Джокер. Начало игры (джен)

Время тянулось медленно и тягуче, как мёд из опрокинутой банки, и Петунье временами казалось, что крошечные золотые стрелки на её часиках примёрзли к циферблату. Всё было серым, хотя постельное бельё в клинике Литтл Уингинга всегда отличалось ослепительной белизной, а нежно-кремовая краска на стеновых панелях ещё не успела потерять насыщенности оттенка после недавнего ремонта. Но миссис Дурсль всё ощущала именно так: мир был серым, время остановилось, её сын до сих пор не вышел из комы, и она не знает, как будет жить, если Дадли всё-таки… Нет, нельзя произносить этого слова даже мысленно! Этого не произойдёт! Вернон же ей обещал. И доктор Фирн тоже. И ведущий нейрохирург Детской больницы Грейт Ормонд Стрит, сэр Артур Эпплби. Да-да, её сына осматривал сам великий доктор Эпплби, о котором даже есть статья в «Британнике», в редакции от восемьдесят пятого года! О её сыне пишут в газетах, даже телевидение приезжало… Завтра Рождество. За выздоровление Дадли Дурсля вознесут молитвы в Соборе Святого Духа в Гилфорде, Соборе Святого Павла в Лондоне, а в городской церкви Литтл Уингинга уже сейчас идёт служба и продлится всю ночь — викарий Монморанси обещал после каждого положенного Рождественского обряда произносить специальное воззвание к Господу от имени всех жителей их городка. Никто не верит, что Дадли умрёт, никто! Ох, вот она и произнесла это страшное слово… Петунья судорожно всхлипнула и покрепче сжала безвольную руку сына — тёплую, слава богу, но такую слабенькую, такую… Дадли не сжал мамины пальцы в ответ и Петунья расплакалась уже по-настоящему. Слёзы текли и текли по её щекам, на которых уже саднило кожу от разъедающей солёной влаги, но тишину в палате нарушало только мерное попискивание приборов вокруг кровати Дадли — миссис Дурсль не собиралась рыдать громко, это всё же неприлично… Хотя какое это теперь имеет значение!

— Ну-ну, милая, — Петунья не услышала шагов позади себя, но сильные руки, сжавшие её плечи, и низкий голос не оставляли сомнений в личности вошедшего в палату Вернона. — Хватит плакать. Ступай поешь. Там внизу тебя ждёт Мардж. Прогуляйтесь с ней немного, она как раз захватила с собой Злыдня и Гуфа. Зайдите в кафе, у Джеймисонов можно с собаками.

— Ты уже позавтракал? — Петунья с трудом поднялась — от долгого неподвижного сидения у неё совсем затекли спина и ноги.

— Я уже и пообедал, и поужинал, милая. Уже вечер. Ты сидишь тут с рассвета и до сих пор ничего не поела. Так нельзя, Петти. Ты так сляжешь тут рядом с нашим Дадли, и что прикажешь мне делать? Охранять сразу двоих и кормить вас с ложечки? Ну уж нет, на такое развлечение я не подписывался, у меня же работа и расширение фирмы, мне просто некогда за вами тут бегать! Ишь, чего придумали!

То, что Вернон шутит, пусть и в собственной грубоватой и неуклюжей манере, высушило слёзы Петуньи быстрее, чем сразу сотня носовых платков. Ну вот же, её муж улыбается, у Дадли нормальный цвет лица и он ни капли не похож на умирающего! И у стен такой приятный цвет некрепкого кофе с молоком, а вовсе не угольно-серый, как ей показалось. И за окном… ах, и правда! За окном уже не бледный зимний день, а густо-синий декабрьский вечер, светят фонари, и кружится такой лёгкий снежок. Красиво. Петунья поцеловала Вернона в щёку, проследила, как он устраивается на неудобном больничном стуле рядом с кроватью Дадли и берёт его за руку, и приложила руку к животу — на самом деле ужасно хочется есть, как же она так, совсем потеряла счёт времени! Пальто Петунья застёгивала уже на ходу — спускаясь вниз по лестнице в больничный холл. За дверями клиники слышался жизнерадостный собачий лай и гудящий, низкий, как у Вернона, голос Марджори Дурсль. Петунья вышла на крыльцо и запрокинула голову вверх — снежинки роились над притихшей землёй трудолюбивыми зимними пчёлами, забирая из воздуха пыль, заглушая звуки и утихомиривая людские печали сладкой морозной свежестью.

* * *

Пока миссис Петунья Дурсль и мисс Марджори Дурсль неторопливо бредут по заснеженным улицам Литтл Уингинга по направлению к «Семейным обедам от Джеймисонов» (на их счастье, улицы пустынны и некому приставать к и без того измученным женщинам с досужими разговорами и напускным сочувствием), мы с вами, достопочтенные незримые наблюдатели, совершим скачок во времени — вернёмся в день трагедии на катке. Ведь должны мы узнать, как так вышло, что о Дадли Дурсле, ничем не примечательном десятилетнем мальчике из крохотного Литтл Уингинга, узнали такие важные особы как Его Высокопреосвященство архиепископ Кентерберийский и кавалер Ордена Британской империи, рыцарь-бакалавр сэр Артур Эпплби!

Всё дело в том, что миссис Макэвой, милая и приветливая пожилая дама, проживающая по адресу Георгиновая улица, восемь, умудрилась жестоко простудиться в середине декабря. А поскольку у этой почтенной леди не было других родственников, кроме внука Дугласа, именно ему и пришлось досрочно закрывать сессию и мчаться на всех парах в Литтл Уингинг. Ведь мнительная, как все пожилые люди, миссис Макэвой столь трагично описала своё состояние в телефонном разговоре, что Дуглас был совершенно уверен в скорой кончине любимой бабушки! К счастью, тревога оказалась ложной — встретив «обожаемого Дуги», миссис Макэвой передумала скоропостижно отправляться на тот свет и благополучно пошла на поправку. Однако быстренько уехать и влиться обратно в развесёлые предпраздничные будни студенческой братии, со всеми их вечеринками, мимолётными романами и прочими чудесами буйной молодости Дугласу Макэвою не удалось. Бабушка ни в какую не хотела оставаться одна, пока не окрепнет окончательно после болезни, и уговорила-таки внука погостить у неё до Дня Подарков — намекая на некий большой сюрприз, который подготовила специально для своего Дуги.

Дуглас Макэвой, будущий социолог и политолог, в этом году взял дополнительный магистерский курс в области медиа, коммуникаций и журналистики, разумно предположив, что социолог без умения работать со СМИ — это всё равно что маляр, размазывающий краску руками, а не специальным валиком. Университет Суррея славился своими программами такого рода, там давались основательные базовые знания и навыки, и Дуглас уже мог считать себя неплохо подкованным журналистом-новичком. Вот только напечатает пару-тройку статей в каком-нибудь солидном издании… что-то по современным социологическим тенденциям или обширный политический обзор с экскурсами в историю как древнюю, так и новейшую. И всё, он уже не просто студент, а уважаемый профи! Черновики статей Дуглас привёз с собой и намеревался поработать над ними, раз уж придётся сидеть в провинции все праздники. Но бабушка у него одна! И вообще они одни друг у друга на всём белом свете — так что жаловаться Дуглас не стал, так, слегка поныл, когда созвонился с друзьями, чтобы отменить своё присутствие на запланированных вечеринках. И принялся наслаждаться тихой провинциальной жизнью: поднимался ближе к обеду, отъедался бабушкиной стряпнёй, благо, выздоровевшая и словно помолодевшая миссис Макэвой спешила напечь для внука пирогов, наготовить мясных рулетов и сладких пудингов с запасом, будто компенсируя все те годы, что внук провёл вдали от неё, навещая лишь на несколько дней в каникулы. Затем Дуглас отправлялся на долгие неторопливые прогулки, во время которых заходил во все местные магазинчики, лавки, кафе и пабы. Его умиляла незатейливая и неспешная жизнь в Литтл Уингинге: здесь будто бы задержалась погостить середина текущего столетия, а то и его начало — и вся эта бурная река развивающихся технологий, кипящих политических разногласий, блестящей светской жизни и бунтующей поп-культуры просто огибала маленький городок со всех сторон и неслась дальше. А этот островок спокойствия продолжал себе жить по-прежнему — чопорный, немного закоснелый, свято блюдущий внешние приличия и ни капли не желающий что-либо менять в установившемся в незапамятные времена порядке вещей. Дуглас полагал, что его наблюдения за жителями провинции когда-нибудь станут частью задуманной им большой книги про современное общество Соединённого Королевства — и поэтому с удовольствием вступал в беседы, знакомился с местным бомондом, выслушивал сплетни целыми охапками, а по вечерам всё это записывал. Иногда собственные записи напоминали Дугласу Макэвою сборник анекдотов, притч и городских легенд, и тогда он думал, что напишет, наверное, роман, а не фундаментальный научный труд — а что, ему и это по силам! И станет тогда не просто знаменитым учёным, а ещё и писателем-классиком!

Как мы видим, Дугласу Макэвою было не чуждо тщеславие, а ещё он и в самом деле очень хорошо овладел навыком писать живые, привлекающие внимание читателей тексты — это было одним из требований магистерского курса, как и то, что его участники становились внештатными корреспондентами «Суррей Адвертайзер», печатного издания со славной историей и внушительным числом подписчиков. В день Трагедии на Катке (именно так впоследствии стали называть в Литтл Уингинге эту печальную дату) Дуглас Макэвой выбрался на свою традиционную прогулку чуть раньше обычного — и оказался в самой гуще событий, ведь дом его бабушки располагался неподалёку как от полицейского участка, так и от городской больницы.

Надо отдать должное мистеру Макэвою: в отличие от многих своих собратьев по перу, он не лез ко всем окружающим с настырными и зачастую неделикатными расспросами, вовсе нет! Дуглас по натуре был довольно отзывчивым и вежливым, потому он сразу предложил свои услуги добровольным волонтёрам, каковыми заделались мисс Анджела Джеймисон, чей грог, как вы помните, в то утро удался особенно вкусным и легко пьющимся, и ещё миссис Розали Атвуд, владелица соседствовавшей с заведением мисс Джеймисон торговой палатки, а также мистер Аарон Бишоп, утешавший всё ещё горько плакавшую Джулию Митчелл. Дуглас принялся помогать этим добрым леди и джентльмену успокаивать взбудораженных друзей Дадли Дурсля, подливать им горячий чай и сочувственно выслушивать рассказы расстроенных детей — пусть они и говорили, в основном, одно и то же. Но что, как не проговаривание вслух самых ужасающих вещей и подробностей произошедшего делает эти самые вещи и события уже не такими пугающими? Вы же согласны, благородные и разумные мои спутники? Думаю, тут и спорить не о чем — и Дуглас невольно сыграл роль этакого экстремального психолога, который помог детям справиться с первоначальным шоком и немного прийти в себя.

Дуглас побывал и рядом с полицейским участком, даже зашёл внутрь: никто и не подумал его прогонять, за прошедшие дни он успел примелькаться в городке и воспринимался практически своим. Пресс-релиз, зачитанный помощником шерифа Перкинсом, Дуглас записал дословно (его записи в блокноте вызвали бы улыбку узнавания у Энни Ковентри, ведь Дуглас Макэвой тоже владел стенографией, как и эта умная маленькая мисс). А потом Дуглас курсировал по улицам, прислушиваясь к разговорам высыпавших наружу из своих домов жителей Литтл Уингинга, и вместе с целой толпой сочувствующих ждал вердикта врачей у городской больницы. Услышанное от вышедшего на крыльцо клиники доктора Фирна заставило людей горестно ахнуть, кое-кто даже не сдержал слёз. Дуглас Макэвой, переполненный впечатлениями, вернулся домой под вечер и до самого утра не смог заснуть, перечитывая свои записи и вспоминая всё увиденное и услышанное. Итогом бессонной ночи стала статья-эссе на тему разыгравшейся трагедии, которую Дуглас, немного посомневавшись, всё-таки решился отправить главному редактору «Суррей Адвертайзер». Тема, конечно, совсем не праздничная, и вряд ли господин редактор сочтёт этот опус уместным для предрождественских выпусков газеты, но всё же… Ведь Дуглас Макэвой написал не только и не столько про само происшествие — центральное место в его статье занимала фигура мальчика, не побоявшегося вступить в изначально неравную схватку и в итоге спасшем собственного противника. И ещё жители Литтл Уингинга, близко к сердцу принявшие трагедию с ребёнком: вся та забота, которой окружили испуганных детей, толпа возле больницы, всеобщее порицание хулиганов, из-за которого тех пришлось даже запереть в камере, чтобы горожане не устроили суд Линча… Ныне много говорилось об очерствении людей, о потере ими сочувствия к ближнему, это было любимой темой дебатов на совместных семинарах будущих социологов, педагогов, журналистов и врачей — и Дуглас тоже полагал, что его современникам явно недостаёт открытости и душевного тепла. Но происшествие в Литтл Уингинге показало, что не всё ещё потеряно: люди не разучились сопереживать чужой беде и разделять чужие чаяния. Так может, хоть после Рождества и Нового Года статья Дугласа Макэвоя будет признана актуальной и пойдёт в печать? Как знать. Так или иначе, статья была отправлена, а поскольку Королевская Почтовая Служба работает без устали даже в предпраздничные дни, через довольно короткое время увесистый пакет на имя главного редактора «Суррей Адвертайзер» оказался в лотке для входящей корреспонденции.

Надо сказать, в том, что «Трагедия на Катке» получила такое широкое освещение в СМИ, сыграло роль несколько факторов, как по волшебству сошедшихся воедино именно в этой точке времени и пространства. О, прозвучало слово «волшебство»? Может быть, дело как раз в магии — ведь Дадли Дурсль всё ещё оставался немного Гарри Поттером, маленьким волшебником из древнего и славного волшебного рода? Смею вас уверить, магия тут была совершенно ни при чём. Просто сложилось так, как сложилось — сродни тому, как не зависящие друг от друга факторы запустили событийную цепочку, закончившуюся комой Дадли Дурсля.

Главным редактором «Суррей Адвертайзер» на тот момент был мистер Адриан Делакруа, настоящий профессионал своего дела, способный почуять сенсацию за пять минут до её рождения на свет. Мистер Делакруа сразу понял, что в статье внештатника Дугласа Макэвоя таится то самое бобовое зерно, которое позволит «Суррей Адвертайзер» подняться в самое небо и подвинуть живущих там великанов, типа «Таймс», «Гардиан» и «Дейли Телеграф». А также «Сан» и «Дейли Миррор», как раз специализирующихся на сенсациях. И в Литтл Уингинг отправились уже настоящие журналисты — мисс Элен Спот, выпускающая свои злободневные очерки под говорящим псевдонимом «Оса» и её напарник, мистер Альфред Вюрбратте, штатный фотограф, умудрившийся как-то подловить секретаря самой госпожи премьер-министра ковырявшимся в носу! Та фотография стала только внутриредакционной сенсацией — публиковать её Делакруа не разрешил, ведь на заднем плане виднелась сама госпожа премьер! Но зарплату Вюрбратте подняли вдвое. Вот такие акулы пера и прибыли в тихий Литтл Уингинг за пять дней до Рождества.

Мисс Элен «Оса» Спот с самого детства славилась тем, что там, где появлялась она — заканчивались спокойствие, тишина, порядок, и воцарялись вначале полный хаос, а затем происходили маленькие локальные армагеддоны. Хорошенькую, как ангелочек, девочку, выросшую в такую же милую девушку, боялись как огня в детском саду, школе, университете — причём боялись взрослые, а вот сверстники, те, что посмелее, становились с ней плечом к плечу, и, надо сказать, проигрывали крайне редко. Мисс Спот почти всегда везло, кто-то сказал бы — дьявольски, сама же она предпочитала думать, что у неё просто не один ангел-хранитель, как у обычного человека, а, по крайней мере, парочка. Она возвращалась из зон боевых действий с горячим материалом и без единой царапины, брала интервью у маньяков-убийц и поймавших их полицейских, на бегу выспрашивала у пожарных подробности возгорания — и тут же давала команду Альфреду фотографировать себя на фоне языков пламени. Рисковая и фартовая девушка, одним словом — если оставить на минутку благообразный стиль нашего повествования и позволить себе чуточку ярко звучащего сленга.

Мисс Спот повторила маршрут Дугласа Макэвоя — только уже в ином качестве, не как дружелюбный парень-студент, внук одной из самых уважаемых старожилок Литтл Уингинга, а как настоящая оса. Она бесцеремонно врывалась в пабы, кафе и магазины, привлекая всеобщее внимание смелыми для провинции нарядами и прекрасным, как у фарфоровой куклы, личиком — и жалила окружающих неожиданными вопросами, заставляя собеседников сначала корчиться от порции впрыснутого яда, а потом яростно отбиваться, в пылу сражения выбалтывая даже то, о чём многие предпочли бы умолчать. Так мисс Спот раскопала всю историю о чемпионстве Дадли Дурсля и устроенному его матери бойкоту от членов Женского Клуба Садоводов. Заставила прилюдно расплакаться миссис Полкисс, небрежно спросив её: «Теперь вы рады, дорогая, что этот несносный обидчик вашего сына Пирса оказался одной ногой в могиле?» Похвалила необычных котов миссис Фигг и выслушала от почтенной леди пространную лекцию на тему того, какие это умные животные. И чуть не довела миссис Фигг до удара, посетовав, что злостный хулиган Дадли Дурсль скоро окочурится, так и не извинившись перед «такими чудесными котиками». В общем, к закату этого дня, пока мисс Спот перетряхивала грязное бельё жителей Литтл Уингинга, а мистер Вюрбратте ослеплял их своей мощной фотовспышкой, в пабе Джоэла Филпса уже собралась целая толпа разъярённых мужей обиженных леди, пышущих гневом патрульных полицейских, которых мисс Спот упрекнула в медлительности — ведь они прибыли на каток, когда трагедия уже свершилась, и прочих так или иначе ужаленных «Осой» горожан. Неизвестно, решились бы разогретые портером мужчины (и затесавшиеся среди них несколько женщин) учинить расправу над наглой залётной пигалицей, ткнувшей их носом в их же собственные недостатки, но, к своему счастью, журналисты не собирались ночевать в Литтл Уингинге — да и, к слову сказать, гостиницы для приезжих в городке не имелось. В девять вечера за мисс Спот и мистером Вюрбратте прибыло вызванное из Гилфорда такси и увезло их прямиком к солидному офису редакции «Суррей Адвертайзер».

Наутро первым, что бросилось в глаза каждому подписчику этого достойного печатного издания, была та самая фотография семьи Дурслей, которая в прошлый день рождения Дадли украсила собой третью страницу газеты «Литтл Уингинг Таймс». Образ улыбавшегося с фото симпатичного светловолосого мальчика никак не вязался с той мрачной картиной, что мастерски изобразила в передовице мисс Оса — она побывала и в городской больнице, где своими глазами увидела неподвижно лежавшего Дадли, окружившие его кровать приборы жизнеобеспечения и застывшую, подобно статуе, миссис Петунью Дурсль, державшую сына за руку. Мисс Спот умело сгустила краски, придав лёгким теням под глазами впавшего в кому ребёнка глубину и насыщенность провалов в адскую бездну — чёрных, как смоль, и бездонных. Не одна материнская душа в это утро затрепетала от ужаса и сочувствия к миссис Дурсль — ведь такое могло произойти с любым ребёнком! Мисс Оса ловко сместила нужные акценты и в только ей подвластном порядке расставила ударения: по её статье выходило, что Дадли Дурсль не иначе как реинкарнация самого Спасителя, правда, пока маленькая и не очень праведная, но сам факт! Ведь, цитируя мисс Спот «этот бесстрашный малыш сумел не только моментально простить своего обидчика, но и спасти его от неминуемой гибели. Ценой собственной жизни, вы только вдумайтесь в это! Скажите честно, положа руку на сердце — многие бы из нас решились на подобное? А ведь мы — взрослые, зачастую очень сильные, ловкие и тренированные, не правда ли? Но готовы ли мы, даже те из нас, кого обязывает профессиональный долг — способны мы на такое самопожертвование? В эти дни, в канун Рождества, сам Господь, вдохновивший юного Дадли Дурсля на мужественный поступок, не побоюсь этого слова — настоящий подвиг — смотрит на нас с небес и вопрошает безмолвными устами бедняжки Дадли — готовы ли мы отдать жизнь за абсолютно чужого человека? Готовы ли отдать всё, простить и отдать, как некогда сделал Он Сам? Вдумайтесь в это, мои дорогие современники. Вдумайтесь и ответьте честно хотя бы самим себе…»

Резонанс от статьи мисс Спот в разы превзошёл самые смелые ожидания мистера Адриана Делакруа. На фоне постоянно публикуемых депрессивных материалов о падении нравов и бездушности подрастающего поколения, история «Мальчика-Который-Простил» вспыхнула подобно новогоднему салюту над Биг-Беном. Сотни людей весь день обрывали телефоны редакции, требуя немедленно сообщить им точный адрес семьи Дурслей, чтобы отправить им письма со словами поддержки, одобрения и восхищения, а ещё перевести деньги на лечение их героического сына. Некоторые, особенно агрессивно настроенные граждане требовали ещё и назвать имена обидчиков Дадли, чтобы устроить им хорошенькую трёпку — к счастью, мисс Спот в своей статье не называла конкретных имён, а то многодетной семье Кримсонов пришлось бы в срочном порядке эмигрировать куда-нибудь в Уругвай, (чтобы уж точно не нашли). Впрочем, к весне Кримсоны и в самом деле уехали из Литтл Уингинга в неизвестном направлении, выставив свой обветшалый дом на продажу — но это дело ещё нескорого будущего, а пока по всему Суррею бушевала информационная буря, способная дать фору самым мощным метелям, когда-либо обрушивавшимся на Британские Острова.

Право на перепечатку статьи со ссылкой на источник первыми купили «Сан» и «Дейли Миррор». Затем с главным редактором мистером Делакруа связались из «Дейли Телеграф» и, наконец, последними дали о себе знать «Таймс», «Гардиан» и «Королевский медицинский вестник», издание с тиражом не столь значительным, как вышеупомянутые газеты, но пользующееся огромным уважением среди профессиональных медиков. На банковский счёт больницы Литтл Уингинга поступило столько именных и анонимных пожертвований, что главный врач клиники, мистер Портланд, свято соблюдавший правило «не больше тридцати капель кагора в день» вот уже на протяжении тридцати лет, выпил целый бокал коньяка за обедом — который (обед, конечно же, а не коньяк!) разделил с доктором Фирном, доктором Матьюсом и главной операционной медсестрой миссис Фласс. Ведь теперь больница Литтл Уингинга могла позволить себе закупить самое новейшее оборудование — и в том числе более мощный томограф, нежели тот старенький, что уже дышал на ладан в кабинете диагностики. А значит, доктора смогут провести более тщательное и результативное обследование Дадли Дурсля, и, возможно, установить причину, по которой мальчик до сих пор находится в коме! Просто замечательно! За это действительно стоит выпить!

Новейший томограф и ещё массу всякого другого дорогостоящего оборудования не пришлось закупать на пожертвования неравнодушных граждан и целых организаций (Дадли сочувствовали и «Ассоциация британских педагогов», и «Королевское историческое общество», и автомобильный концерн «Ягуар Карс Лимитед», вы только представьте!) За два дня до Рождества в Литтл Уингинг прибыла целая колонна машин — грузовые фуры, предназначенные для перевозки особо хрупких приборов и агрегатов, и сопровождавшая их вереница машин представительского класса, доставившая в маленький пригород Гилфорда настоящее созвездие ведущих докторов-нейрохирургов страны во главе с сэром Артуром Эпплби. За медиками из специального фургона высыпали деловитые люди с переносными прожекторами, камерами, стойками — этот беспрецедентный случай консультации знаменитостями обычного провинциального мальчика собирались заснять на плёнку и пустить ролик в вечерних новостях.

Высокий консилиум подтвердил все выкладки докторов клиники Литтл Уингинга в отношении текущего состояния и прогнозов на выздоровление Дадли Дурсля. Обследование мальчика на новёхоньком, со всем тщанием подключенном и проверенном оборудовании с убедительной ясностью дало понять, что жизнь Дадли вне опасности, мозговая деятельность хоть и сильно замедлена, тем не менее имеется и происходит без отклонений от стандартов, но когда он выйдет из комы — пока сказать нельзя. Собравшимся на больничном дворе горожанам, вышедший из больницы сэр Эпплби повторил то же самое, что только что сказал родителям и тёте Дадли Дурсля: «Не теряйте надежды. Всё будет хорошо. Повторной операции не требуется, и нет нужды в переводе пациента в Грейт Ормонд Стрит, но мы наготове и примем Дадли в любой момент. А пока… наберёмся терпения. Чудеса случаются, особенно под Рождество. Так что будем ждать и надеяться». С этими словами сэр Эпплби, сопровождавшие его доктора и телевизионщики расселись по машинам и уехали обратно в Лондон. Горожане, посудачив ещё немного, разошлись по домам. А для Петуньи, Вернона и Марджори Дурслей, время, вроде бы встрепенувшееся от приезда таких знаменитых врачей, снова замедлилось и загустело, как капающий из опрокинутой банки уже слегка засахарившийся мёд.

* * *

В Сочельник палата Дадли Дурсля напоминала одновременно магазин игрушек, кондитерскую и книжный развал. И ещё немного цветочную лавку — всё-таки зимой живые цветы были дорогим удовольствием, и немногие смогли их купить в подарок Дадли. Семья Маллиганов имела возможность скупить хоть весь ассортимент «Райского сада» мистера Доэрти, но ограничилась лишь большой корзиной свежих, едва распустившихся роз — белых, бордовых и нежно-жёлтых. Когда Стелла Маллиган внесла эту корзину в больничную палату, чудесный аромат заполнил всё помещение, вытеснив запахи лекарств и незримую ауру тщательно скрываемого отчаяния. Будто на минутку вернулось прошлое лето — наполненное нешуточными волнениями, но такое прекрасное из-за воссоединения маленькой семьи Дурслей и снизошедшей к ним удачи. Миссис Дурсль, вдохнув запах роз, неожиданно для себя горько расплакалась — и маленькая Стелла, в общем-то, довольно настороженно относившаяся к чужим людям, кинулась её обнимать, уронив корзину с цветами на пол. Так они и плакали, обнявшись — мама Дадли и девочка, которой очень нравился младший Дурсль, но Стелла пока не отдавала себе в этом полного отчёта, ведь ей только недавно исполнилось десять лет. Они плакали и обнимали друг друга, делясь живым теплом, и обеим становилось чуточку легче, немного отступал страх, и зарождалась робкая надежда. Взрослая женщина и маленькая девочка — в этот миг они были настолько близки, насколько это только возможно для совершенно незнакомых людей, и миссис Дурсль мимолётно подумала, что, наверное, будет не очень переживать, если её сыночек станет встречаться с такой милой девочкой. Даже если она потом разобьёт ему сердце.

Минута открытости прошла, и всех присутствующих охватила неловкость — которую очень кстати разбавил своим приходом доктор Фирн. Он строго оглядел больничную палату и не терпящим возражения тоном приказал унести все лишние предметы, особенно цветы. Потому что слишком густой цветочный аромат может затруднить дыхание больного — а Дадли и так приходится нелегко. Мистер Маллиган предложил мистеру Дурслю свою посильную помощь — и Вернон с благодарностью её принял. Ведь с самого утра в больницу к Дадли тянулась вереница посетителей, и никто не пришёл с пустыми руками. Школьные приятели Дадли, знавшие его лучше остальных, подарили Большому Дэ целую гору книг — в красивых ярких переплётах, с прекрасными иллюстрациями. Мартин Юнге, шмыгая носом и потряхивая безвольную руку Дадли, попросил друга скорее проснуться и обязательно прочитать «вот эту книженцию про пиратов, там про Чёрную Бороду, он, знаешь, какой крутой был? Тебе понравится, Большой Дэ!» А Грегори Перкинс притащил не одну книгу, а целую стопку — и это был настоящий «венгерский салат» из детективов, приключений и комиксов. Сам Грегори вряд ли бы дотащил такую тяжесть в одиночку, но заместитель шерифа мистер Юджин Перкинс и его жена Клара пришли вместе с сыном — в очередной раз обменяться рукопожатиями и объятиями с семьёй Дурслей, и пообещать помолиться за Дадли на вечерней службе. Вообще, все, кто навестил Дадли в Сочельник, обещали молиться за него — ведь ничего другого люди не могли сделать, как это ни печально осознавать. Особенно горячо заверяла в своём стремлении хоть всю ночь простоять на коленях в церкви миссис Митчелл, а её дочь Джулия просто молча плакала, не сводя глаз с неподвижно лежавшего Дадли. Петунья не сердилась на Джулию — да и за что бы? — но всё же вздохнула с облегчением, когда Митчеллы ушли.

Мистер Джоэл Филпс пожаловал как раз в тот момент, когда мистер Дурсль и мистер Маллиган загружали последние коробки с подарками в машину мистера Дурсля. Автомобиль был забит под самую крышу, пришлось отдать под книги и игрушки даже салон, ведь в багажнике уже не было места — и свободным в салоне осталось только водительское место. Мистер Филпс присвистнул и, усмехнувшись, вручил мистеру Дурслю конверт — свой подарок, умилительно крохотный на фоне всего остального разнообразия, но не менее весомый и приятный. В конверте лежали документы, удостоверяющие, что миссис Петунья Дурсль отныне является полноправным партнёром мистера Джоэла Филпса в его бизнесе, а также имеет право на пожизненную аренду, пользование и упоминание в завещании здания кофейни-кондитерской «Цветочный домик». Это был поистине королевский подарок, и Вернон удивился, почему мистер Филпс отдал конверт ему, а не Петунье лично. На что мистер Филпс часто-часто заморгал и махнул рукой, якобы случайно проведя ладонью по щеке. «Поднимусь сейчас, увижу вашего мальчишку и Петунью… какая она вся потерянная… и сам там же прилягу… Не могу я, Вернон, понимаешь? Я в ярости, что нельзя пойти и просто прибить этого идиота Кримсона, из последних сил держусь — потому как, ну что это даст, да? Всё равно Дадли не очнётся, даже если убить недоумка, который его… из-за которого он… эх! Вы просто мне уже не чужие, Вернон. Петунья вообще как дочка, а Дадли — как внук, которого у меня пока нету. Понимаешь, да? Так что сам отдай. И обними их от меня. А я пойду. Счастливого Рождества, Вернон, Крис. Бывайте» И с этими словами мистер Джоэл Филпс покинул больничный двор, то и дело смахивая с морщинистого лица невесть откуда берущиеся мокрые снежинки… а ведь никакого снегопада не было и в помине. С ясного неба ласково улыбалось чисто умытое солнце, и в целом Сочельник получился на диво ярким и безоблачным — для природы и огромного количества людей в мире, которые знать не знали ни про Дадли, ни про его семью, ни про Литтл Уингинг, и даже — только представьте себе! — смутно представляли себе, где именно располагается Великобритания! Тем не менее, мистер Джоэл всю дорогу до своего бара безуспешно боролся с облеплявшим его лицо мокрым снегом, и только войдя в тёплый шумный зал, смог наконец-то избавиться от скопившейся под глазами влаги.

Информационная буря, пронесшаяся по всей Британии стараниями мистера Дугласа Макэвоя, мисс Элен «Осы» Спот и мистера Альфреда Вюрбратте, немного стихла — как и положено любой уважающей себя буре. Ведь ни одно стихийное явление, будь оно природным или антропогенным, не может длиться вечно с неутихающей силой. Правда, это не относится к песчаным бурям на Марсе и плазменным протуберанцам на Солнце… но что-то уж меня слишком занесло не в ту степь, аж за пределы земной атмосферы! Вернёмся обратно! Так вот, в газетах в Сочельник не вышло новых статей и заметок про Дадли Дурсля, новостной ролик про установку нового томографа в Литтл Уингинге больше не повторяли по телевидению, и про «Мальчика-Который-Простил» не то чтобы все забыли — просто новость успела поблёкнуть и потерять остроту, ведь, по словам мистера Адриана Делакруа «сенсация — это бабочка-однодневка, на следующее утро от неё в лучшем случае остаются оборванные крылышки, на которых уже не взлететь».

Семье Дурслей от того, что про них больше не говорят в гостиных и пабах по всей стране, было ни жарко ни холодно. Вернон отвёз домой подарки для сына, сгрузил их как попало на диван и прямо на пол в гостиной, и вернулся обратно в больницу. Марджори Дурсль, за пару фунтов нанявшая одного из соседских ребятишек для присмотра за своими питомцами, не покидала палату Дадли с самого утра — так и сидели вдвоём с Петуньей, тихонько переговариваясь о всяких мелочах и временами застывая в молчании. День катился неспешный и величественный — как огромный снежный ком с горы, собрая на себя всё новые и новые пласты снега, чтобы под вечер стать величиной с ту самую гору. Колокольный перезвон возвещал о начале и окончании положенных в Сочельник служб — и Петунья каждый раз с надеждой вглядывалась в лицо сына. Вдруг всё-таки случится… чудо? Ну ведь должны в этом мире совершаться не только злые чудеса, вроде горящей мебели и летающих ножей! Должны же, правда?

В больнице Литтл Уингинга к праздникам почти не осталось пациентов — только Дадли Дурсль и ещё два джентльмена весьма почтенного возраста. Мистер Кук и мистер Роббинс были не то чтобы сильно больны — просто они были очень старыми и совершенно одинокими. И миленькая медсестра Фанни Апштейн — очень соответствующая своему солнечному имени — упросила доктора Терри «оставить старичков на праздники, пусть хоть недельку пообщаются с живыми людьми и поедят праздничного пудинга, ну пожалуйста!» Доктор Терри, дама строгая, но в душе крайне добрая, пошла навстречу просьбам единственной медсестры в своём отделении (увеличивать штат не позволял крайне ограниченный бюджет больницы, но теперь, после стольких пожертвований, может, ситуация изменится, и у Фанни, наконец-то, появится напарница?..)

И так получилось, что про мистера Кука и мистера Роббинса вспомнила их давняя подруга — миссис Макэвой. Было уже достаточно поздно, когда миссис Макэвой в сопровождении внука Дугласа, тащившего большую сумку с угощениями к рождественскому столу, постучалась в запертые двери клиники. Ночной сторож их впустил — а почему бы и нет? Праздник же! К тому же, хороший кус фаршированного гуся и целый мясной пирог, в качестве извинения за беспокойство от миссис Макэвой, сделали сторожа мистера Андерсона совершенно благодушным и преисполненным снисхождения к мелким нарушениям больничного режима. В гостях у пожилых джентльменов миссис Макэвой задержалась надолго — здоровье редко позволяло им совершать длительные прогулки, чтобы навестить друг друга, а жили все трое, к несчастью, на противоположных концах городка. Разговорам не было видно конца — и немудрено, что Дуглас очень скоро заскучал в этом стариковском царстве. Ведь он не знал никого из людей, про которых с упоением сплетничали бабушка и её приятели — а что, слухами земля полнится, даже если живёшь уединённо, а ехидство с годами только оттачивается, как зубы у бобра! И Дуглас, затосковав окончательно, решил прогуляться по тихим, тёмным, таинственным и немного пугающим коридорам больницы — здание было довольно старым и уже накопило в своих стенах немало печальных историй, а это всегда придаёт старым постройкам необычайно привлекательное мрачноватое очарование.

За дверями хирургического отделения горел неяркий свет, слышались голоса — там не спали, ожидая наступления Рождества, дежуривший сегодня доктор Фирн, медсестра миссис Фласс и семья Дурслей в полном составе, исключая собак мисс Дурсль (четвероногим даже в праздники вход в больницу был строго воспрещён). Дуглас не стал беспокоить и без того предельно взвинченных и наверняка смертельно уставших людей — по слухам, миссис Дурсль почти не ест и не спит, всё время проводя у кровати сына. Только незваных гостей им сейчас не хватало — рассудил мысленно Дуглас и уже двинулся в обратный путь, в терапевтическое отделение, как произошло нечто из ряда вон выходящее, заставившее Дугласа Макэвоя сбиться с намеченного маршрута и снова оказаться в самой гуще событий.

* * *

Когда впоследствии участники невероятных событий, произошедших в рождественскую ночь в больнице Литтл Уингинга, сравнивали свои воспоминания и впечатления, картина выходила несколько противоречивой — ведь наблюдатели располагались в разных локациях на момент свершения Чуда. Но тем не менее, для всех, кто был в этот момент в клинике, началось всё одинаково — с грохота, внезапной темноты и возвращения света.

Грохот, сопровождавший мучительное, похожее на судорогу сотрясение всего немаленького здания больницы, был оглушительным. Дуглас упал на пол, зажав уши и вытаращив глаза — ему показалось, что началось землетрясение или на больницу упала бомба. В терапевтическом отделении рухнули на свои кровати мистер Кук и мистер Роббинс — точно так же, как молодой Макэвой, зажимая уши, а миссис Макэвой скорчилась на стуле, схватившись за сердце. Медсестра Фанни, выбежавшая из сестринской, уронила на пол лоток с таблетками, которые следовало принять её подопечным старичкам на ночь — и сама упала следом за раскатившимися таблетками.

Мистер Андерсон подавился куском мясного пирога, который только что отправил в рот, и судорожно закашлялся, ухватившись руками за стол. Он держался крепко и потому не упал на пол, но тряхануло его знатно — и перемешанное с мясом тесто вылетело у него изо рта, заляпав всё его рабочее место.

Во всём здании враз замигали и погасли все лампы. А так же вырубились морозильные камеры, лабораторные холодильники, электрические плитки и прочее электрооборудование. Правда, ненадолго — через несколько мгновений лампы вспыхнули снова, только горели теперь не так ярко — половина лампочек так и не включилась обратно.

В палате Дадли Дурсля всё было ещё страшнее. От ужасного удара, сотрясшего больницу, сбились настройки приборов, фиксировавших состояние мальчика. Под их беспорядочное мигание и пиликанье, доктор Фирн, медсестра Фласс, Марджори Дурсль и Вернон Дурсль попадали с расставленных вокруг кровати Дадли стульев. Особенно тяжело сказалось это падение на мистере Дурсле — он грянулся о пол со всей тяжестью своего немалого веса и даже ненадолго потерял сознание. Когда Вернон очнулся, пол под ним уже не ходил ходуном, но зато началось настоящее светопреставление: каждый из световых индикаторов медицинского оборудования пылал зловеще-алым, как нестерпимо яркое пламя, такое же алое свечение окутывало Дадли с головы до ног — и перекидывалось на фигуру Петуньи, единственной, кто сумел удержаться от падения и не выпустить из своих рук ладонь сына.

— Он умирает! — кричала Петунья, и её голос отдавался в голове Вернона тысячекратно усиленным эхом. — Сделайте же что-нибудь, мой мальчик умирает! Дадли! Дадли! Я здесь! Дадли!

Дадли бился в судорогах на кровати, и багровые лучи извивались по его телу, как рассерженные змеи. Мальчика то выгибало дугой, то скручивало в позу зародыша — но Петунья цепко держала его, не давая соскользнуть с кровати или удариться обо что-нибудь. Доктор Фирн с трудом поднялся на ноги, за ним следом встала медсестра Фласс — и в этот момент Дадли подкинуло особенно высоко. От глухого стука, с которым тело сына ударилось о больничную койку, у Вернона зашевелились волосы на голове. Так не падает живой человек. Когда-то давно Вернон Дурсль побывал на скотобойне и видел, как забили на мясо корову. Та корова, точнее, её тело, рухнуло на деревянный настил загона с точно таким же стуком.

Словно подтверждая панические мысли оцепеневшего Вернона, пронзительно запищал единственный прибор, чья присоска не слетела с тела мальчика — кардиомонитор. По маленькому экрану поползла ровная зелёная линия. А Вернон знал, что там должны быть маленькие и большие пики, как на схематичном изображении гор — это значило, что сердце его сына продолжает биться.

А ровная линия — это… это… нет! Нет-нет-нет-нет-нет!

— Доктор! — совсем уже нечеловеческим, похожим на звук циркулярной пилы голосом завизжала Петунья. — Доктор Фирн!

— Адреналин! — чётко скомандовал доктор Фирн медсестре Фласс, и та выбежала из палаты со всей доступной ей скоростью. А сам доктор, резко оторвав Петунью от Дадли, оттолкнул её от кровати — прямо в руки пришедшей в себя Мардж — взгромоздился поверх обмякшего тела мальчика и положил руки ему на грудь.

Как в замедленной киносъёмке Вернон Дурсль наблюдал за мерно двигавшейся спиной доктора Фирна. Тот нажимал и отпускал, нажимал и отпускал, громко считая вслух: «Раз, два, три, четыре…» Иногда доктор Фирн переставал давить и наклонялся — Вернон не видел, что именно делал доктор, но краем ускользающего сознания вспомнил, что когда человека пытаются оживить, ему делают искусственное дыхание. Вбежала медсестра Фласс с лотком, накрытым марлей. Перед глазами Вернона всё больше сгущался полупрозрачный чёрный туман, предвестник того, что у него опять скакнуло давление — но он сумел разглядеть необычайно длинную иглу, похожую на маленькую шпагу. Блеснула капелька жидкости на кончике иглы — доктор Фирн набрал в шприц лекарство и выпустил попавшие внутрь пузырьки воздуха. Снова закричала Петунья — когда рука доктора с зажатым в ней шприцом, увенчанным страшной иглой, опустилась вниз. И снова послышалось: «Раз, два, три, четыре… Давай, Дадли! Давай же, сынок! Ну же, Дадли! Давай! Дыши! Дыши! Дыши, тебе говорят!»

Никто не обратил внимания, когда исчез тот необъяснимый багровый свет. Он просто тихо пропал и больше не резал глаза. Доктор Фирн нажал на грудь Дадли ещё несколько раз и замер. Медленно сполз с кровати. Рядом с ним застыла медсестра Фласс — всё ещё держа наготове лоток с приготовленными лекарствами и инструментами.

— Нет… — хрипло прошептал Вернон и наконец-то сумел подняться на ноги. Ноги тряслись, как желе, но мистер Дурсль упрямо передвигал их — он должен подойти ближе и убедиться, что его сын жив. Он жив, слышите? Дадли не мог умереть! Никак не мог! И Вернон Дурсль продолжал идти.

— Нет… — Петунья Дурсль качнулась к кровати, но Мардж держала крепко. — Отпусти… Да отпусти ты меня! Дадли! Дадли? Открой глаза, солнышко! Ну же, маленький… Мы здесь, Дадли, все мы… Посмотри на нас, милый. И мама здесь… И папа… И тётя Мардж… Дадли… Дадли!..

Доктор Фирн на минуту закрыл лицо руками, крепко прижал пальцы к глазам и помассировал глазные яблоки — словно стирая открывавшуюся перед ним картинку. Это не помогло: когда доктор Фирн убрал ладони от лица, Дадли Дурсль неподвижно лежал на кровати, его грудная клетка не двигалась, по экранчику кардиомонитора всё так же ползла непрерывная ровная линия — хорошо хоть медсестра Фласс догадалась выключить пронзительный звуковой сигнал прибора.

Доктор Фирн поднял глаза к потолку — безупречно белый, тот не содержал на своей гладкой поверхности ни одного ответа на беспомощные людские «Почему?», «За что?» и «Как же так?». Как и всегда. Пациенты доктора Фирна редко умирали, когда он был рядом — разве что в самых безнадёжных случаях.

И это был один из таких случаев, кажется. Как же жаль… Чуда не произошло, хотя уже почти наступило Рождество. Как же жаль…

Доктор Фирн посмотрел на свои наручные часы. И кивнул миссис Фласс — та понимающе и печально кивнула ему в ответ. Эту крайне редкую в их больнице, но, к сожалению, совершенно необходимую процедуру они не любили оба — и не любили до полного отвращения.

— Пациент Дадли Вернон Дурсль скончался двадцать четвёртого декабря одна тысяча девятьсот девяностого года в двадцать три часа пятьдесят де… — договорить мистер Фирн не успел.

Последующую сцену Дуглас Макэвой наблюдал собственными глазами — до этого он жался в коридоре перед палатой Дадли, не решаясь туда войти и только вслушиваясь в доносящиеся голоса, крики и шум. Видели всё и медсестра Фанни, и её подопечные старички, и миссис Макэвой. И даже сторож Андерсон — словом, все собрались перед палатой Дадли Дурсля в тот исторический момент. «Ну, просто было очень страшно, у нас в отделении стало так темно и неуютно, а я же знала, что доктор Фирн и Мэг Фласс сегодня дежурят, вот мы и пошли к ним», — объясняла потом Фанни Апштейн своё появление в хирургии во главе отряда пожилых джентльменов и леди. «Я к начальству пошёл, — вторил ей мистер Андерсон, ночной больничный сторож. — А то мигает всё, трясётся, вдруг бы это террористы были, а? Вот я и пошёл к доктору Фирну, он же был за главного».

Так или иначе, свидетелей Чуда набралось более чем достаточно, и оспорить его истинность не сумела бы целая адвокатская коллегия — если бы вдруг Королевские адвокаты вздумали заниматься подобным зряшным делом. В тот момент, когда доктор Фирн договаривал последние слоги в пока что устном заключении о смерти Дадли Дурсля, а миссис Дурсль открывала рот, чтобы снова пронзительно закричать, наступило Рождество.

Часы мистера Фирна отставали на несколько секунд от очень точного церковного хронометра — викарий Монморанси считал своим долгом тютелька в тютельку соблюдать время всех положенных церковных обрядов, а в особенности — наступления Рождества.

Колокол на церкви Литтл Уингинга вознёс первый хрустально-чистый звон прямиком в небо — ясное, усыпанное мелкими, как серебряная пыль, звёздами.

Экранчик кардиомонитора покрылся рябью, как забарахливший телевизор, и вдруг звонко запищал — хотя, как мы помним, медсестра Фласс отключила звуковой сигнал. Частый гребешок больших и маленьких пиков в окошечке прибора неопровержимо доказывали всем и каждому, что сердце Дадли Дурсля снова бьётся, причём колотится так заполошно, словно это не человеческое сердце, а заячье — и длинноухий только что благополучно удрал от самой быстрой лисы в мире.

Дадли Дурсль открыл глаза и рывком поднялся, изумлённо разглядывая сгрудившихся в палате людей — а медики, родные и случайные свидетели Чуда разглядывали в ответ его, так же широко распахнув глаза и приоткрыв рты в немом изумлении.

Дадли плохо видел — и не мудрено, ведь он целую неделю провёл в коме, а потом ещё и ненадолго умер! — поэтому он никак не мог распознать, кто все эти незнакомцы, окружающие его? И где он вообще?! Точно не дома… Но это не важно! Сейчас — неважно!

— Мама! — наконец-то сумел разглядеть кого-то родного Дадли. Возможно, ему это удалось потому, что лицо миссис Дурсль было единственным из всех, не искажённым гримасой крайнего удивления. Петунья просто застыла, не отводя заплаканных глаз от сына, и с её лица исчезали последние признаки жизни — оно белело, будто выцветая, и вот-вот грозило сравняться окрасом с белоснежной простынёй на больничной кровати. — Мама! Мне срочно нужна какая-нибудь бумага и ручка! Или карандаш, всё равно! Срочно, мама!

Петунья тихо вздохнула, закатила глаза и упала в обморок. Тут же все отмерли и засуетились — Мардж принялась хлопать Петунью по щекам, Вернон рванул к жене и сестре, медсестра Фласс и доктор Фирн схватили за руки так чудесно воскресшего Дадли и начали считать ему пульс, светить в глаза тонкой трубочкой (доктор) и прилаживать манжету аппарата, измеряющего кровяное давление (медсестра). Дадли вырывался, отбивался из всех своих пока невеликих сил и всё требовал дать ему поскорее какую-нибудь тетрадку, блокнот, да хоть бумажную салфетку. «И ручку! — верещал Дадли и уворачивался от фонендоскопа доктора Фирна. — Да в порядке я, дайте мне скорее тетрадь, а то я сейчас всё забуду!»

В дверях палаты, обнявшись, тихо плакали от радости миссис Макэвой, медсестра Фанни Апштейн, мистер Кук и мистер Роббинс. Сторож Андерсон крякнул и полез в карман — там у почтенного джентльмена имелась некая фляжка, сохранённая им ещё со времён службы в имени Его Королевского высочества принца Георга пехотном дивизионе Восточного округа. А что, самый тот момент, чтобы глотнуть капельку отличного шотландского виски в честь лично увиденного мистером Андерсоном проявления доброй воли Создателя — мальчишка-то ожил!

Дуглас Макэвой, старавшийся не упустить ни мгновения и ни звука из вершившегося вокруг него Эпохального События, расслышал слова Дадли Дурсля и тут же захлопал себя по карманам. Как истинный будущий великий журналист (Дуглас пока не определился, в какой точно профессиональной области он станет великим, но время у него ещё было) Макэвой перед выходом из дома обязательно рассовывал по карманам блокноты, ручки, карандаши, диктофон и прочую полезную для репортёра мелочь. Вот и пригодились его запасы: Дуглас пробрался к кровати Дадли и молча вручил ему совершенно новый блокнот с листами на пружинке и такую же новую ручку.

— Что ты собираешься писать, сынок? — доктор Фирн сумел-таки посчитать Дадли пульс, обследовать глазное дно, прослушать лёгкие и убедился, что мальчик просто возмутительно здоров для того, кто только что выбрался из «смертной долины».

— Я видел сон, — невнятно пробормотал Дадли, зубами сдёргивая с ручки тугой колпачок. — Не мешайте мне, пожалуйста! Я должен поскорее всё записать, а то забуду! Мам, пап, простите, но это очень важно! Привет, тётя Мардж! Я сейчас, я быстро всё запишу, и буду тебя обнимать!

— Ты видел сон, когда был… там? — прошептала Петунья. Она уже пришла в себя — совместные усилия Марджори, Вернона, медсестры Фласс и пузырька с нашатырём сделали своё дело и краски вернулись на исхудавшее лицо миссис Дурсль. Правда, не такие яркие, как хотелось бы, но целая неделя практически без сна и нормального питания никого не красит, вы же согласны?

Дадли торопливо закивал в ответ на вопрос матери и продолжил быстро-быстро писать в блокноте. Дуглас Макэвой присмотрелся и удивлённо присвистнул: мальчик строчил стенограмму. Уж эти закорючки Дуглас узнает даже в перевёрнутом виде, столько времени он убил, чтобы их вызубрить! Правда, прочитать Дугласу ничего не удалось: заметив интерес мистера Макэвоя к своим записям, Дадли тут же прикрыл блокнот рукой.

А то, что написал Дадли после, наверное, целой сотни строчек стенографических значков, не смог бы прочитать ни мистер Макэвой, ни умнейший мистер Роберт Айзенберг, ни профессора Лингвистического отделения Королевской Академии Наук — никто из обычных людей.

Наверное, что-то понял бы в строчках, похожих на гоняющихся друг за другом маленьких ящериц, мистер Альбус Дамблдор. Но на то он и Великий Светлый Волшебник, чтобы понимать то, что недоступно другим — магам и не-магам. Только вот не факт, что мистер Дамблдор понял бы весь текст, написанный Дадли Дурслем — разве что разглядел бы парочку смутно знакомых символов. Да и неоткуда было взяться в больничной палате городской клиники Литтл Уингинга директору Школы чародейства и волшебства Хогвартс.

— Спасибо, мистер, — Дадли вырвал из блокнота исписанные листы, аккуратно сложил их вчетверо и сунул под подушку — в его больничной пижаме не оказалось карманов. А сам блокнот и ручку протянул Дугласу Макэвою. — Простите, я не знаю, как вас зовут…

— Просто Дуглас, Дадли. Приятно наконец-то с тобой познакомиться, — Дуглас протянул руку Дадли, и мальчик её неуверенно пожал. — Я журналист… то есть, пока студент, но скоро буду настоящим журналистом, даже с дипломом. Я написал про тебя статью — как ты спас ту девочку… Джулию Митчелл, правильно?

— Ого… — Дадли, избавившись от зудевшего в его голове пласта чужеродной информации, начал потихоньку возвращаться в реальность. Он уже понял, что находится в больнице — доктора Фирна Дадли знал (познакомился как-то, когда был ещё Гарри Поттером), медсёстры опознавались по форменной одежде, а вот то, как плохо выглядели его родители, привело Дадли в полное смятение. Что же тут происходило, после того, как он ударился головой о железяку и отрубился на катке? Что-то ужасное случилось, да? И этот Дуглас… Написал статью про него? Про Дадли Дурсля? В газету? В настоящую?!

— Ты расскажешь нам про свой сон, Дадли? — вкрадчиво спросил Дуглас. Он уже прикидывал, какую отличную статью напишет сегодня ночью и сразу же отправит её в «Суррей Адвертайзер». И пусть теперь под статьёй будет только его имя! Никакого соавторства со всякими Осами! А если добавить в текст немножко мистики — поведав об откровениях мальчика, вернувшегося с того света… да ещё в самое Рождество… м-м-м, какой же замечательный очерк у него получится, просто песня!

— Нет, мистер… Дуглас, то есть, — помотал головой Дадли. — Это личное. Извините, — и повернулся к миссис Дурсль: — Мама! Мама, почему ты… такая?! Ты что, плакала? Почему ты плакала, мам? Папа? Тётя Мардж, я обещал тебя обнять!

Дадли обнимали, целовали, снова плакали, щедро орошая слезами его измятую пижаму, гладили по голове и тормошили со всех сторон — Дурсли снова были все вместе, чудо действительно случилось! На воссоединившуюся семью с умилением взирали доктор Фирн, медсёстры, пожилые джентльмены-пациенты и до самой глубины души расчувствовавшаяся миссис Макэвой. Дуглас Макэвой пристроился на стуле в углу палаты и открыл возвращённый ему младшим Дурслем блокнот — яркие слова и хлёсткие фразы будущей сенсационной статьи жгли его пальцы изнутри, торопясь выплеснуться на бумагу. Сторож Андерсон уже покинул отделение хирургии — его ждал давно остывший, но всё равно очень вкусный мясной пирог, да и свой пост нельзя надолго оставлять, старый служака понимал это как никто другой.

Конечно же, Дадли Дурсля не отпустили домой, хотя он и упрашивал доктора Фирна, уверяя, что с ним всё хорошо. Мальчика ждал целый комплекс обследований и детальной диагностики — но это уже завтра с утра, когда придут остальные работники больницы. А пока доктор Фирн разрешил остаться в палате только миссис Дурсль — она и так провела здесь на специально поставленной кушетке целую неделю, так что это уже нельзя было считать нарушением больничных правил. Вернон и Мардж отправились домой — их там ждал хаос из подарков в гостиной, скучающие псы, запертые в чулане под лестницей (бывшем месте проживания некоего маленького и опасного волшебника) и вожделенная бутылка бренди — Вернон был уверен, что бренди сегодня ночью поможет ему гораздо лучше, чем любые лекарства. И Марджори Дурсль была абсолютно согласна со своим младшим братом.

Старички-пациенты благополучно добрались до своей палаты и долго ещё переговаривались в полумраке — заново переживая только что увиденное Чудо. Медсестре Фанни даже пришлось накапать им дополнительные дозы снотворного, чтобы достопочтенные джентльмены наконец-то угомонились.

Миссис Макэвой тоже приняла снотворное на ночь — а то бы нипочём не смогла заснуть. А вот Дуглас Макэвой напротив — про сон и не помышлял. Он сварил себе крепчайшего кофе, включил настольную лампу и принялся за дело. Имя Дугласа Макэвоя ещё прогремит на всю страну! И эта статья про Рождественское Чудо — только первая ласточка, самое начало его блистательной карьеры! Берегитесь, столпы журналистики, вам придётся подвинуться со своих насиженных мест — ибо восходит новая звезда, звезда по имени Дуглас Макэвой!

Как вы уже поняли, досточтимые и внимательные мои спутники в этом путешествии, Дуглас всё ещё не определился, в какой же сфере ему стать великим, но уже сейчас совершенно ясно одно: его тщеславие и амбиции не позволят Дугласу прозябать где-нибудь на вторых ролях. И он обязательно прославится! Вы же тоже так считаете, м?

Когда все ушли, Дадли и Петунья уселись вдвоём на кровати Дадли и крепко обнялись. Просто сидели, молчали, временами Петунья прижималась губами к макушке Дадли, а тот тихонько сопел и тёрся носом о её плечо. Слова были для них лишними — они просто наслаждались тем, что долгая и страшная дорога, чуть их не разлучившая, уже пройдена, и они снова вместе. Правда, Дадли и не подозревал, что он так долго был в отключке: когда ему рассказали про кому, он на целую минуту потерял дар речи. Самому-то Дадли показалось, что прошло совсем мало времени: вот он ударился головой, отрубился, потом ему приснился сон… нет, не совсем сон и вовсе не приснился, но про это говорить нельзя, это продолжение его Великой Тайны… ладно, про это потом… ну да, он поспал чуток и сразу же проснулся! А, оказывается, ему сделали операцию, тут стоял шум-гам-тарарам, по телевизору их городок показали, а ещё он был в самой настоящей коме — прямо как в кино! — и даже по правде умер! И ещё, мама сказала, тут всё тряслось, как при самом настоящем землетрясении и свет мигал, и вообще такое творилось! А он всё проспал! Ну что за чёрт, почему было столько интересного — и всё прошло без него?!

— Дадли, — шепнула сыну на ухо Петунья. Они уже оба засыпали, так и устроившись в обнимку на одной кровати — было тесновато, но чересчур уютно и спокойно, чтобы что-то менять. — А мне ты расскажешь, что ты видел, когда был… ну, там?

— Расскажу, — тоже шёпотом отозвался Дадли, хотя это было излишним: в отделении Дурсли остались одни и могли хоть кричать во весь голос — их бы всё равно никто не подслушал. — Мне надо увидеться с кузеном, мама. Мой сон был про него.

— С кузеном? — слегка недопоняла Петунья, но тут же осознала, про кого толкует Дадли. — Тебе нужно увидеться с Гарри?

— Да. Мы можем к нему поехать? Это не очень срочно, но нам обязательно надо увидеться до лета. Это очень важно, мам.

— Конечно, мы поедем, — Петунья обняла Дадли и натянула одеяло повыше — чтобы укутать их обоих. — Ты выздоравливай, и как только доктора разрешат — мы сразу же поедем. Все вместе, ты, я, папа…

— И тётя Мардж, — по голосу было понятно, что Дадли улыбается. — Ей тоже надо поехать. Это всех нас касается, всю семью.

— И тётя Мардж, — подтвердила Петунья и снова легонько поцеловала Дадли в макушку. — А пока спи, милый. Надо отдыхать. Доброй ночи, Дадли… и с Рождеством.

— Доброй ночи, мама…

* * *

Дуглас Макэвой не стал доверять свою драгоценную статью общественной почте, а привёз блокнот с ней лично — как раз подвернулась попутная машина в Гилфорд. В это прекрасное праздничное утро традиционно выходил только один выпуск «Суррей Адвертайзер» — вечерний, ибо по утрам после наступления Рождества людям следует не газеты читать, а наслаждаться живым общением, дарить друг другу подарки, совершать визиты и радоваться обновлённому миру — так полагал ещё один из основателей «Суррей Адвертайзер» в уже очень далёком 1849-том году. И нынешняя редакционная команда была совершенно согласна с мнением отца-основателя издания.

И потому только в вечернем выпуске «Суррей Адвертайзер» подписчики снова увидели Дадли Дурсля — на этот раз одного, без родителей. Фотографию Дуглас привёз с собой — он позаимствовал один снимок из школьного архива. Статья Дугласа Макэвоя (да-да, он добился того, чтобы под очерком значилось только его имя!) называлась лаконично и непонятно: «Эл Джей из Эл У», но в самом тексте сразу же давалась расшифровка.

Макэвой подхватил уже поднятую мисс Осой хоругвь и вернулся к сравнению Дадли Дурсля с самим Иисусом Христом. Дуглас назвал его «Маленький Иисус» — так и получился сокращённо «Эл Джей». А с «Эл У» и так было понятно — Литтл Уингинг, уже ставший знаменитым маленький городок.

Мальчик умер и вновь вернулся к жизни под звон церковного колокола, возвестившего рождение Спасителя — домохозяйки по всему Суррею снова рыдали, но в этот раз уже от умиления и восторга. Мистер Делакруа, прочитав черновик статьи, даже почти не стал ничего править — этот Макэвой умел разводить людей на эмоции, от его сравнений и эпитетов разрыдался бы и сухой пень в лесу! Можно смело брать в штат, пусть только диплом получит — и всё, на охоту за сенсациями, мистер Макэвой!

Дадли пропустил момент появления у себя прозвища «Мальчик-Который-Простил» и чуть было не прозевал того, что его теперь, оказывается, знают не только как Большого Дэ, но и как Маленького Иисуса, причём по всей Англии! Ну, по всему Суррею — уж точно. Хохотали до слёз с икотой и он сам, и Мартин Юнге, и Грегори Перкинс, и даже Стелла Маллиган — но прозвище «Эл Джей» Дадли понравилось.

Хотя «Большой Дэ» всё равно лучше.

Правда же?