Капитан своей судьбы (гет)

Каждое легкое движение, каждая судорога сведенных мышц отдавалась жгучей болью во всем теле. Раны от плетей подсохли и теперь трескались, точно земля под палящим солнцем, стоило лишь шевельнуться. Боевые раны, пускай неглубокие, горели огнем — их было слишком много. Тьма, холод и жажда сводили с ума.

Подземная темница Арсабы сама по себе могла послужить отменным орудием пытки без всяких застенков и палачей. Каменный мешок четырех локтей в высоту, двух в длину и в ширину — ни лечь, ни выпрямиться во весь рост. Приходилось либо сидеть на корточках, либо подбирать ноги под себя, насколько позволяли цепи, и раненые, напряженные мышцы долго не выдерживали. Судороги и зуд терзали тело так, что невыносимо хотелось разбить себе голову о стену, лишь бы это прекратилось. Но даже они плохо заглушали боль душевную.

Скрипнула дверь, гулко застучали по каменным ступеням подбитые гвоздями сапоги — стражник. Следом раздался голос, все такой же насмешливый:

— Эй, ты, там! Еще не сдох? Скучаешь?

Тусклый огонек масляного светильника казался ярким, точно полуденное солнце в открытом море. Словно наяву, повеяло свежим ветром, шумно плеснули паруса, заскрипели мощные весла, ударили в борта волны… Наваждение развеяли шаги и голос стражника.

— Присмирел? — Огонек приблизился к решетке темничной двери величиной в квадратный локоть, отразился в прищуренных черных глазах насмешника. — Вот и славно, будешь знать великодушие валифского владыки. Погляди, как роскошно он велел тебя кормить — чуть ли не со своего стола. Даже мы, воины, так не едим. А ну, благодари! Скажи: «Слава бекабу Валифа, щедрому и справедливому!»

Ответа стражник не дождался — как всегда. Скрипнув зубами с досады, он выругался и швырнул кусок хлеба в отверстие решетки так, чтобы тот упал на пол, — и вновь его постигла неудача. Как ни хотелось ему бросить так же глиняную плошку с водой, он не стал: должно быть, помнил приказ бекаба.

— Жри, пока дают, собака! — хохотнул стражник напоследок. — Скоро тебе будет не до еды и не до прочих удовольствий. Зато весь Валиф вдоволь позабавится. Недавно твоим проклятым именем пугали сопливую ребятню — а теперь над тобой будут смеяться все, до последнего нищего бродяги!

Стражник ушел, так и не получив ответа. Огонек светильника и стук подкованных подошв медленно таяли в гулкой, низкой, смрадной темноте, что обступала со всех сторон. Лишь тогда Тавир заставил себя есть и пить: ему нужны были силы, не только телесные. «Сдаться и умереть проще всего. Жить и бороться — труднее».

Сколько прошло времени, Тавир не знал — свет не проникал в подземелье, а стражники приходили по-разному. Сперва их насмешки ранили его не хуже плетей, и он отражал их прежним своим щитом — молчанием. Но удары достигали цели. Истерзанная душа мучилась день и ночь, и спасения от этой боли не было.

Вновь и вновь переживал Тавир свое поражение и свой позор — впервые в жизни. Вновь и вновь уязвлял его знакомый голос: «Посмотри, как гнусны твои давние враги — нет, не Ширбалаз. Это они его руками обрекли тебя на плен, на муки и унижение — тебя, Гьярихана, чье имя наводило ужас на все южное побережье, о чьей удаче не смолкали разговоры и даже песни. Сами небеса позавидовали тебе — и нанесли подлый удар в спину, когда ты готовился, как всегда, встретить беду грудью».

Эти думы не оставляли его ни на миг, пока он не ощутил, что не в силах больше думать ни о чем другом. «Ты более велик, чем любой другой человек, рожденный смертным, — и ты ничтожнее крохотной песчинки. Вокруг тебя вращается этот мир — и он же давит тебя. Твоя воля должна быть в нем законом — а ты сейчас не в силах даже вытянуть руки. Это месть небес, ибо они видят в тебе угрозу…»

И мир застила тьма — тьма, что черней темниц, прочнее камня, тяжелее оков, сильнее телесной боли. И он готов был навсегда отдаться этой тьме, раствориться в ней, затеряться и забыться навеки, но нечто держало его крепче стен и цепей. Крохотные искорки, блуждающие во мраке. Люди, что шли и гибли обок с ним. Женщина, ради которой он пришел сюда.

И тьма отступила. Она не собиралась уходить легко, не собиралась сдаваться. Зато он теперь знал, чем ее гнать.

Битва, которую он выдержал в тот час, могла бы сравниться с недавней бойней во дворце бекаба — но на сей раз он одержал победу. И лишь только враг, которого он много лет мнил другом и отражением себя самого, отступил, посрамленный, Тавир отыскал простой ответ на все свои вопросы.

«Я один виноват во всем…»

Он вел своих людей, одержимый местью. Он шел за Дихинь, думая о своих желаниях, а не о ее. Теперь его люди мертвы, не считая тех немногих, кому удалось уйти с Вазешем. А она… Она никогда не узнает, зачем он приходил на самом деле.

«Я пришел ради тебя и умру за тебя, — говорил он мысленно, стискивая онемевшими пальцами холодные прутья решетки. — Это лучше, чем умереть, захлебываясь в собственной злобе. Но ты ничего не узнаешь, никогда… Что сказал тебе этот мерзавец, когда увез тебя с Бекеля, — только ли правду? И что сделала с тобой эта правда? Быть может, теперь ты ненавидишь меня и считаешь врагом — как я счел тебя недавно. Быть может, теперь ты счастлива быть рабыней Ширбалаза — и возрадуешься, когда узнаешь о моей смерти».

В таких думах Тавир порой сожалел, что удержался на грани безумия. Но пока душа его терзалась болью, он был жив — и готовился к последнему своему бою. На побег он не надеялся: из такой темницы и с такими ранами не сбежать без помощи, пускай стражу можно перечесть по пальцам одной руки. Оставалось терпеть — и ждать неизбежного.

Тавир помнил слова Ширбалаза, сказанные в ту ночь, и не сомневался в своей участи, как и в изобретательности врага. Одно его удивляло: почему тянут, почему не казнят? А порой удивляло то, что он вообще еще может удивляться.

Он не знал, сколько прошло часов или дней, когда вновь различил на ступенях шаги. Привычная тишина неохотно уступала им, и Тавир понял: чего-то не хватает. Тяжелая от дум и боли голова не желала мыслить ясно, и он не сразу догадался, чего именно. Не хватало гулкого клацанья подкованных сапог.

Шаги были легкими, не похожими на мужские. Огонек светильника всколыхнул тьму, выхватил мягкий блеск шелка и золотых украшений, высокую грудь и стройный стан. Сердце Тавира затрепетало, дыхание замерло, и все тело обожгло горячим потом, несмотря на темничный холод. С пересохших губ, что не произнесли здесь, в темнице, ни единого слова, едва не сорвалось заветное имя, слаще горных ручьев Эмесса и черных вин Матумайна. Но не сорвалось, ибо из-под шелковой накидки мелькнули черные косы, перевитые жемчужными нитями.

Женщина была незнакома: светильник в ее руке бросал золотистые отблески на ее красивое лицо и роскошный наряд — судя по нему, она была наложницей из гарема Ширбалаза. Движения ее наполняло томное изящество, а летящие шаги и влажно блестящие глаза заставляли вспоминать о диких пустынных газелях. Полные темно-алые губы, словно созданные для телесной услады, были плотно сжаты.

Молча Тавир смотрел на нее, не зная, что думать. Она же подошла к двери его темницы и приникла к самой решетке, словно не страшилась ни холода, ни смрада. Светильник она держала так, чтобы свет падал на них обоих.

Тавир невольно зажмурился и поднял было руку к глазам, но она тут же упала под лязг цепей. Губы женщины дрогнули, и она заговорила, словно устала ждать, когда заговорит он сам.

— Я Дзинада, — произнесла она тем страстным грудным голосом, которым небо часто наделяет женщин, чтобы они легче сводили мужчин с ума и губили. У той, что давно мертва, был похожий голос.

Тавир молчал, по-прежнему не понимая, зачем эта женщина явилась сюда — и как явилась. Хотя это неудивительно: Арсаба — не дворец и не гарем, здесь легче ускользнуть от взора старух и евнухов или попросту подкупить их, как и стражу.

— Я видела тебя той ночью, — продолжила женщина. — Я была с бекабом, когда ты ворвался в его покои, и с тех пор думаю лишь о тебе. Много ли стоят все бекабы и султаны Матумайна рядом с таким воином, как ты, Гьярихан! Кто из мужчин мог бы совершить подобное?

«Да, проиграть бой, попасть в плен, подставить спину под плети, точно раб на весле, и теперь сидеть в цепях, скорчившись в вонючем каменном гробу, и ожидать казни», — подал голос недавно отступивший враг, когда-то бывший другом. Пока Тавир отражал этот удар и заодно вспоминал, что в самом деле видел тогда на постели бекаба черноволосую рабыню, Дзинада заговорила вновь.

— Тебе нет равных, — вторила она голосу друга-врага. — На всем побережье, во всем мире не нашлось бы мужчины, который посмел бы выйти один против сотни, который один зарубил бы десятки врагов! — Глаза ее сверкали почти кровожадным восторгом. — Чья сила, чья храбрость подобны твоей? Твой взор извергает пламя и пронзает сердца, твои руки несут смерть мужчинам и блаженство — женщинам. Ты прекрасен, Гьярихан…

При этих словах Тавир хрипло рассмеялся, не узнавая собственного голоса: воистину, назвать его прекрасным, особенно теперь, после кровавой битвы и темничного заключения, могла бы только глупая баба — впрочем, не без тайного умысла, как водится у них, женщин.

Дзинада подалась ближе, ухватилась тонкими пальцами за решетку, словно не боялась испортить свои длинные, крашеные, точно окровавленные, ногти.

— Не смейся! — порывисто выдохнула она. — Сердце мое разорвется, если ты умрешь. А жив ты до сих пор лишь потому, что Ширбалаз изобретает для тебя казнь, самую долгую, жестокую и мучительную. Но я не допущу, чтобы ты погиб. Я хочу спасти тебя, я помогу тебе выбраться… И мы убежим отсюда вместе!

Как ни сдерживал себя Тавир, слова женщины заставили его встрепенуться, невыносимая жажда жизни захлестнула его, разбивая в прах все думы, боль и гордость. Но стоило ей произнести: «Убежим вместе» — и его словно окатило ледяной водой.

— Вместе? — произнес он, голос по-прежнему не слушался и отдавался в ушах и в голове лязгом ржавых цепей. — Зачем ты мне?

— Зачем? — Она вытаращила глаза, открыла рот, словно изумилась до глубины души. — Как зачем?

Она развела руки, так, чтобы вырез платья сполз ниже, выгнула спину, томно повернула голову. Рука ее скользнула между прутьями решетки, отыскивая ладонь Тавира. Он резко отстранился, насколько позволяла крохотная темница.

— Ты…

«Ты не нужна мне», — едва не сказал он, удивляясь себе в который раз. Любой из его товарищей, окажись он на его месте, ухватился бы за эту девку руками и ногами: воспользоваться помощью, сбежать, а ее потом в море, если вправду не нужна. Тавир же подумал о другом: она из гарема Ширбалаза — значит, могла видеть или слышать…

— Ты смогла прийти сюда, минуя стражу, — сказал он. — Ты из гарема бекаба. Так скажи: не видела ли ты среди других рабынь белокурую женщину с острова Буле…

Тавир не договорил: Дзинада зашипела, точно разъяренная кошка, лицо ее исказилось дикой злобой.

— Так ты за ней приходил! — выкрикнула она, кривясь и потрясая кулаками, так, что чуть не выронила светильник.

Вихрем она сорвалась с места и бросилась вверх по каменной лестнице, едва не потеряв на бегу накидку; гулкое темничное эхо донесло злобное бормотание: «Изведу! Изведу!» Еще миг — и огонек светильника растаял во тьме, и вслед за ним — удушливо-сладкое благоухание, казавшееся Тавиру противнее, чем окружающий его смрад нечистот.

В отчаянии и бессильной ярости он откинулся к холодной сырой стене, позабыв о ранах, цепях и боли, и лишь безмолвно клял себя за то, что сказал лишнее. Даже тревога за судьбу Дихинь отступила, и тупым клином терзала голову мысль: «Будьте вы прокляты — весь ваш род лживых, подлых, алчных, дурных, похотливых баб!»

* * *

Узким, вытертым каменным переходом Ширбалаз летел со всех ног, словно влюбленный юноша — на первое свидание. Позабыв о врагах, изменах и заговорах, о пожарах и беспорядках, он летел, и душа его пела в предвкушении долгожданного блаженства.

Сегодня прекрасная Дихинь готовилась встретить его так, как подобает наложнице встречать повелителя.

О том, что постыдная тягость от насильника счастливо миновала ее, Ширбалаз узнал еще несколько дней назад. Сегодня же утром новый евнух, приставленный к Дихинь вместо Кетепа, Хайярлан, известил, что рабыня очистилась телом и готова принять господина. День показался бекабу долгим, словно тяжкая болезнь, — казалось, ему было легче ждать месяц, чем эти последние несколько часов. Но они истекли, и настал вечер, что сулил несказанную радость плоти и душе.

Ширбалаз едва кивнул на поклоны стражи и старух-служанок, что встретили его. Узкий каменный коридор, почти голый, не считая пестрой ковровой дорожки на полу, показался ему усыпанной цветами тропой в благоуханном саду. Хайярлана не было: видимо, он закончил свои дела, и Дихинь отослала его. Дрожащей от нетерпения рукой, не сдерживая сердечного трепета, Ширбалаз сам откинул завесу и отворил дверь.

Дихинь лежала на полу у самой кровати, цепляясь за нее скрюченными пальцами, словно она пыталась подползти и взобраться, но не смогла. С воплем Ширбалаз кинулся к ней, схватил, перевернул: лицо ее было бледно в зелень и блестело от холодного пота, шею и губы свело судорогой.

— Что? — прошептал он и, не дождавшись ответа, почти закричал: — Что с тобой?

— Яд, о повелитель… — выдохнула Дихинь, тяжело сглотнув. — Я чувствую…

Ширбалаз похолодел.

— Яд? — повторил он. — Откуда он мог взяться? Кто отравил тебя?

— Не знаю, мой господин… — Дихинь слабо качнула головой и указала на столик — рука тяжело упала обратно. — Там… Вода… Вкус показался мне странным… Я понимаю в лекарском деле, поэтому…

— Сюда! — закричал Ширбалаз во весь голос, пока укладывал Дихинь на постель. — Хайярлан! Лекаря, сейчас же!

Прибежали старухи и Хайярлан с подвешенным у пояса рожком из горлянки. При виде больной госпожи евнух сам побледнел и попятился, но Ширбалаз едва взглянул на него. Если он виновен, наказание не минует его. А пока важно другое.

Темнокожий лекарь Келих прибежал быстро. Пока он осматривал Дихинь, Ширбалаз не сводил с них взора, сжимая руки так, что перстни впились в кожу. Время вновь поползло, будто растянулось или вообще застыло, когда Келих наконец выпрямился.

— Да, о повелитель, это яд. По счастью, женщина приняла его немного, поэтому я ручаюсь за ее жизнь и здоровье.

Ширбалаз вновь посмотрел на лекаря, на бледную Дихинь, которая, собрав силы, улыбнулась и протянула к нему руку с проступившими на ней тонкими жилками.

— Она сказала, что ощутила нечто странное в воде…

— Где эта вода? Унесли?

Лекарь посмотрел на Дихинь, и та указала на столик: там, среди блюд с фруктами и прочими лакомствами стояли по обычаю два кувшина — с вином и водой. Келих взял последний, обмакнул в него палец и лизнул, брови его тотчас сдвинулись. Он вынул из своего мешка некую склянку, капнул из нее в кувшин — и вода вмиг окрасилась густым сине-зеленым.

— Женщина не ошиблась, о повелитель, — сурово сказал Келих. — Это правда яд, причем страшный: прими она чуть больше, ее бы не спас сам Всемогущий. Значит, ты говоришь, что почувствовала в воде что-то странное?

— Да, господин, — ответила Дихинь. — После купания мне очень захотелось пить, и я не сразу заметила этот вкус… Но как только заметила, не стала больше пить. Потом Хайярлан помог мне нарядиться, и я отослала его — напрасно. И тогда мне стало дурно, и я даже не смогла позвать на помощь…

Ширбалаз слушал, смотрел на ее лицо, все еще бледное, хотя уже без прежнего жуткого зеленоватого отлива, и молча скрежетал зубами, уверяя себя, что от гнева. На самом же деле его пронзила новая мысль, которая заставила его заледенеть, точно в подземелье.

«Яд предназначался мне! Отравитель знал, что я приду к ней сегодня… Но случилось так, что вместо меня пострадала она!» Следом на ум пришел изменник Рининах с его заговором и шпион Кетеп — один ли он здесь? Кто еще мог, желая его смерти, всыпать яд в кувшин рабыни?

«Сегодня же велю допросить его, — сказал себе Ширбалаз. — Если будет нужно, велю пытать, и тогда он откроет мне все, в том числе имена своих сообщников. А пока…»

— Ты ручаешься мне, Келих, что она выживет и будет способна зачать и родить? — спросил Ширбалаз.

— Да, мой повелитель, — поклонился лекарь. — Ни жизни ее, ни будущему деторождению ничто не грозит. Но слабость от яда пройдет нескоро, и придется подождать несколько дней, прежде чем она сможет разделить с тобой ложе. Сейчас тебе не будет от нее радости.

Эти слова заставили Ширбалаза помрачнеть. «О Всемогущий, будто все против нас — будто чья-то злая воля не подпускает меня к этой женщине! Отравитель и прежде знал, что я бываю у нее, — так отчего подсыпал яд именно сегодня, когда я готовился познать ее любовь? Сделай он это раньше, она бы уже поправилась — и от женского своего недуга, и от яда. И подарила бы мне ночь великого счастья — и, быть может, сына…»

В таких размышлениях Ширбалаз вновь поразился, какую удивительную женщину послал ему всемогущий Макутха. «Недавно она помогла найти и обличить измену, а сегодня спасла мне жизнь, приняв удар на себя». И впервые прозвучали в глубине души роковые слова: «Даже Сурана, весна моей юности, умолкшая песнь моего счастья, мать моего сына, не сделала для меня столько…»

Неспешно Ширбалаз подошел к постели и положил руку на голову Дихинь, она ответила благодарным взглядом.

— Ты должна скорее поправиться, — ласково произнес он. — И тогда мы обретем счастье. Сегодня же я велю принести тебе новые дары — золото и сапфиры, они пойдут к твоим глазам и волосам. Я жду тебя, моя красавица, моя душистая роза!

Ширбалаз коснулся губами ее волос и лба и долго не желал отстраняться. Когда же он отошел, вновь поручив Дихинь заботам лекаря, он подозвал знаком Хайярлана.

— Стереги ее, как собственную жизнь, — приказал Ширбалаз тем голосом, что заставлял слуг трепетать. — Не покидай комнаты, не оставляй ее одну ни на миг — пусть старухи приносят тебе все необходимое. Отведывай всю пищу, которую приготовят для нее, проверяй все, чем она пользуется. Если она умрет, ты умрешь тоже — на колу.

Хайярлан низко склонился, тщетно пряча страх, и поклялся Всемогущим и его дыханием, что глаз не спустит с рабыни. Ширбалаз коротко кивнул, вновь оглядел всех и вышел.

Теперь, когда опасность миновала, настала пора для беседы с Кетепом.

* * *

«Да проклянут вас всех небеса, да поразят вас молнии, да потопит море, да поглотит земля, да сожрут заживо псы, да уязвят змеи и скорпионы… Проклятье всем вероломным мужчинам — и ей, да почернеет ее лицо и вытекут глаза!»

А ведь последнее могло бы сбыться, сегодня же, с горечью думала Дзинада, скрежеща зубами и разбивая до крови кулаки о каменные стены. Теперь же все кончено — до соперницы больше не добраться. На миг она содрогнулась: ведь все могло выйти иначе, и жертвой яда мог пасть сам бекаб! И что было бы тогда?

«Поделом ему!» — ответила сама себе Дзинада и оскалилась. А потом упала на колени, и прижатые к лицу ладони не заглушили ее горьких рыданий.

Ей не осталось ничего, кроме бессильной злобы и проклятий. Ненависть сделалась ее миром, ее солнцем и воздухом, застила ей глаза и наполнила душу. И Ширбалаз, и Гьярихан равно заслуживали этой ненависти, проклятий небес и самых страшных кар — ибо они оба предпочли ей ту, белокурую.

Так пусть все трое встретят то, что заслужили, — смерть.