Раскаты Грома (джен)

Памятуя о гное бубонтюбера, Гарри не прикасался к книге пять дней. Каждое утро и каждый вечер он подвергал темно-красный переплет арсеналом диагностических чар из учебника Грюма. Но когда на пятый день ни одно из почти десятка заклинаний не обнаружило ничего вредоносного, мальчик, затаив дыхание, раскрыл книгу.

Сегодня, 1 апреля 1924 года, в день, который магглы посвящают глупости, Международная Конфедерация Магии совершила акт высшей глупости — вынесла заочное решение о моем аресте. Местом моей будущей «изоляции» назначен Пик Гренделя в швейцарских горах — ирония, достойная пера самого Провидения. Они хотят запереть Гриндевальда в горе, носящей его имя.

Впервые за годы непрерывного служения Истине я столкнулся не с оппозицией — с ней я готов вести диалог, — а с тотальным, преднамеренным непониманием. Это непонимание было возведено в ранг закона и облеклось в мантию легитимности, чтобы скрыть главное: страх старого мира перед новым. Обвинения, выдвинутые Конфедерацией, — не ошибка. Это продуманная мистификация, призванная заклеймить саму мысль о нашем праве на иное будущее как «тягчайшее преступление». Они судят не меня — они судят наше с вами будущее.

И именно сегодня я осознал, что пришло время взяться за перо. Меня долго просили об этом соратники, и теперь я вижу: книга необходима. Она станет тем факелом, который будет светить, если мой голос заглушат стены ледяной темницы. В этом труде я не только изложу цели нашего Движения, но и покажу его логику, его неизбежность, его эволюцию от идеи к исторической силе. Это будет не диссертация для архива, а оружие просвещения, более точное и долговечное, чем любая речь.

Кому я адресую эти строки?

Не своим ярым противникам — их разум уже закован в догмы прочнее любых клеток.

Не верным соратникам — они и так знают суть.

Я обращаюсь к вам: к тем, кто еще сомневается; к тем, чей разум не спит, а ищет; к тем, кто чувствует дисгармонию мира, но не видит ее причины. Я обращаюсь к тем, кто способен услышать обе стороны, прежде чем слепо принять одну. Эта книга для ищущих.

Да, я знаю железное правило истории: людей больше увлекает живое слово оратора, чем сухой текст. Все великие движения рождались на площадях, а не в тишине библиотек. Но любая искра, чтобы стать пламенем, нуждается в стабильном горении. Чтобы идея пережила своих первых носителей и не распалась на множество искаженных толкований, ее основы должны быть высечены в камне. Здесь и сейчас я начинаю высекать.

Пусть это предисловие станет первым ударом резца.

Дальше — сама Истина.

Геллерт Гриндевальд

Той ночью при свете волшебной палочки Гарри с жадностью прочел ее всю.

На утро слегка бледный и с фиолетовыми мешками под глазами, что не осталось незамеченным его однокурсниками, он спустился на завтрак и принялся слегка дрожащими пальцами накладывать себе овсяную кашу.

— Ты что, не спал? — удивленно прошептал Тео, оторвавшись от яичницы с беконом. Его бирюзовый взгляд скользнул по осунувшемуся лицу. Гарри лишь отрицательно качнул головой, чувствуя, как мысли плывут вязко и медленно, а все тело отзывается тонким, назойливым покалыванием, будто после ударов током.

Большая группа взъерошенных сов принесла почту. От своей белоснежной подруги Никты мальчик получил магловскую газету, а от какой-то коричневой сипухи «Пророк».

Слушать призрака Бинса невмоготу было всем, кроме Грейнджер, а Ранкорн и половина гриффиндорцев так и вовсе дружно сопели, Гарри же решил прочесть свою корреспонденцию.

«Черная суббота: Советские войска жестоко подавляют мирный протест в Баку!»*

— Чушь какая-то, — тихо пробормотал он, когда закончил читать. Слизеринец знал о том, что за ноябрь в Берлине снесли стену, а в Болгарии ушел в отставку глава страны и начался курс на либерализацию*, но чтобы за следующий месяц случилось еще две революции, а теперь еще и это?

Мирная Бархатная революция в Чехословакии положила конец правлению коммунистической партии, а вот восстание в Румынии, как и в СССР, закончилось кровопролитием. Митингующие совместно с войсками ворвались в правительственные здания, одолев спецподразделения, и расстреляли отстраненного лидера Николае Чаушеску*.

«Маглы — это болезнь, самая жестокая из всех, что знала планета! — прозвучал в голове голос Геллерта Гриндевальда. Он сочетал в себе тональность Снейпа, убедительность Дамблдора и обволакивающую интонацию Слагхорна. — Взгляните на их войны, их ненависть, их варварство!»

«А ведь он прав», — подумал Гарри. Колонизация Америки, Тридцатилетняя война, Семилетняя война, Великая французская революция, Великая война* — лишь малая часть примеров, подтверждавших его слова. И это Гриндевальд написал еще задолго до ужасов Второй Мировой!

На трансфигурации было очередное практическое занятие. Первокурсники перешли от превращения жуков в пуговицы к перевоплощению червяков в тканевую ленту. Под завистливые взгляды Гарри самым первым выполнил задание. Профессор МакГонагалл, критически осмотрев его зеленую ленту, присудила ему пять баллов, но не спешила ставить мальчика в пример, как сделала это пару раз в прошлом со Сьюзен Боунс.

В гостиной было чуть темнее обычного. У витражей, отбрасывающих на пол водянисто-зеленые блики, кучковались старшекурсницы. Гарри заметил, как Малфой пытался затеять беседу с шестикурсницей Гекат и насмешливо фыркнул, чем привлек внимание Тео.

— Слушай, Гарри, — он сложил дочитанное письмо пополам и убрал в карман. — Я... э-э... хочу показать тебе кое-что, — его пальцы нервно перебирали край мантии. — Обещаю, тебе понравится.

Они вышли из подземелий и по винтовой лестнице поднялись на первый этаж, обогнули коридор трансфигурации и остановились возле статуи сфинкса. Подъехавшая двигающаяся лестница доставила их сразу на третий этаж.

— Мы в Запретный коридор? — спросил Гарри, чувствуя стужу, — мимо пролетело полдюжины беседовавших призраков.

— Нет, на восьмой этаж, — быстро ответил Нотт.

Гарри прежде не бывал на восьмом этаже. Он не слышал, чтобы там вообще проводились занятие, но кажется где-то неподалеку была башня Рейвенкло.

Пока Тео расхаживал из стороны в сторону, видимо, забыв маршрут, Гарри выглянул из окна и тут же понял, что они находятся в Северной башне. Вид на Черное озеро открывался просто великолепный. Сам Хогвартс с такой высоты казался не школой, а настоящей крепостью.

— Есть! — раздался возглас Тео, и Гарри резко обернулся.

Прямо напротив огромного гобелена, на котором, несомненно, сумасшедший маг пытался обучить балету четырех троллей землистого цвета и в розовых юбках, возникла дверь. Она выглядела совершенно непримечательно, — деревянная с ромбовидным узором — если бы не одно «но». Еще минуту назад никакой двери не было.

Пространство, освещенное ровным светом бесчисленных факелов, было разбито на зоны. Центр занимал дуэльный помост из темного полированного дерева. Слева стояли ряды манекенов и мишеней. А правая часть...

Отделенная низкой каменной аркой, она представляла собой библиотеку мечты. Десятки высоких шкафов до самого сводчатого потолка ломились от фолиантов. У каждого — столы с уютными светильниками, глубокие кресла, диваны. И никого, кроме них двоих.

— Это... — голос Гарри сорвался на полушепот. На его лице был чистый, неподдельный восторг. — Салазар! Тео, как ты это нашел?!

— Отец рассказал, — Нотт расправил плечи, и на его обычно бледном лице появился румянец гордости. — Они тут с... друзьями чары отрабатывали, Защиту и трансфигурацию.

— Трансфигурацию? — нахмурился Поттер. — Как? Материалы-то...

— Нужно попросить у комнаты. Мысленно. Спичку, обездвиженного жука, да что угодно! Дамблдор тоже слизеринцам материалы давал через раз, — он скривился.

— Дамблдор?

— Ну, когда он профессором еще был.

— Твой отец учился в пятидесятые? — изумился Гарри.

— С тридцать восьмого по сорок пятый, — рассказал Теодор и пожал плечами.

— А у тебя есть братья или сестры?

— Брат, — и на лице его возникло какое-то странное выражение. — Он уже шесть лет как закончил Хогвартс.

Гарри кивнул и мысленно попросил у комнаты коробок спичек и обездвиженных животных.

— А ворон зачем? — спросил Тео, подходя поближе к столу.

— Я наперед читал, — Гарри не сдержал широкой мальчишеской улыбки. Давняя проблема — где взять объекты для практики — растворилась в воздухе этой комнаты. Здесь было все! Здесь он мог стать кем угодно! — В начале второго курса будем животных в стеклянную посуду превращать. Теперь можно и вперед программы уйти.

— Мордред с этой трансфигурацией! — слегка капризно воскликнул Теодор, доставая из сумки какую-то книжку. — Здесь же можно отрабатывать крутые заклинания, смотри!

Он сунул Гарри под нос страницу с оглавлением.

— Проклятье судороги, сглаз жабьего языка... поток слизней... черви из носа... волосатые ладони... сглаз, сдирающий ногти... призыв скорпионов, пауков, змей... летучемышиный сглаз! — читал Гарри с все возрастающим воодушевлением.

Среди двух дюжин заклинаний Поттер встретил и те, что упоминались у Виндиктуса Виридиана, и даже из обычной школьной программы, но почти половину видел впервые.

— Классная книга, — выдохнул Гарри, неохотно вернув ее Тео.

— Ну, а я о чем! — нетерпеливо сказал Теодор. Его глаза блестели азартом. — Контрчары тоже есть. Пошли, пробовать! До ужина всего четыре часа!

* * *

Светло-оранжевый свет февральского заката застывал на белых простынях больничного крыла. Часы мерно отсчитывали время, пока мадам Помфри применяла разнообразные диагностические заклинания к щуплому первокурснику. Резкий взмах — медиковедьма принялась что-то записывать, а ее палочка уже выглядывала из надгрудного кармана.

— Ваши кости восстановились, мистер Поттер, — сказала мадам Помфри, откладывая пергамент. — Еще неделька «Крепкокоста» для надежности — и, думаю, мы закончим.

— А что с ними было не так? — настороженно спросил мальчик.

— Слишком хрупкие, — ответила она просто, встретив его взгляд. — Легко могли треснуть даже от небольшой нагрузки. У детей такое иногда бывает, если организм недополучал что-то важное или если старые ушибы плохо зажили. Теперь присаживайтесь, пожалуйста.

— Когда я смогу уйти отсюда, мэм? — резко спросил Гарри.

— Когда я скажу все, что вам необходимо знать о своем здоровье, — строго сказала она, не обратив внимания на его грубость. — А сейчас — присаживайтесь. Меня беспокоят два старых перелома — вот здесь, у ключицы, и здесь, на левом запястье. Они срослись неровно. Если ничего не сделать, будут ныть и могут подвести в самый неподходящий момент. Мы это поправим.

— Как?

— Мне придется удалить поврежденные кости и вырастить вам новые. Это не самый приятный процесс, поэтому я рекомендую вам принять зелье перед сном и остаться на ночь у меня.

— А что, если я откажусь? — лицо слизеринца напряглось, а глаза забегали. — Вы меня снова заставите?

— Нет, мистер Поттер, — с усталым вздохом сказала мадам Помфри. — Но тогда в будущем вы столкнетесь с серьезным дискомфортом, и все равно обратитесь за помощью. Имеет ли смысл откладывать неизбежное?

— Ладно, хорошо. Будь по-вашему, — выдавил мальчик, медленно кивая. Он задался вопросом, как много входит в обязанности женщины. — Во сколько я должен придти? — спросил он, вставая.

— После ужина, — мягко сказала мадам Помфри, опускаясь на соседнюю койку. — Но позволь еще пару вопросов, Гарри. Скажи, часто ли у тебя в детстве бывали неконтролируемые всплески магии?

Гарри застыл, словно в него влили свинец. Глаза его остекленели, уставившись в потолок.

— Не помню, — произнес он ровно. — Наверное, как у всех.

— Как у всех, — повторила она без упрека, глядя на сияющий серебром шкаф со склянками. — А в этом году? Чувствовал ли ты, как магия то внезапно гаснет, то будто вскипает под кожей? Жар в груди или озноб вдоль спины?

Он резко, почти судорожно, качнул головой, отвернувшись к окну, где угасал последний отсвет дня. В последнее время такое практически перестало происходить, Гарри решил, что этому сильно поспособствовали тренировки на восьмом этаже.

— Все в порядке, — прежним тоном ответил первокурсник.

— Рада слышать, — кивнула она, и голос ее стал чуть тише, мягче. — Знаешь, есть такое понятие — обскур. Ты о нем слышал?

Гарри промолчал, лишь плечи его чуть подались вперед.

— Обскур — это ребенок-волшебник, с самого детства подавлявший свою магию. Из страха. Или потому, что его заставляют. Сперва он делает это сам, потом она прячется и начинает пожирать его изнутри. Магия темнеет, становится паразитом, который питается болью хозяина. Эта тень, этот обскур, со временем становится сильнее его. И, если долго ничего не предпринимать, ребенок умирает.

Мадам Помфри услышала, как дыхание ребенка участилось, и вздохнула про себя. Хвала Мерлину он лишь первокурсник.

— У-умирает? — сорвалось у Гарри шепотом, и он вдруг почувствовал, как под ложечкой холодно и пусто, будто там открылась пропасть.

— Да, — печально кивнула медиковедьма. — И все становится сложнее, если на такого ребенка, скажем, нападало темное существо или он очутился в центре магической аномалии. Картина смазывается. Хотя это, конечно, редкость, — мадам Помфри поправила головной убор. — Но на ранних этапах лечится довольно просто даже в таком случае. Нужно всего лишь… научиться немного иначе обращаться со своими чувствами. Не подавлять их в момент, а давать им безопасный выход. Например, если злишься — поколотить подушку. Или просто подышать, пока гнев не уйдет. Главное — перестать бояться той силы, что живет внутри. Относиться к ней не как к врагу, а как к части себя, которая просто... заблудилась. Найти внутри тихое, безопасное место и просто побыть там. Магия тогда оттает, как лед весной. Сначала почувствуешь тепло, потом и оно станет привычным — и все наладится.

Гарри сидел, сгорбившись, и пальцы его медленно, бессознательно мяли край простыни. Он нисколечко не боялся своей магии. Или нет? Неужели Дурсли и здесь ему насолили?

— Долго? — спросил он, не поднимая головы. Впервые за долгое время он вспомнил о магловских родственниках, и его охватила ярость.

— У всех по-разному. Кому-то хватает недели, кому-то нужны месяцы, — она встала и подошла к полке, взяла небольшую книгу в потрепанном переплете. — Вот, если заинтересуешься… Здесь есть главы о разных магических недугах. И об обскурах тоже. Так, для общего развития.

Он взял книгу, не глядя. Пальцы его прикоснулись к обложке бережно, будто это была не бумага, а тонкий лед.

— Спасибо, — тихо сказал мальчик.

— Не забудь. После ужина, Гарри, — напомнила она, в ее улыбке было что-то печальное. — Директор хотел сделать объявление. Но не торопись.

Прежде чем отправиться ужинать, Гарри забежал в общежитие и оставил книгу.

В Большом зале царило предвкушающее оживление. На Слагхорне была новая темно-бордовая бабочка, а Альбус Дамблдор восседал в светло-красной, расшитой многочисленными звездами мантии. Он поднялся со своего трона, вскидывая руки, дождался, когда гомон стихнет и заговорил:

— Прежде всего, — голос его, теплый и бархатистый, легко достиг дальних концов зала, — разрешите поздравить всех вас с Днем святого Валентина! Уверен, завтрашняя поездка в Хогсмид станет для наших старшекурсников источником самых приятных... впечатлений, — он многозначительно подмигнул, вызвав сдержанные смешки. — Вторая новость, увы, носит более суровый характер. В свете последних излишне энергичных межфакультетских взаимодействий и в преддверии квиддичных матчей, школьный совет постановил ужесточить меры ответственности. Отныне любой акт физического насилия или откровенной провокации к нему будет рассматриваться на совместном заседании деканов и под моим личным надзором. Меры воздействия могут варьироваться вплоть до временного отстранения от занятий. Благодарю за внимание.

Он сел под нарастающий гул голосов. Гарри заметил, как МакГонагалл обменялась с Дамблдором коротким, деловым кивком, а лица гриффиндорцев озарились выражением праведного торжества. В памяти всплыл обрывок недавно подслушанного разговора между МакГонагалл и Снейпом.

— Разумеется, все решения будут по справедливости выноситься в пользу этих макак, — тихо проворчал Нотт.

— Думаешь, Снейп это допустит? — так же тихо спросил Гарри, отламывая кусок пирога.

— Уже допустил! — скривился Теодор. — Спраут — близкая подруга МакКошки, а Дамблдор — их бывший декан. Вот тебе и большинство!

Гарри понуро принялся за еду. Если сказанное о Спраут правда, то Тео был абсолютно прав. Очень удобно говорить о справедливость, когда судья — твой друг.

— Давай завтра в комнате засядем, а? — предложил Нотт, ставя стакан сока обратно на стол. — Ты в шахматы умеешь?

— Ну так, — рассеянно пожал плечами Гарри. — Как ходить знаю. И щитовые чары попрактикуем, — добавил Поттер. — На всякий случай.

* * *

На удивление Гарри следующая неделя прошла довольно тихо. Стычки с факультетом львов не приводили к чему-то большему чем взаимным оскорблениям, да и те быстро прекращались, когда поблизости возникали профессора. Погода тоже начала радовать — снег еще не сменился слякотью, но вьюги закончились.

Рейвенкло считался самым серьезным соперником в борьбе за школьный кубок, и все слизеринцы со страхом и предвкушением ждали этот матч. Если быть честным до конца, то Гарри не испытывал того же возбуждения, что и другие, наблюдая за игрой. Ему безусловно понравилось летать на метле (правда после этого походка его всякий раз обретала вид осторожный и разлапистый, как у пингвина), но часть игры с бладжерами откровенно пугала. Подобное мнение он, разумеется, держал при себе, ведь у магов Британии всего было две спортивные игры, и критиковать единственную хоть сколько-нибудь зрелищную — предприятие более рискованное, чем чтение лекции о вреде мяса в логове голодных тигров.

— Мерлин, ну как так можно-то! — в который раз возмущался Нотт после игры. — Четыре раза упускать снитч!

— Но Хиггс его все-таки поймал же, — ответил Гарри, хотя и его не впечатлила игра ловцов. На фоне предыдущего матча с гриффиндорцами они действовали слишком неспешно и осторожно, особенно азиатская девчонка из Рейвенкло.

— Я б тоже поймал, будь у меня столько возможностей! — Теодор запустил руку в волосы и пнул подвернувшийся камень. — Хотел бы я попасть в команду, — вздохнул он.

— Из тебя вышел бы хороший загонщик, — немного подумав, сказал Гарри. Он вспомнил с какой точностью Тео выпускал заклинания. — Или вратарь.

— Думаешь? — в его глазах на миг вспыхнула надежда, но тут же погасла. Он махнул рукой. — У них все расписано на годы вперед. Флинт на пятом курсе, Деррик и Боул на четвертом, Блетчли на втором... остальные на третьем, — вслух размышлял он.

— Хиггс ужасен.

— Ужасен, — согласился Теодор. — Вместо него Малфой будет. Он с восьми лет тренируется.

Гарри лишь хмыкнул, уловив в словах товарища нотку зависти. Он не понимал, как в мире магии можно было мечтать о карьере спортсмена. Он замедлил шаг, и взгляд его, тяжелый и задумчивый, устремился на опустевший стадион.

Тот возвышался громадой, чересчур огромной для скромного школьного турнира. Овальное поле, засеянное травой, было окружено частоколом высоких деревянных башен. Их было девять — по две на факультет, увенчанные пышными гербами, и девятая, центральная, для комментатора и преподавательского состава. Места наверху, под самым небом, считались привилегированными — их занимали в первую очередь. А внизу, у самой земли, теснились длинные ряды простых трибун, способных вместить сотни, если не тысячи зрителей. Гарри невольно задался вопросом: неужели когда-то, в былые времена, в Хогвартсе училось столько детей? Куда они все подевались? Или стадион строили в расчете на светлое будущее, которое так и не наступило?

Внезапно его отвлек странный, неприятный запах, ударивший в нос откуда-то с левой стороны. Гарри так резко повернул голову, что у него на миг потемнело в глазах. Но в Запретном лесу все было по-старому. Тихо и спокойно.

— Долго еще до обеда?

— Восемь минут, — сверился с часами Тео.

— Тогда пошли в замок.

* * *

За две недели до каникул Гарри снова вызвали к директору. На сей раз его после урока задержала сама профессор МакГонагалл и, не удостоив объяснений, лично сопроводила в директорскую башню.

Четвертый. Четвертый раз за этот учебный год Гарри переступал порог кабинета директора. Шестая личная встреча. Даже в магловском мире ему реже выпадала такая сомнительная честь. Порой ему казалось, будто Дамблдор ведет с ним какую-то свою, невидимую игру, соперничая в количестве бесед даже с словоохотливым Слагхорном.

Но зельевар уделял внимание многим — и слизеринцам, и отпрыскам других факультетов, чьи родители или они сами были чем-то примечательны. Дамблдор же... Дамблдор не производил впечатления человека, тратящего время на пустяки. Зачем местному Черчиллю сдался он? И каждый раз, когда мальчика вызывали сюда, он ощущал на горле ледяное, невидимое сжатие — будто чьи-то толстые, безжалостные пальцы смыкались вокруг его шеи.

Воспоминания нахлынули, холодные и стремительные: озабоченный взгляд Хагрида, молчаливая сговорчивость Дамблдора и МакГонагалл за преподавательским столом, пытливый, выискивающий взор Слагхорна, скользящий по его шраму, привычка Снейпа буравить его глазами. Рой этих мыслей, жужжащий и неумолимый, ворвался в сознание. Гарри внезапно почувствовал дурноту и слабость в коленях.

— Профессор МакГонагалл весьма довольна твоими успехами в трансфигурации, — наконец нарушил молчание Дамблдор. На лице его играла теплая, отеческая улыбка.

— Спасибо, сэр, — пробормотал Гарри, заставляя себя держать спину прямо.

Директор неспеша отпил из фарфоровой чашки, и мальчик заметил, что сегодня тот ощущался иначе. Обычно его магическое присутствие было подобно тихому, могучему гулу — сейчас же оно обволакивало. Мягкое и ватное, оно гасило всякую тревогу. Это успокаивало и одновременно настораживало пуще прежнего.

— Трансфигурация, на мой взгляд, прекраснейшая из магических наук, — продолжил Дамблдор, ставя чашку на блюдце с тихим звоном. — Искусство созидания, придания формы самой материи. Впрочем, мое мнение небеспристрастно — тридцать лет преподавания накладывают свой отпечаток, — он подмигнул.

— Выходит, вы сильнее всего в трансфигурации?

— Не совсем так, — мягко поправил его директор. — Скорее, моя стезя. Как и алхимия. Хотя и в других дисциплинах я, скромно говоря, не безнадежен. И, если позволишь маленькое хвастовство, на выпускных экзаменах я удостоился высших баллов по всем предметам, — его глаза засверкали. — Что ж, к практическим вопросам. Сообщаю, что нужные документы оформлены и на пасхальные каникулы семья Диггори будет рада принять тебя, — он снял очки, отложил какой-то пергамент и ненадолго замолчал.

Гарри резко, почти с облегчением, выдохнул. Всего лишь опека! А он-то накрутил себя, представил черт знает что...

Он и так знал о предстоящей поездке, но сознательно избегал лишних контактов с Седриком Диггори. С их мимолетного разговора в библиотеке прошло почти два месяца, и Гарри лишь единожды поздравил того с пойманным снитчем и победой над Гриффиндором — победой, которая, кстати, практически гарантировала Слизерину кубок в этом году.

— Позволь, однако, удовлетворить любопытство, — голос Дамблдора вновь привлек его внимание. — Не задавался ли твой пытливый ум вопросом, почему Визенгамот допустил к опеке над тобой исключительно чистокровные семьи?

Гарри удивленно моргнул, а затем насторожился от такой резкой смены темы.

— Потому что... они чистокровные? — неуверенно начал он. — И богаче, сэр?

— Хм. Давай взглянем под другим углом. Как ты думаешь, отчего три из четырех влиятельных постов в Министерстве Магии занимают чистокровные, а маглорожденные едва ли набирают один из двадцати?

Мальчик задумался, уставившись на полированную поверхность стола, где отражались причудливые блики от магических приборов.

— Сложно? Тогда вопрос попроще, ближе к твоей реальности. Представь, тебе надо выбрать товарища для совместного проекта. Кого ты предпочтешь: Рональда Уизли или Драко Малфоя?

Мальчик открыл рот, затем закрыл и наконец с неохотой ответил:

— С Малфоем, сэр.

— О, почему же? — с неподдельным интересом спросил директор.

— Потому что он слизеринец. Он... ну, свой.

— Свой, — мягко повторил Альбус Дамблдор, словно пробуя слово на вкус.

— Вы хотите сказать, — медленно начал Гарри, а его плечи приподнялись, — чистокровные занимают посты, потому что их нанимают другие чистокровные?

— Одна из причин, — ободряюще кивнул директор. — Но углубимся. При первом и пока единственном маглорожденном министре магии, Нобби Личе, за шесть лет было проведено больше реформ, чем за последующие двадцать два года при трех его преемниках вместе взятых. Он изменил налоговую систему, модернизировал транспорт, упорядочил международную торговлю. И что же? На второй срок он продержался лишь полтора года, после чего вынужден был уйти в отставку по причине внезапной, неизлечимой болезни. Почему, как считаешь?

— Потому что он... менял правила, — заключил Гарри, встречаясь с Дамблдором взглядом. Он вспомнил дядю Вернона и поражение консерваторов в 1987. — А люди, у которых все хорошо при старых правилах, не любят перемен.

— Браво! Точно. Волшебники, выросшие среди маглов, несут с собой ветер перемен. Они видят наши институты свежим, незамыленным взглядом и стремятся их улучшить — порой наивно, порой гениально. Но для правящей элиты нет слова страшнее, чем «перемены», — директор выдержал паузу. — Теперь другой ракурс. Почему, по-твоему, мистер Малфой никогда не подружится с мистером Томасом?

— Ну, потому что Томас не из его круга, — мальчик нахмурился. — От него нет... пользы.

— «Пользы». Какое практичное, слизеринское слово для обозначения дружбы, — заметил Альбус Дамблдор.

— Я... я имел в виду, что они слишком разные, — поспешил поправиться Гарри, чувствуя, как под взглядом директора на щеках выступает краска. — Томас не богат, не умен, гриффиндорец.

Директор бросил на него внимательный взгляд, но никак не прокомментировал оговорку.

— А теперь представь ситуацию. К главе отдела приходят два кандидата. Один — отпрыск знатной многочисленной семьи, с посредственными оценками, но с одной половиной семьи, работающей в министерстве, и с другой, владеющей едва ли не половиной Косого переулка. Второй — маглорожденный, вчерашний выпускник, но с пачкой «Превосходно» и идеей, которая может утроить эффективность твоего отдела. Кого, ты думаешь, выберут?

— Перового, — без колебаний ответил Гарри. — Это безопаснее. И... ну... связи.

— Именно так, — подтвердил Дамблдор. — И в этом кроется третья, главная причина. Люди боятся. Боятся потерять статус, связи, привычный уклад. Система зиждется на страхе и круговой поруке. Кровь в этой системе — не источник силы, а всего лишь социальный ярлык, пропуск в закрытый клуб. Но вот что любопытно, Гарри... — он слегка наклонился вперед. — Этот ярлык не делает человека ни умнее, ни магически сильнее. Он лишь делает его... социально приемлемым. Более «своим».

Внутри Гарри что-то холодно и болезненно сжалось, будто ледяной осколок вонзился в грудь.

— Но таланты? — вырвалось у него, вопреки здравому смыслу.

— Ах! Ты задаешь интересные вопросы, мой мальчик, — глаза директора загорелись. — Над ним бьются лучшие маги-теоретики: «Что было раньше — феникс или огонь?» Или, в нашей интерпретации: откуда взялся самый первый волшебник, обладавший даром? От кого он его получил?

Он поднялся и медленно подошел к окну, за которым раскинулись темнеющие окрестности Хогвартса.

— Есть теория, не лишенная изящества. Представь себе величественное, древнее древо магии. Большинство ветвей на нем крепки и предсказуемы — это семьи, где сила и склонности передаются из поколения в поколение. Но иногда на стволе появляется новая почка. Мутация. Внезапный, ниоткуда не взявшийся талант. Маглорожденный провидец. Ребенок из совершенно обычной семьи, способный говорить на языке змей... — он обернулся к первокурснику и сделал едва заметную паузу, — ...или, как твоя мать, обладающий феноменальным чутьем к зельям. И эти «мутации», Гарри, — двигатель эволюции магического рода. Чистокровные семьи, замкнувшись в себе, вырождаются — их сила мельчает, рождаются сквибы. А свежая кровь, новые идеи, эти самые «почки» — они оживляют древо.

Щеки Гарри потяжелели, а глаза, широко открытые мгновение назад, сжались в узкие, горящие щели. Он почувствовал, как внутри снова что-то надламывается.

— А вы? — слизеринец с вызовом посмотрел на него. — Вы чистокровный?

— Прямолинейно, — голубые глаза Дамблдора без привычных очков-полумесяцев были невыносимо ясными, как внезапный свет в темной комнате. И Гарри, против воли, ощутил жгучее желание стать меньше. — Моя мать, Кендра, была маглорожденной. Так что по строгим меркам иных генеалогов — полукровка. Как и ты, — Дамблдор сел и откинулся в кресле, а его взгляд стал пронзительным. — И теперь, Гарри, я задам тебе, пожалуй, самый важный вопрос. Ты стоишь на распутье, хотя, возможно, еще не до конца это осознаешь. Кем ты хочешь стать? Человеком, который принимает правила этого закрытого клуба, надевает предложенный ярлык и всю жизнь играет в удобную, безопасную игру по чужим правилам, где ценность человека определяется его родословной? Или тем, кто осмеливается переписать правила? Тем, чья сила будет исходить из его собственного разума, воли и умения видеть дальше замшелых догм? Путь второго страшнее, сложнее, он усыпан ошибками. Но только на нем, мой мальчик, можно построить нечто по-настоящему свое.

Дамблдор замолчал, сведя кончики пальцев вместе. Гарри сидел, не поднимая глаз, сверля взглядом собственные колени.

— Да, сэр. Я понял, сэр, — наконец произнес он ровным голосом, поднимаясь. — Я могу идти?

— Помни, Гарри, — тихо произнес Дамблдор, не пытаясь его удержать. — Порой самый опасный выбор — это не выбрать ничего. Ступай. Хорошего вечера.

* * *

Близился апрель. Частые, унылые снегопады наконец отступили, уступив место редким, тоскливым дождям и сплошной пелене низких облаков. Озеро по краям тронулось, обнажив темную, студеную воду, а кроны в Запретном лесу, сбросив тяжелые снежные шапки, тянули к серому небу.

Несколько дней назад Гарри прочел о выходе Литвы из состава СССР* и не мог в это поверить. СССР не мог распадаться. Не мог терять своих союзников. Наверняка, это все выдумки! Он слишком силен! Могущественен! Слишком...

Все свое детство, каждый вечер за ужином, он слышал о Красной Угрозе, об Империи Зла*, о коммунистической экспансии, которая вот-вот поглотит свободный мир. Дядя Вернон лютовал на эту тему пуще всего, сваливая на большевиков даже засор в канализационной трубе. Газеты, впрочем, писали об этом иначе — с каким-то осторожным, недоуменным ожиданием, рассказывая о реформах Горбачева. Последние два года они все твердили, что без советских денег Восточная Европа (и не только она) тут же откажется от социализма. Но чтобы вот так, в одночасье...

— Да у них же самая сильная армия в мире, — произнес Гарри в пустоту комнаты, обращаясь больше к самому себе.

— Молотом можно снести стену, — прозвучал в ответ скрипучий, надменный голос. Это говорило зеркало. — Но им не удержать песок. Все империи в конце концов становятся песком, милый мальчик. И те, что строят маглы, и те, о которых мечтают волшебники.

Гарри резко обернулся, но зеркало уже молчало, отражая лишь его собственное бледное лицо. Он бросил раздраженный взгляд на часы и поднялся из-за стола. На этой неделе он твердо решил одолеть последнее задание по трансфигурации — превращение мыши в табакерку. Ничто не могло его отвлечь.

Путь до четвертого этажа выдался безлюдным; лишь у библиотеки он наткнулся на двух призраков в ржавых рыцарских кольчугах, яростно споривших о достоинствах какого-то давно забытого турнира.

— О, какая удача, братец мой!

Словно из самой стены, возле статуи Одноглазой Ведьмы материализовались близнецы Уизли. Они небрежно облокотились о каменную кладку, и у Гарри екнуло сердце.

— Падаем ниц перед гением, сотворившим самое гнусное злодеяние этой зимой! — с пафосом провозгласил один из них, и оба склонились в преувеличенно почтительном поклоне.

— Понятия не имею, о чем вы, — сквозь зубы процедил Гарри, незаметно сжимая в кармане рукоять палочки.

— О, ну конечно!

— Как мы могли не догадаться!

— Можете рассчитывать на нашу полную поддержку, агент Поттер!

— Мы в вашем полном распоряжении! Помните: шестой этаж!

Издевательски, по мнению Гарри, кланяясь, они скрылись за ближайшим углом. Слизеринец недовольно дернул плечами и продолжил путь.

«Клоуны», — презрительно подумал мальчик, все еще думая о словах зеркала.

Внезапно на восьмом этаже до слуха Гарри донесся глухой удар и возглас. Он тут же вытащил палочку и, крадучись, двинулся на звук. Свернув за угол, мальчик увидел отряхивающуюся женщину средних лет в десятке прозрачных шалей и увешанную необычными побрякушками, а на полу было рассыпано множество карт.

— Вы в порядке, мэм? — вежливо спросил мальчик. Женщина подняла голову и пристально посмотрела на Гарри. Она была очень худа, толстые стекла очков многократно увеличивали и без того огромные глаза.

— Да, да, мой дорогой, — рассеянно ответила женщина и принялась судорожно подбирать карты.

— Давайте помогу.

С непривычки у него не слишком выходило поднимать карты с каменного пола. И из более чем сотни он подцепил едва ли дюжину и с интересом разглядывал их оформление.

— Позвольте? — вдруг произнесла женщина, и ее тонкий, дрожащий голос прозвучал прямо у него над ухом. Гарри не заметил, как она подошла так близко.

Мальчик быстро кивнул, с десяток карт тут же скользнул в руку даме, а две она отчего-то оставила ему. Женщина — он теперь был почти уверен, что это профессор Трелони — уставилась на них.

— Валет треф… верный товарищ, но с острым языком, — прошептала она, проводя пальцем по изображению. — Девятка бубен… дальняя дорога, переезд… Двойка треф… препятствия, тернии на твоем пути к успеху… О-о-о… — ее голос понизился до зловещего шепота. — Семь пик… ссора, горькая, как полынь… Два пика… скандал, что всколыхнет тихие воды… И… о, милое дитя…

Трелони замолчала, уставившись на последнюю карту в раскладе. Ее губы, подернутые бледно-розовой помадой, беззвучно зашевелились. Потом она медленно подняла на Гарри свои огромные глаза, и у мальчика по спине побежали мурашки.

— Туз пика… перевернутый… — ее голос сорвался. — О, мой милый мальчик! Мой бедный, бедный мальчик!

— Что? Что там? — спросил он, и собственная робость разозлила его.

— Вас ждет ссора! — она почти выкрикнула это слово, и ее рука с картой дернулась. — Ссора, что перерастет в скандал! И завершится она… завершится ужасающей потерей!

Дрожащей рукой она сунула зловещий туз в складки своей шали, будто пытаясь спрятать его от собственных глаз, и потянулась к следующей стопке. Ее движения стали еще более резкими.

— Девять пик… карта неудачи, — она швырнула карту на пол и внезапно вскрикнула: — СМЕРТЬ!

Карта, изображавшая скелета на бледном коне, с косой в руке, легла рубашкой вверх прямо между ними. Гарри инстинктивно отпрыгнул назад, натыкаясь на холодную стену. Ему отчаянно захотелось быть где угодно, только не здесь.

— Луна… и двойка червей… — прерывисто продолжала Трелони. — Период сомнений, блужданий в потемках… но он приведет к процветанию! ЗВЕЗДА! — она вскинула руку с картой, и браслеты на запястье звякнули. — ДЬЯВОЛ! ИМПЕРАТОР!

Она подняла обе руки, и верхняя шаль соскользнула с ее плеча, повиснув на сгибе локтя. В расширившихся зрачках Гарри отражалось пламя факелов.

— Ты рожден под знаком честолюбия! — ее дрожащий указательный палец с ногтем, покрытым потускневшим серебряным лаком, ткнул в карту со звездой. — В тебе горит огонь величия! Но на пути твоем — тьма! И вот твой трон… — ее палец переместился на карту «Император», — но цена… о, цена за него… она будет тяготить тебя долгие-долгие годы!

«Чушь собачья», — яростно подумал Гарри, изо всех сил сдерживая дрожь. Он не верил, что что-то может «тяготить» всерьез и надолго. Боль проходит. Страх забывается. Пять лет назад его волновало мнение Дурслей. Задевало их отношение.

— Червовая дама… — Трелони громко, с облегчением выдохнула, разжимая пальцы. Карты в ее руках кончились. Она пристально посмотрела на Гарри, ее взгляд упал на его руки. — Дорогой мой… что за карты вы держите?

Гарри сглотнул и осторожно произнес:

— Восьмерку червей, мэм.

Трелони резко подалась вперед, ее огромные глаза за стеклами очков-линз расширились до невероятных размеров, а многочисленные бусы на шее глухо зазвенели.

— Восьмерка! — прошептала она, и в ее голосе прозвучала смесь ужаса и восторга. — Мимолетный шепот судьбы! Короткое слово, брошенное на ветру, которое свяжет два пути в неразрывный узел! О, мой дорогой, ваше Внутреннее Око еще так слепо... Вы пройдете мимо, вы обменяетесь парой пустяковых фраз, быть может, о погоде или о школьных обедах, и ваша душа даже не вздрогнет! Но знайте: когда Дама встречает свою Восьмерку, за невинным разговором прячется тень золотого кольца! Не моргайте, когда будете просить передать вам соусницу... это может быть началом конца вашей холостяцкой жизни!

Гарри почувствовал, как кровь отливает от его лица, оставляя щеки холодными и онемевшими. Во рту пересохло. Конец холостяцкой жизни? Ему, одиннадцатилетнему? Ему отчаянно захотелось выкрикнуть что-то резкое, осадить эту сумасшедшую, но тело не слушалось.

— А последняя? Последняя карта? — взволнованным шепотом изрекла профессор Трелони.

— Король пик, — выдавил Гарри. Он не стал ждать дальнейших толкований. Резким движением он сунул обе карты в ее протянутую, дрожащую ладонь, развернулся на каблуках и абсолютно неподобающе бросился прочь.

С него вполне хватит сумасшедших на сегодня. Тео, наверное, уже заждался.

* * *

Чем ближе подбирались каникулы, тем стремительнее утекало время, точно песок сквозь растопыренные пальцы. Гарри ушел в себя еще глубже, по нескольку раз на дню проигрывая в уме грядущую встречу с Диггори-старшими. Он репетировал перед зеркалом улыбки, вдумчивые кивки, рассчитывал паузы — создавал целый арсенал невысказанных намеков и тщательно взвешенных полуправд. Десяток стратегий, одна хитроумнее другой, рождался и умирал в его голове, так и не найдя идеального воплощения. Даже едкие комментарии зеркала о его актерском даровании не могли вывести его из этой навязчивой сосредоточенности.

На пасхальные каникулы в стенах Хогвартса оставалось куда больше учеников, чем под Рождество. Виной тому были экзамены, нависшие над пятыми и седьмыми курсами подобно грозовой туче. Как ни странно, особенно много добровольных затворников оказалось среди хаффлпаффцев.

Погода, словно желая подсластить пилюлю отъезда, стояла дивная: солнце лило на землю яркий и уже по-весеннему теплый свет, а от снега ни осталось и следа.

Платформа в Хогсмиде напоминала растревоженный улей. Ученики толпились, смеялись, прощались, искусственно разделенные на факультетские и курсовые секции. Нотт недовольно сопел, вытаскивая свой чемодан из-под груды других. А Гарри повезло куда больше — его вещи домовые эльфы разместили с краю.

— Wingardium Leviosa, — взмахнул палочкой Поттер, и сундук послушно поплыл за ним к ближайшему вагону.

— Эй, Гарри! Погоди! — к нему подбежал Седрик Диггори. — Я оставлю свои вещи у тебя в купе, хорошо? Чтобы не искать тебя в Лондоне.

— Ладно, — пожал плечами слизеринец.

Теодор вкатил свой чемодан парой минут позже и либо не заметил, либо сделал вид, что не заметил саквояж с барсучьим гербом на верхней полке. Едва поезд, содрогнувшись, тронулся с места, они уже раскладывали шахматную доску. К удовольствию Гарри, Нотт играл не лучше его — в волшебном мире, поглощенном квиддичем, стратегические игры явно не были в почете.Волшебные шахматы были живыми, и каждая фигура обладала скверным, обидчивым характером, вечно ворча и пытаясь отговорить хозяина от «губительного», по ее мнению, хода, даже если тот сулил победу.

— Конь бьет d4, — объявил Гарри. Белый рыцарь лихо пришпорил коня и с размаху, с леденящим душу звуком рассекаемого металла, разрубил черного слона. Зрелище было пугающе достоверным.

— E бьет d, — парировал Тео, и в этот момент дверь открылась.

Гарри бросил взгляд на вошедшего Седрика, и тот снизошел до пояснений:

— Я переоденусь у вас быстро, а то у нас жарковато.

Поезд мерно покачивался, отсчитывая ударами колес уходящие мили. Тео, только что с жаром описывавший, как гриффиндорскую команду по квиддичу заперли в раздевалке в чем мать родила, мгновенно замолк и начал кидать в сторону Диггори раздраженные, нетерпеливые взгляды.

— Ты мог вилку поставить, — не удержавшись, пальцем указал хаффлпаффец на черного коня и клетку f5.

— Не учи играть, — буркнул Теодор, пока белая ладья с надменным видом удалялась на седьмую горизонталь.

Дверь снова распахнулась, впустив двух девушек. Первая, с бледным, сужающимся к подбородку лицом и ярко-розовыми волосами, нахмурилась. На ногах у нее были тяжелые черные ботинки на невиданно толстой подошве — обувь, казалось нарочито магловской, бунтарской. Гарри почудилось, что он ее где-то уже видел.

С лица второй не сходила улыбка. У нее были каштановые волосы, округлое лицо и темно-синее платье до самого пола.

— О, Мерлин и Моргана, Седрик! Опять ты? — выдохнула первая с таким видом, будто нашла таракана в супе. — Я же тебе в двух вагонах уже отпела! Тебя что, по всему поезду рассадили?

Вторая девушка, в аккуратном синем платье, сдержанно улыбнулась, поставив руки на бока.

— Тебя так Седрик для каждого купе спеть заставит!

— Ну, договор есть договор, — пожала плечами розоволосая, хлопая Седрика по плечу так, что тот крякнул. — Хаффлпаффец в купе? Есть. Значит, отрабатываем.

— Да я не... ты же... — Седрик беспомощно вскинул руки, бросая взгляд на Гарри и Тео, будто ища спасения. — Давайте я просто выйду?

— А может, вы все выйдете? — едко, не отрываясь от доски, предложил Гарри. — И в коридоре разберетесь.

Розоволосая фыркнула.

— Помолчи, змейка, взрослые разговаривают, — и снова повернулась к Диггори. — Повторение — мать учения, или как там у вас, пай-мальчиков?

— Сама заткнись, предательница крови! — вдруг выпалил Тео, ища глазами поддержки у Гарри.

В купе на секунду повисла тишина. Девушка медленно повернула голову к Теодору. Ее розовые волосы на мгновение мигнули ядовито-бирюзовым.

— Ой, какой глупенький, — сказала она с преувеличенным сожалением, поигрывая палочкой. — Папочка-расист вслух думать научил?

Поттер поднял голову и увидел, как взгляды хаффлпаффцев помрачнели и скрестились на слизеринцах. Кроме розоволосой. Она выглядела так, будто ей все нипочем.

— Предательница крови? У тебя кто-то из родителей магл? — обратился он к ней.

— Отец — маглорожденный, — прохладно ответила девушка. — Рада познакомиться, мистер Тактичность.

— Грязнокровка Тонкс, — сквозь зубы прошипел Теодор.

Гарри прикусил язык, чтобы не нагрубить при Седрике. Он мог бы поддержать Тео, вот только...

Что если Дамблдор прав? Что если он никакой не потомок Слизерина, а всего лишь жалкая мутация? Он ведь понятия не имеет, как доказать родство своей матери с Салазаром Слизерином.

По крайней мере, его родители оба были волшебниками. В отличие от полукровки Дэвис. У этой девушки ситуация обратная: мать чистокровная, отец — нет. Где же здесь предательство? Деда Нотта бы все устроило.

— Ее родители оба волшебники. Так что я не понимаю в чем твоя проблема, Нотт, — бросил Гарри. Куда больше его напрягал выбор розового цвета для покраски волос. Она что — дайк?

Вся напускная бравада Теодора вдруг лопнула точно воздушный шарик. Он отвернулся и слегка сгорбился над доской.

А потом он увидел это. Цвет волос Тонкс не просто мигнул — он плавно перетек из цвета жвачки в кислотно-зеленый, а форма ее губ изменилась, став тоньше.

— Дьявол! Ты метаморф! — не обращая внимание на товарища, пораженно выдохнул Гарри. Выходит, девушка — одна из двух метаморфов во всей Британии за целых девяносто лет!

— Бинго, — ухмыльнулась Тонкс. Потом она выпрямилась, а черты лица стали преображаться.

Тяжелая челюсть и отвисшие щеки придавали теперь ее лицу сходство с бульдогом, волосы поседели, стали короткими и зачесанными назад. Когда она заговорила, то ее голос был тихим, хриплым и с итальянским акцентом:

— Ты говоришь со мной, но делаешь это без должного уважения.

Две секунды спустя ее лицо снова стало напоминать по форме сердце, а на губах была широкая ухмылка.

«Хотел бы я так уметь», — мелькнуло у Гарри с внезапной, жгучей завистью. Уж он-то не стал бы таким навыком пользоваться ради каких-то глупых шуток! С таким можно ограбить банк и... о, с таким можно все. Стать кем угодно. Быть везде. И нигде. Одновременно.

— Кажется, ты ему мозг сломала, Тонкс, — фыркнула подруга, прикрывая улыбку ладонью. — Ладно, кончай клоунаду. Дело надо делать.

Тонкс откашлялась, приняла торжественную позу и звонко, с пародийным пафосом продекламировала:

Мы — Нетопыри! Лучше нас не найти!

Ветром буйным летим — наш клуб непобедим!

Крыланы, вперед! Нас триумф уже ждет,

Буря к вершине только идет!

— Пошли дальше, Пенни, — задорно бросила Тонкс уже обычным голосом.

— Вот так ворожба! — Седрик смущенно потер затылок рукой, когда девушки вышли из купе. — Они с Пенни на матч «Гарпий» против «Ньюкасла» поспорили... Тонкс проиграла. И теперь, по условию, должна... ну, вы видели, — он беспомощно развел руками. — Я, пожалуй, тоже пойду. Меня уже заждались.

За восемь часов Гарри с Теодором успели сыграть полдюжины партий и исчерпать весь запас интересных тем, и последние пару часов Тео просто спал, прислонившись к окну. Едва раздался голос машиниста о скором прибытии, Гарри захлопнул книгу и принялся переодеваться, пока Нотт еще только протирал заспанные глаза.

На перроне они обменялись коротким, крепким рукопожатием — Теодор заковылял в сторону самого дальнего ряда каминов, растворяясь в толпе.

— Вон они, — Седрик указал на пару среднего возраста в двадцати футах от них. — Пошли?

— Пошли, — просто сказал Гарри. Его лицо просветлело: нахмуренные брови взметнулись вверх, а губы, только что сжатые в нитку, распустились в неловкой улыбке. Он поправил рукав свитера и сделал первый шаг навстречу неизведанному.

Примечания:

1) Подавление антисоветского бунта в Баку на самом деле произошло примерно двумя годами ранее (19-20 января 1990)

2) Речь о падении Берлинской стены, а также революции в Болгарии, отставке Тодора Живкова и подготовке к принятию новой конституции. На самом деле произошло двумя годами ранее (ноябрь 1989)

3) Речь о Румынской революции. Произошла двумя годами ранее (16-25 декабря 1989)

4) Так называли Первую Мировую до лета 1939 года

5) Выход Литвы случился двумя годами ранее 11 марта 1990 года

6) Выступая в британском парламенте 8 июня 1982 года, Рональд Рейган, тогдашний президент США, говорил о том, что «силы тоталитаризма в мире занимаются подрывной деятельностью, вызывают конфликты и продолжают варварское наступление на человеческий дух». А в своем выступлении перед Национальной ассоциацией евангелистов США во Флориде 8 марта 1983 года он объявил Советский Союз «центром зла в современном мире» и призвал не поддаваться на «агрессивные порывы империи зла».