XOXO, Gossip Witch | Сплетница Хогвартса (гет)

🖼 Арт к главе — https://t.me/dramionemmdi/359

_________________________________________

Декабрьский воздух — это почти лекарство. Он кусает щёки, сушит губы, заставляет дышать глубже, и от каждого вдоха будто становится легче держать лицо. Холод не спрашивает, что у тебя внутри, он просто делает своё дело: отрезает лишнее, вычищает туман, оставляет только то, что не получается игнорировать.

Я выхожу из замка на пару минут раньше, чем нужно. Формально — потому что мне надо пройтись, на деле — потому что в подземельях слишком много сырости, и от неё мысли становятся вязкими, как старая кровь на камне.

Снег выпал недавно, но уже успел испортиться: белое по краям дорожек, серое — там, где ходят часто. Ветер гоняет мелкую крупу по двору, и она шуршит о мантию, будто кто-то шепчет у самого плеча. Я застёгиваю воротник выше. У Малфоев не должно быть причин выглядеть неидеально, даже если причина — погода.

Я иду вдоль стены, где меньше людей. В декабре Хогвартс становится особенно шумным: все одновременно устали, всем одновременно не хватает света, и у каждого в голове своя маленькая катастрофа, которая кажется самой важной на свете. Смешно. Если бы они знали, на что по-настоящему стоит тратить страх...

Я почти успеваю поверить, что эти пять минут тишины у меня получится украсть без последствий. Конечно же, нет. Голоса ударяют в спину, как будто я случайно открыл дверь в комнату, где спорили слишком громко. Два — один ниже, другой резче. Первый я узнаю сразу: Поттер. Он всегда говорит так, будто пытается не занимать слишком много места, даже когда должен занимать. Второй — Уизли, и он, наоборот, звучит так, будто мир обязан его слышать.

Я сбавляю шаг автоматически, не потому что мне интересно (разумеется, нет), а потому что это инстинкт. Ничего не пропускать. Всегда знать, где ты и кто рядом. Они стоят недалеко, у дорожки, ведущей к теплицам, вокруг ходят студенты, но в этот момент будто никто не существует, кроме этих двоих: рыжий размахивает руками, Поттер стоит напротив, спрятав ладони в карманы, и слушает. Слушает так, как слушают люди, которые уже тысячу раз слышали одну и ту же жалобу, но всё равно слушают, потому что это их друг.

Я бы прошёл мимо. Я действительно собираюсь пройти мимо, пока не слышу слово, от которого мир на секунду становится слишком чётким.

— …и я увидел, Гарри, — говорит Уизли, и злость у него в голосе такая настоящая, что даже смешно. — Преписку с каким-то… — он делает паузу, как будто само слово ему противно, — с каким-то Puresoul.

Я не останавливаюсь, просто продолжаю идти, как шёл, только внутри что-то щёлкает, и я чувствую это щёлканье так же ясно, как и мороз на коже.

Puresoul. Это слово, которое никогда не должно было прозвучать вслух. Вообще. Не здесь. Не рядом с этим рыжим придурком. Не в пределах Хогвартса, который и так забит чужими разговорами.

Секунда, и я осознаю, что все-таки остановился.

— Ты уверен?

Голос Поттера звучит так, будто он пол года подбирал максимально нейтральные слова, чтобы не подлить масла в огонь, но в итоге не преуспел. Что за вопрос такой идиотский?

— Да я что, слепой? — Уизли почти срывается. — Он ей пишет ночью, она ему отвечает. И она мне… — он резко выдыхает, — она мне говорит «у меня голова болит», «давай завтра», «мне надо в спальню», а потом сидит там и печатает ему чёрт знает что. И знаешь, что самое мерзкое?

Поттер молчит, и мне тоже интересно, что ж там такое.

— Там даже ничего такого нет! — продолжает Уизли, словно это должно было его успокоить, но не успокаивает, а только бесит сильнее. — Понимаешь? Никаких… — он заминается, — ну, ты понял. Просто разговоры, но она выбирает их вместо меня.

Поттер что-то отвечает тихо, я не разбираю, Уизли снова взрывается:

— И она ещё… она на меня смотрела так, будто это я виноват! Будто я что-то испортил! Я, Гарри! Я просто… я просто хотел понять, что происходит. Я знал, что что-то не так, я это чувствовал. А теперь она говорит, что ей нужен воздух. Воздух! — он почти смеётся от бессилия. — Как будто я ей клетка.

Я заставляю себя сделать шаг и ещё один, но всё же я слышу, как Уизли произносит:

— Я не понимаю… почему она вообще с ним общается. Она же даже не знает, кто это.

Я сжимаю зубы так, что это почти больно. Конечно. Грейнджер поссорилась со своим рыжим мучеником, нашла случайного собеседника, выговорилась, а потом решила, что, возможно, стоит познакомиться с этим собеседником лично.

Логика безупречна.

Я должен бы рассмеяться, правда. Это же идеальная картина: гриффиндорская мораль, гриффиндорская драма, гриффиндорское «мне нужно пространство», а потом — ночные переписки под одеялом, как будто слова в темноте не оставляют следов. Проблема в том, что следы оставляют, и вот один из них только что прозвучал вслух.

Продолжаю идти, но теперь каждый шаг, как счёт. Как отсчёт времени. В голове один за другим складываются куски, которые раньше казались отдельными:

«Я сделала больно одному очень дорогому человеку».

«Я не сказала правду».

«Можно с тобой встретиться?».

И моё «нет», которое тогда казалось правильным не потому, что я благородный, а потому, что я трус. Потому что я прекрасно знал: если мы встретимся, это действительно ничем хорошим не закончится. И вот теперь — ещё один кусок, самый мерзкий в своей простоте:

Уизли. Это был Уизли.

Она писала мне ночью, потому что поссорилась с ним. Она хотела встречи, потому что ей было плохо от ссоры с ним. Она называла меня единственным человеком, которому может это сказать, потому что не могла сказать это ему. Это должно было сделать меня довольным, польщённым, важным, вместо этого у меня внутри поднимается злое раздражение. На неё — за наивность. На себя — за то, что вообще ответил. На мир — за то, что он всегда превращает любую человеческую слабость в повод разорвать тебя на части. И ещё — на Уизли, потому что я не понимаю, как вообще можно с ним иметь дело.

Я дохожу до поворота, где можно свернуть к замку, и делаю это резко, почти слишком резко для моего обычного темпа. Никто не обращает внимания. Всем плевать. Всем всегда плевать, пока их не касается.

Внутри замка теплее, но это тепло раздражает. Оно липкое, мягкое, неуместное. Я поднимаюсь по лестнице так быстро, как могу позволить себе без подозрений, и в первый же пустой коридор достаю планшет. Экран загорается, и на секунду я вижу там нашу переписку, как будто в ней есть хоть что-то реальное.

Конечно, есть, и именно поэтому она должна закончиться.

Я открываю чат. Пальцы двигаются уверенно, я умею быть спокойным, когда принимаю решения, от которых потом будет тошнить.

Пишу:

PureSoul: Знаешь, пожалуй, мне первому это всё наскучило. Всего хорошего.

Отправляю и почти сразу же блокирую контакт. Малфои не просят прощения за то, что спасают себя.

Экран становится пустым. Спустя пару вдохов приходит то, что обычно приходит всегда: запоздалая ясность. Она не сделала ничего плохого, она просто была… человеком. Запутавшимся, уставшим, ищущим, куда положить свою боль, чтобы она не разорвала её изнутри. И я, идиот, позволил себе на секунду стать местом, куда эту боль можно положить.

Я — Малфой. Всё, к чему я прикасаюсь, в итоге становится либо оружием, либо проблемой.

Убираю планшет обратно, глубже, чем обычно, как будто глубина может защитить. Выхожу из комнаты и иду дальше по коридору, позволяя холодному воздуху из приоткрытого окна ударить в лицо. В груди что-то неприятно тянет, но я не даю этому имени. Я уже почти дохожу до поворота, когда ловлю себя на одной-единственной мысли, от которой хочется выругаться так же грязно, как Уизли, и так же бессмысленно: она ведь прочитает. Она увидит и, скорее всего, ей снова будет больно. Но только что я сделал так, чтобы это стало не моей проблемой. Правильно. Только почему тогда в голове всё равно звучит её фраза — самая дурацкая, самая приятная из всех: «Ты — единственный человек, которому я сейчас могу это сказать.»

Я ускоряю шаг, холодный воздух — это почти лекарство, но, как и все лекарства, оно работает не для всех. И не всегда.

* * *

Я лежу на спине, глядя в темноту. Гойл уже давно сопит где-то справа, тяжело и ровно, как старый паровоз. Крэбб иногда переворачивается, скрипит кроватью и снова затихает. Они умеют спать так, будто мир замирает, и больше ничего не может их побеспокоить. Завидная способность!

Закрываю глаза, открываю, поворачиваюсь на бок, потом на другой, резко выдыхаю и сажусь. Кровать тихо скрипит, на секунду я замираю, прислушиваясь, но никто не реагирует. Отлично.

Я тянусь к рюкзаку у кровати, вытаскиваю футляр. Планшет остаётся внутри, он мне сейчас не нужен, вместо него я достаю тонкую пачку сигарет. Маггловские, серые, дешёвые на вид, ничего общего с тем, что курят чистокровные аристократы на скучных приёмах. Именно поэтому они мне нравятся.

Накидываю свитер и выхожу в коридор, знаю одно место, куда обычно никто не заглядывает — старый кабинет ближе к восточному крылу, где окна выходят на двор. Там можно открыть створку, и ветер уносит дым быстрее, чем его успевают заметить. Идеально.

Открываю дверь почти на ощупь, комната темна, только слабый свет из окна делает предметы чуть заметными: стол, пару стульев, шкаф с книгами и силуэт на подоконнике. Я замираю. Он тоже неподвижен. Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга через полумрак, и в этой паузе есть что-то почти комичное. Как будто два человека одновременно поняли, что пришли сюда за одним и тем же, и теперь не знают, кто должен уйти первым.

Я делаю шаг ближе, свет падает чуть иначе, и только тогда я понимаю. Грейнджер. Она сидит на подоконнике, подтянув колени, плечи чуть сгорблены, волосы растрёпаны сильнее обычного. Лицо почти не видно, но даже в темноте ясно: она плакала. Глаза блестят, щёки влажные. На секунду мне хочется просто развернуться, но это было бы слишком… я не поддаюсь соблазну.

— Что, в раю проблемы?

Как будто меня это развлекает. Гермиона ничего не отвечает, только смотрит на меня тем самым взглядом, который мне иногда удается поймать. Как будто пытается прочитать не только слова, но и всё, что стоит за ними.

Я отвожу глаза первым. Не потому что проиграл в гляделки, мне надо открыть окно. Створка скрипит тихо, когда я толкаю её наружу, ночной воздух врывается в комнату сразу. Я достаю сигарету, зажигалку, щёлкаю колёсиком, огонёк вспыхивает на секунду, освещая пальцы.

Делаю первую затяжку и выпускаю дым в окно. Тишина между нами странная, словно мы оба знаем, что говорить что-то сейчас бессмысленно. Я почти успеваю решить, что так даже лучше, когда она вдруг говорит:

— Дай мне.

Я поворачиваю голову.

— Что?

— Сигарету.

На секунду я уверен, что ослышался. Грейнджер — отличница, любимица профессоров, ходячий учебник по правилам — сидит на подоконнике посреди ночи, с опухшими от слёз глазами, и просит у меня сигарету. Я смотрю на неё, прямо-таки пялюсь, и вдруг чувствую, как уголок рта начинает подниматься, потом второй.

Улыбка просачивается сквозь лицо прежде, чем я успеваю её остановить. Это… слишком абсурдно.

— Грейнджер, — протягиваю сигарету, — если МакГонагалл узнает, что я снабжаю тебя пороками, меня, боюсь, исключат.

Она берёт её молча, пальцы у неё холодные. Я подношу зажигалку, и на секунду наши лица оказываются рядом в маленьком круге света. Она делает осторожную затяжку и через секунду начинает кашлять.

Я всё-таки смеюсь, тихо, почти беззвучно.

— Великолепно. Прямо образец морального падения.

Она вытирает глаза тыльной стороной ладони, всё ещё кашляя, и вдруг смотрит на меня.

— Мне не до твоих комментариев, Малфой.

Я поднимаю руки в жесте капитуляции и снова выпускаю дым в окно.

— Как скажешь.

Мы молчим. Снег за окном медленно кружится в жёлтом свете фонаря. Дым растворяется в морозном воздухе, и на секунду кажется, что весь мир сжался до этой маленькой комнаты. Я делаю ещё одну затяжку и думаю о том, что если бы кто-нибудь рассказал мне утром, чем закончится этот день, я бы, наверное, рассмеялся, потому что происходящее действительно абсурдно.

Она всё ещё держит сигарету так, будто это какой-то сложный магический инструмент, а не кусок бумаги с табаком. Осторожно, неловко, как будто боится сделать что-то неправильно. Я прислоняюсь плечом к стене рядом с окном и снова не могу оторвать взгляд: глаза красные, не просто влажные, а опухшие, как после долгих слёз; пряди волос прилипли к щекам, но она даже не пытается их убрать.

Где-то у сердца становится холоднее, чем за открытым окном. Странно: с этой стороны я не открывал.

Я делаю вид, что этого не происходит.

— Осторожнее, Грейнджер, — кивая на сигарету. — Это ж не перо, можно обжечься.

Она снова делает затяжку, кашель всё равно возвращается, но слабее.

— Это… ужасно, — хрипло говорит Гермиона.

— А я предупреждал, что дряные привычки опасны для отличниц.

Она бросает на меня короткий взгляд, на секунду в нём мелькает что-то похожее на тень улыбки. Я выпускаю дым в окно и смотрю на двор: снег падает неспешно, крупными хлопьями, которые сразу исчезают в темноте.

— Итак, — говорю я наконец, как будто мы обсуждаем что-то будничное. — Позволь угадать.

Она молчит.

— Уизли сказал какую-нибудь особенно блестящую глупость?

Никакой реакции.

— Или ты сказала её первой?

Тишина. Я поворачиваю голову и смотрю на неё.

— Ничего, — добавляю я. — Рыжие обычно быстро отходят. Через пару дней будете снова сидеть за одним столом и обсуждать, как победить зло силой дружбы.

Она резко выдыхает дым.

— Не надо делать вид, что ты всё знаешь, Малфой.

Голос тихий, но в нём появляется раздражение. Я поднимаю бровь.

— Я никогда не делаю вид. Я действительно знаю.

— Нет, — она качает головой. — Ты не знаешь.

Гермиона смотрит на сигарету в пальцах, как будто впервые замечает её.

— И я… — замолкает на секунду, — я грущу совершенно не из-за Рона.

На секунду всё становится слишком тихим: снег за окном падает так же медленно, сигарета тлеет между пальцами, и дым тонкой струйкой уходит в мороз, но внутри у меня что-то с новой силой неприятно свербит, как будто холодный воздух вдруг оказался не снаружи, а под рёбрами.

Чёрт.

Я отвожу взгляд к окну и делаю ещё одну затяжку, чуть глубже, чем нужно. Дым царапает горло. Хорошо. Это помогает выиграть пару секунд.

— Тогда, — говорю я наконец, стараясь, чтобы голос звучал так же безразлично, как всегда, — это ещё хуже.

Она смотрит на меня.

— Почему?

Пожимаю плечами, будто сам вопрос не должен требовать объяснения.

— Потому что если ты плачешь не из-за Уизли… значит, повод действительно серьёзный.

Секунду она молчит, потом её губы чуть кривятся в удивлении.

— Ты правда думаешь, что всё в моём мире крутится вокруг Рона?

— Учитывая, сколько времени ты проводишь рядом с ним, — гипотеза не самая безумная.

— Ты всегда всё превращаешь в шутку?

— А где тут шутка?

Она опускает взгляд на сигарету в своей руке. Пепел уже длинный, почти падает.

— Ответь мне на один вопрос, Малфой.

— «Вы продаёте рыбов?»

Она игнорирует это.

— Ты когда-нибудь… — на секунду запинается, будто слово само по себе неудобное, — любил?

Вопрос неожиданный. Я коротко усмехаюсь.

— Будто ты берёшь у меня интервью для школьной газеты.

— Я серьёзно.

Она поднимает голову, и в её глазах нет ни насмешки, ни вызова, только усталость.

— Ты вообще знаешь, как это? Когда человек становится… центром всего. Когда ты не можешь просто выключить это, как свет.

Я выпускаю дым в окно.

— Звучит крайне неудобно.

Она качает головой.

— Конечно.

Пауза. Потом она тихо добавляет:

— Иногда я думаю, что тебе повезло.

Я поворачиваюсь к ней.

— Повезло?

— Да.

Она смотрит куда-то мимо меня, в тёмное окно.

— Ты так спокойно от всего отстраняешься. Как будто ничего не может тебя по-настоящему задеть.

Чуть пожимает плечами.

— Мне хотелось бы быть такой же.

Если бы ты знала, Грейнджер, чему именно ты хочешь у меня научиться. Я бы тебе показал, конечно, у меня хороший набор инструментов. Только сначала пришлось бы объяснить, с какого именно момента я перестал чувствовать. И с какого — снова начал.

Я смотрю на Гермиону целую вечность, и впервые за долгое время мне не приходит в голову ни одного по-настоящему хорошего ответа. Я тихо усмехаюсь и забираю у неё сигарету, стряхивая пепел в окно.

— Грейнджер, любовь переоценена. Она отвратительно мешает здравому смыслу.

Она пытается понять, шучу ли я снова или нет, потом тихо говорит:

— Тогда я рада, что ты никогда её не испытывал.

Пауза. В комнате становится ещё холоднее. Я уже собираюсь что-нибудь ответить, что-нибудь привычно язвительное, что-нибудь, что снова сделает всё простым и понятным. Но Гермиона добавляет:

— Потому что я бы не пожелала этого даже тебе.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Я отворачиваюсь к окну, делаю затяжку и выпускаю дым в мороз.

— Сурово...

— Но это правда.

Я краем глаза смотрю на неё. Мне хочется спровоцировать её на откровенность, и я не знаю, с какой стороны подступиться.

— Значит, — говорю после паузы, — всё-таки Уизли.

Грейнджер закатывает глаза.

— Ты вообще умеешь слушать?

— Периодически.

— Я же сказала, не из-за него.

— Тогда из-за кого?

— Тебе правда интересно?

— Нет, но иногда я делаю вид.

— Просто… из-за одного идиота.

Я фыркаю.

— Список кандидатов огромный. Уточни.

Гермиона смотрит на меня секунду, и в её взгляде появляется что-то усталое.

— Мы переписывались.

Я делаю ещё одну затяжку.

— Поздравляю.

— Малфой.

— Что?

— Не надо.

Она говорит это без злости.

— Он просто… — запинается, подбирая слово, — интересный.

— Впечатляющая характеристика.

— И иногда он говорит вещи, которые... Ладно, не важно.

Я молчу. Она продолжает, глядя в окно:

— А потом сегодня он написал, что разговор ему надоел.

Сигарета между пальцами становится горячее.

— Бывает.

— Да. Бывает.

— Грейнджер, — я стараюсь вернуть голосу привычную отстраненность, видит Салазар, прилагаю все усилия, — ты же понимаешь, что половина людей в этой школе исчезла бы из разговоров через пять минут, если бы им пришлось говорить с тобой о чём-то умном.

— Он не был тупым!

— Тогда это действительно трагедия.

Гермиона наконец слезает с подоконника и еще раз буравит меня насквозь, до моего ядра, словно ищет редчайшие драгоценные металлы. Боюсь, нашла.

— Ты сегодня... удивительно терпимый.

— А ты удивительно глупо проводишь эту ночь. Плакать из-за какого-то придурка.

— В этом у вас есть что-то общее.

— Уже уходишь?

— Мне завтра рано вставать.

Она делает пару шагов к двери, потом останавливается.

— И… спасибо за сигарету.

— Не распространяйся.

Гермиона кивает и выходит, дверь тихо закрывается. Я остаюсь у окна и несколько секунд просто смотрю на снег во дворе, потом решаю вернуться в комнату.

Достаю планшет, экран загорается холодным светом. Диалог пуст. Я открываю настройки, контакт всё ещё в списке блокированных. Несколько секунд смотрю на него, потом тихо выдыхаю и нажимаю: разблокировать.

Диалог возвращается. Минут пять я смотрю на пустое поле сообщения, потом печатаю.

PureSoul: Кажется, луна в стрельце помутнила мой рассудок.

Я смотрю на текст, морщусь и добавляю ещё одну строку.

PureSoul: Давай вернем все как было.

Сообщение уходит. Я убираю планшет в карман и снова открываю окно в спальне. Морозный воздух ударяет в лицо, и на этот раз он действительно немного помогает.