Крылья Пери (джен)

Рамин заваривал целебный чай по рецепту матери: мята для свежести ума, чабрец для тепла в душе, шиповник для лёгкости в сердце. Чуть позже, когда завитушки пара поредеют, в пиалу заструится с кончика ложки ещё и тягучий тёмный мёд — для радости.

Мёд. Радость. Она была для него и тем, и другим.⁽¹⁾

Тезпер не могла выпить чай горячим, но хотя бы запах, этот глубокий, насыщенный аромат пусть пощекочет её ноздри. Пусть скажет он ей без слов, что Рамин рядом.

Слова были и так. Были и песни... мольбы, касания. Первые за столько лет слёзы — слишком уж он боялся, что случится непоправимое.

Ещё, конечно, были бесконечные вереницы табибов с их припарками, лихорадочный шёпот салтан-бану, хиндуварские иглы, сары-дальские окуривания арчой,⁽²⁾ наговоры на огонь, на воду, на землю... Но Тезпер не приходила в себя. И её когда-то прекрасные крылья...

Потом, когда чай остынет, Рамин аккуратно, по капельке, как показывал дворцовый табиб Хуссейн, даст его Тезпер через тонкую мягкую трубку. Так она получала воду и еду — процеженную шурбу,⁽³⁾ которая давала сытность телу, неспособному жевать и глотать.

Он кормил её сам, желая быть полезным хоть как-то. Кормил, обтирал тряпицами, поворачивал с боку на бок, чтобы не появилось пролежней, и собирал перья.

Перья сыпались каждый день, пучками. Он надеялся, что со временем Тезпер перестанет терять их, но становилось лишь хуже. Хрупкие, чуть тронь — ломаются; часть прожжена проклятыми Плевками Ахримана, как и кожа на руках и лице местами, часть изъедена изнутри, как трухлявое дерево.

«Цена за вспышку магии неведомой силы», — качал головой табиб, но Рамин слышал другое:

«Цена за твоё спасение, безродный пекарь».

Непомерная цена.

Рамин того не стоил. Возможно, то, что он полез на крышу, было огромной ошибкой, глупостью самоуверенного горлопана, ничего не понимавшего в том, что творил. Возможно...

Алтын-ага навещал его позапрошлым вечером. Он и увидел в глазах Рамина всю глубину этой отравляющей, бесконечной вины.

— Не глупи, Рамин-ага. Каждый гуль в черте города пал от её удара. Тезпер-бану всех нас спасла в тот миг. Всех, и саму себя в том числе!

Рамин лишь покачал головой. Джинн говорил гладко, но важно было то, о чём он молчал.

То, что подобная мощь не даётся даром.

То, что Тезпер обмякла в руках Рамина, как только её ноги коснулись земли, в лице её не было ни кровинки, а облако осколков изломанных перьев пробило навес ближайшей чайханы.

То, что Тезпер использовала всю силу, что жила в ней, всю подчистую — и даже больше того. Не только магию, но и жизненные токи.

Не только свою магию, но и чары, что питали барьер. И все источники той магии тоже.

А теперь она лежала здесь, в бывших покоях принцессы, тихая, бледная, с сухими губами и впалыми щеками, и никто не мог помочь ей.

Чёрный тминовый мёд змеёй оседал на дне пиалы. Мать всегда использовала другой, хлопковый, но табиб заверил, что этот лучше. Здесь Рамину оставалось только довериться опыту лекаря: единственное, что он знал о тминовом, была его цена — неподъёмная ни для простого пекаря, ни для звезды дорогого харабата. Впрочем, учитывая новости, долетавшие до ушей Рамина из-за стен этих покоев, когда закончится выделенная на салтанской кухне баночка, Рамин, скорее всего, с трудом сыщет и хлопковый.

Гулистану не было суждено выдохнуть спокойно. Да, Алтын-ага не врал — все гули в черте города погибли, испепелённые вспышкой неведомой силы, да только это не касалось тварей, оставшихся за воротами. А таких, как оказалось, там собралось в разы больше, чем тех, кто проник внутрь.

Городские стены осаждали гули, пришедшие сюда за своим принцем. Оборона города справилась, скоморошьи подосланцы не успели впустить полчища трупоедов в Гулистан, но те никуда не делись. И теперь пути из города были перекрыты. Как и внутрь него — за ворота не мог попасть никто и ничто, включая провизию. Гули пытались взять государство измором — а Тезпер не могла этому помешать.

Непомерная цена. Непосильная.

Салтан-бану приходила всё реже. Рамин не мог её за это винить: вся тяжесть проблем государства лежала на её хрупких плечах, и вытаскивать город из беды предстояло ей одной. Никто не знал, как это сделать, но Кибрии-салтан было нужно знать. Каждый день осады подтачивал и без того тонкие ножки её трона. Алтын-ага обмолвился, что она практически не спит.

Алтын-ага знал много, потому и Рамин понимал положение вещей, сиднем сидя на одном месте. Так странно: ещё вчера его приятель-джинн был лишь приезжим торговцем, а теперь жил во дворце и помогал самой правительнице по мере своих сил. Впрочем, чему удивляться? Скажи кто Рамину, что он и сам будет обитать здесь, денно и нощно пребывая у постели Тезпер, не поверил бы. Да и сочетание слов "постель" и "Тезпер" раньше вызвало бы в нём совсем другие чувства.

Он мечтал о том, что она вернётся к нему после боя, что он снимет с неё тяжёлое платье и омоет её усталые плечи... Что ж, мечты сбылись. Самым страшным из способов. Любимая была рядом, он мог касаться её руки каждую секунду, но никогда прежде Рамин не тосковал по ней сильнее. Тезпер была словно статуя себя самой, безмолвная и недвижимая, и одиночество жгло его изнутри.

Хотя одиноким он не был. В отличие от части горожан, он не потерял в битве за город никого. Более того, все близкие собрались под одной крышей — его сиротам, а также дяде и тёте тоже дали жильё во дворце. Слишком уж многие видели Рамина на вершине той башни, десятки людей стали свидетелями их с Тезпер приземления после взрыва. Кибрия-салтан решила, что родичам и ученикам пекаря-аги не нужно сейчас пристальное внимание, а пересуды и расспросы сейчас никому не пойдут на пользу. Это было последнее, что она успела сделать для него перед тем, как проблемы державы погребли её под собой.

Он видел их редко — стража не пускала в покои никого, кроме пешмета Саида, Алтына-аги и лекаря. Рамин был даже рад этому. Меньше всего он хотел сейчас отвечать на вопросы родни. Говорить о Тезпер, о том, что их связывало... что могло бы их связать, если бы не проклятые гули, было мучительно больно. Рамин не мог себя заставить уделять время и своим подопечным. Учить их, читать с ними, успокаивать — он всегда был рад этому прежде, но теперь любая необходимость отходить от Тезпер была для него как удар камня по челюсти. Ему хватало знать того, что они невредимы и сыты.

Толстая чёрная муха потирала лапки, усевшись на краю стола. Рамин поднял было руку, чтобы прихлопнуть её, но тут муха встрепенула крыльями, и ладонь пекаря повисла в воздухе. Невесело улыбнувшись, Рамин капнул на столешницу драгоценного мёда.

— Угощайся, крылатая.

Насекомое прильнуло к мёду. Рамин наблюдал за тем, как муха лакомится, и где-то очень глубоко внутри заворочалась мысль, что ему и самому неплохо бы поесть. Для этого нужно было только хлопнуть в ладоши — кто-то из служек тотчас влетит в покои, узнает, что Рамину бы хотелось, и унесётся исполнять. Но Рамин не хлопал. Тело было словно не его — голод он ощущал отдалённо, словно воспоминание из раннего детства, руки не слушались, да и во рту было сухо.

Сейчас он накормит её, а затем, возможно...

Возможно. Алтын-ага в прошлый визит сказал, что Рамин похудел. И говорил так странно, словно намекая, что он себя специально доводит до истощения.

Но Алтын-ага был неправ. Рамин не доводил — ему нужны были силы, чтобы заботиться о ней. Другим он всё равно не доверял. Не после того, как город захватили гули-скоморохи. Табиб Хуссейн уже не удивлялся постоянным проверкам. А даже если бы и оскорбился бесконечным расспросам и паролям — Рамину дела не было. Он не собирался рисковать ею больше.

Здесь, в сердце дворца, тоже не было безопасно. Он ещё не забыл, как кошмарно выглядели комнаты Тезпер — изъеденные кислотой столешницы, ковры, стены, безнадёжно испорченные одежды в прожжённых сундуках, изуродованные книги, дырявые картины, купальня с оплывшим от яда мрамором.

Мерзкая жижа разъела даже камень! Окажись Тезпер в покоях в тот вечер...

Впрочем, ей досталось и так. Твари запаслись проклятыми Плевками и забросали её там, в воздухе. Кожа на обеих кистях слезла, та же судьба постигла левую скулу, шею, спину. Его красавица, как же, наверное, ей было больно! Как же будет, когда она очнётся...

Но ничего. Главное, пусть очнётся. Припарки Хуссейна, вытяжки из мака и звёздного гриба, мази и порошки должны были сделать её пробуждение выносимей. И он тоже будет рядом. Больше не отпустит от себя, и пусть хоть обприказывается. Надо будет, цепями себя к ней прикуёт. Он не лучший боец, да, но если нагрянет новая беда — прикроет собой.

— Ты не одна и больше одна не будешь, слышишь, Тезпер моя? Ты спасла пекаря, певца, учителя, мальчишку... но ты не знала, что я ещё и тот самый лист из гарм-ханы — пристану, не отделаешься. Разве что убить меня придётся.

Тезпер молчала. Её слишком тихое дыхание едва вздымало грудь, её потрескавшиеся губы всё так же были холодны и недвижимы, её перья по-прежнему иссыхали изнутри и крошились от малейшего касания.

Перья пери, восьмое чудо света, обладали волшебными свойствами. Но табиб лишь разводил руками — он не нашёл ни одного здорового пера, чтобы попробовать приготовить целебное зелье.

«Да и вряд ли пришлось бы, мой дженаб, — скорбно тряс он седой бородой. — Была бы магия при ней, исцелилась бы безо всяких вмешательств».

Рамин стерпел эту пощёчину по лицу своей надежды и зарылся в учёные книги сам. Не то чтобы он не был уверен в знаниях прославленного Хуссейна, но ведь и сам Рамин был не лыком шит. Он ведь не просто так собирался учить детей — науки давались ему неплохо. Книги он любил.

Однако сейчас книги взаимностью не отвечали. Пусть Саид перетаскал сюда почти весь отдел медицины из дворцовой китаб-ханы — сколько бы Рамин ни листал древние манускрипты, ни один так и не помог облегчить её боль и вернуть её к жизни.

— Тезпер... — позвал он снова, но ему ответила тишина.

Остывший чай с мёдом медленно стекал по трубке прямо в горло визирии. За дверью раздавались ставшие привычными нервные окрики и гул челяди, где-то вдалеке слышался плач. Над столом жужжала сытая муха. Тезпер лежала на постели, и ни один мускул на её лице не двигался. Шёл четырнадцатый день её пребывания здесь. Четырнадцатый день молчания и страха.

1) В персидских языках очень распространено выражение «мой мёд» — оно адресуется человеку, который очень дорог, очень «сладок» для твоей души (примеч. авт.).

Вернуться к тексту

2) Тюркское название можжевельника. По преданию дым подпаленной можжевеловой лапы отпугивает злых духов.

Вернуться к тексту

3) Наваристый мясной суп, бульон.

Вернуться к тексту