.

Осторожно опустив ноги на пол, она поднялась скорее из любопытства, чем из страха снова услышать голос.

В общей комнате было теплее, чем у неё, но воздух оставался сухим и пах меловой пылью. На печи поблёскивала крышка котелка — после вчерашнего ужина Альбедо старательно отмыл её, хотя упрямо утверждал, что вкус испортился только из-за неверно рассчитанного времени нагревания. Аврора невольно задержала на котелке взгляд. Когда-то мысль о совместном ужине с человеком, который запер её в чужой комнате, показалась бы ей дурной шуткой. Теперь она помнила даже, в какой ящик он убрал специи.

На столе лежала новая тетрадь, которую они завели после истории с супом. Аврора помнила, что оставляла её раскрытой на последней странице, но теперь рядом обнаружился сложенный вдвое лист, адресованный главному алхимику Ордо Фавониус. Она потянулась было раскрыть письмо и остановилась: в Академии она терпеть не могла, когда без спроса трогали её черновики. Впрочем, подпись на обороте уже была видна, а Альбедо сидел достаточно близко, чтобы заметить её любопытство. Он не возразил.

«Старшему алхимику Альбедо.

Джинн просит передать, что отчёт по северному маршруту снова отсутствует. Кроме того, Кэйа утверждает, что вы третий раз за месяц меняете маршрут возвращения с Хребта.

Если причина связана с аномалией, сообщите хотя бы основные параметры.

Сахароза».

Ниже стояла короткая приписка другим почерком:

«Если это снова эксперимент, который ты предпочитаешь объяснять постфактум, я начну считать постфактум частью метода».

Приписку, судя по почерку и интонации, оставил Кэйа. Аврора едва заметно улыбнулась.

Альбедо сидел рядом. На столе перед ним лежали два отчёта, несколько кристаллов и её вчерашняя схема проводимости. Угольные правки на её листе были обведены его аккуратными чернилами: Альбедо уже успел перенести предложенные ею изменения в рабочий чертёж. Обычно Аврора гордилась подобными мелочами куда сильнее, чем похвалой, но сегодня её занимало письмо. Кто-то внизу, за пределами их тесной лаборатории, начал считать дни его отсутствия. А значит, жизнь за окном, которой она почти перестала принадлежать, рано или поздно напомнит о себе настойчивее.

— Ты проснулась раньше обычного, — заметил Альбедо, продолжая читать. — Надеюсь, дело не в боли. После вчерашней нагрузки она могла усилиться.

— А ты, я вижу, предпочёл совсем не ложиться. Это тоже часть режима восстановления?

— Твой вопрос звучит как замечание к моим привычкам, а не как ответ на мой.

— Тогда считай, что я научилась у тебя менять предмет разговора.

Альбедо перевернул страницу, и Аврора уловила едва заметную улыбку.

— Пожалуй, это заслуженное замечание.

Аврора подошла ближе.

— Они знают?

— Они знают, что я практически переселился на Хребет, — ответил он. — Но настоящая причина задержек в моих отчётах не фигурирует. По крайней мере, не полностью.

— Даже Джинн ничего не известно?

— Я сообщил ей об аномальном крио-фоне. Отвечать за безопасность северного маршрута — её обязанность, и скрывать такое было бы безответственно.

— А обо мне ты сообщил?

На этот раз он отложил перо.

— Нет. Я не уверен, что раскрытие твоего присутствия сейчас принесёт больше пользы, чем вреда. Однако это не значит, что мы сможем бесконечно обходить этот разговор.

— И ты уверен, что Джинн сама ничего не узнала?

— Если бы она получила подтверждённые сведения, то, скорее всего, уже потребовала бы объяснений лично. Она не относится к тем, кто откладывает вопросы безопасности.

Аврора посмотрела на письмо.

— Значит, Кэйа подозревает.

— Кэйа привык замечать то, о чём собеседники предпочитают умолчать. В этом отношении с ним довольно трудно вести переписку.

— Наверное, это полезное качество для капитана рыцарей?

— Безусловно. Хотя, подозреваю, оно было у него задолго до назначения.

Она тихо фыркнула.

Альбедо отложил письмо.

— Утром я хотел обсудить с тобой дальнейшие наблюдения. Полагаю, нам придётся на некоторое время отказаться от упражнений на продолжительность.

— Из-за моей руки? Ты и без того уже запретил мне повторять опыт.

— Боль в руке — достаточная причина для осторожности, но не единственная. Ты удержала форму три секунды, а после этого заметно изменилась чувствительность пальцев. Я бы предпочёл выяснить, какая именно стадия вызывает повреждение, прежде чем просить тебя сделать четвёртую попытку.

Аврора скрестила руки.

— Ты опять решил за меня.

— Я предлагаю изменить порядок опытов, а не отстранить тебя от них. Но, кажется, я не объяснил этого достаточно ясно.

— Очень удобная разница, особенно когда порядок меняешь ты один.

В его лице что-то изменилось: это было не столько раздражение, сколько внезапно обострившееся внимание.

— Хорошо. Тогда объясни, какое условие ты считаешь несправедливым. Я не хочу, чтобы мы спорили только потому, что я плохо сформулировал предложение.

— Я не считаю тебя неправым. Я считаю, что ты слишком быстро решил, будто знаешь, что для меня лучше.

— Я и не утверждал, что знаю. Если бы ответ был очевиден, у нас не возникало бы необходимости искать его вместе.

Его ответ прозвучал спокойно, и Авроре стало ещё досаднее: он снова оказался способен разоружить её, даже не пытаясь.

— Тогда почему ты говоришь со мной так, будто решение уже принято?

Альбедо посмотрел на её руку.

— Потому что последствия предыдущего опыта мы видим уже сейчас. Отказаться замечать их из уважения к твоей самостоятельности было бы странным способом эту самостоятельность защитить.

Аврора замолчала.

— А я чувствую их, — сказала она наконец. — Это разные вещи.

— Да.

— И если ты хочешь, чтобы я участвовала в собственном исследовании, тебе придётся иногда спрашивать меня.

— Тогда в следующий раз я начну с обсуждения, — сказал он после короткой паузы. — Ты права в том, что ощущаешь воздействие изнутри, а я вижу только его внешние проявления. Игнорировать эту разницу было бы методологической ошибкой.

Она ожидала возражения и потому не сразу поверила услышанному.

— Ты сейчас действительно со мной согласился?

— Не во всём. Но в том, что касается твоего права участвовать в решениях, спорить мне не с чем.

Аврора не сразу нашлась с ответом. Она привыкла, что после возражения следует долгая защита своей позиции: преподаватели Хараватата требовали доказательств, отец — безупречной аргументации, а позднее даже родные начали слышать в её вопросах только неповиновение. Сейчас Альбедо уступил не потому, что не нашёл, чем возразить. Он действительно прислушался. От неожиданности у неё возникло нелепое желание продолжить спор, словно его лёгкое завершение лишало её права на всю накопившуюся злость. Вместо этого она передвинула стул к чертежу.

Он снова взял перо.

— Предлагаю завтра не пытаться вновь удерживать лёд, — продолжил Альбедо. — Я подготовлю несколько кристаллов с различной проводимостью, а мы сравним их реакцию на шрам. Если удастся получить отклик без активной крио-эмиссии, твоя рука сможет восстановиться.

— Ты уже всё продумал, а меня даже не спросил, согласна ли я.

Он некоторое время рассматривал набросок схемы, затем подвинул его к ней.

— Тогда начнём сейчас. Посмотри, какие из этих условий ты готова принять, а какие считаешь неприемлемыми. У тебя может быть замечание, которого я не учёл.

Аврора провела пальцем вдоль контура и, несмотря на остатки раздражения, невольно заинтересовалась.

— Вот здесь нельзя начинать с самого проводящего кристалла. Если шрам ответит сразу, мы не узнаем, где порог.

— Согласен, — сказал Альбедо и подал ей карандаш. — Исправь порядок. По-моему, это как раз то участие в исследовании, о котором ты говорила.

Карандаш царапал бумагу, пока они переставляли обозначения на схеме. Альбедо предлагал сначала испытать кристалл с меньшей проводимостью, Аврора возражала, что в таком случае прибор почти не заметит начального отклика. В конце концов они выбрали промежуточный образец, и она уже собиралась подписать его номер, когда за стеной порыв ветра резко ударил в крышу. Аврора вздрогнула, уронила карандаш и услышала, как тот укатился под стол.

В ту же секунду шрам отозвался тягучим холодом. Это было не похоже на привычный укол после тренировки: сперва холод стянул кожу над солнечным сплетением, затем словно потянулся внутрь, туда, где невозможно было приложить ладонь или остановить дрожь. Аврора схватилась за край стола, чтобы не упасть.

Альбедо мгновенно встал.

— Аврора, ты слышишь меня? Отойди от стола, если можешь, и не пытайся сдерживать холод силой.

Она подняла голову. В глубине сознания что-то шевельнулось. Сначала пришло не слово, а смутное ощущение. Перед ней возникли снег, головокружительная высота и красный свет, пробивавшийся сквозь белую дымку. А затем голос, настолько тихий, что она почти решила, будто придумала его:

«Мама».

Аврора резко вдохнула.

Свет на столе погас и на мгновение лаборатория стала совершенно чёрной.

В темноте она услышала собственное дыхание, прерывистое и слишком громкое. За ним проступал другой ритм — тяжёлый, далёкий, словно где-то по ту сторону заснеженных склонов дышало огромное существо. Аврора попыталась нащупать стол, но пальцы скользнули по гладкому дереву; на миг ей показалось, что расстояние до стены выросло в несколько раз.

— Альбедо…

Он уже был рядом.

— Я рядом. Ты в лаборатории, и сейчас здесь только мы. Попробуй сосредоточиться на моём голосе.

Свет вспыхнул снова.

Аврора смотрела на него, бледная.

— На этот раз я услышала не просто голос. Он произнёс целое слово.

— Постарайся вспомнить его точно, если это не причинит тебе боль. Что именно ты услышала?

Она не ответила сразу: ей самой было непонятно, кому принадлежало это слово — ей, ему или тому, кто всё это время жил в темноте между ними.

— «Мама», — сказала она наконец.

Альбедо замер.

Реакция длилась всего секунду, но Аврора успела заметить, как изменился его взгляд. Он смотрел на ткань над её шрамом с таким выражением, будто услышанное пробудило не столько опасения о будущем, сколько воспоминание о прошлом. Ей впервые пришло в голову, что Альбедо может бояться не только того, на что способен Дурин, но и того, что дракон всё ещё помнит.