XOXO, Gossip Witch (гет)

— Он сделал ЧТО? — Джинни нахаживала круги по комнате, снося все криво стоящие предметы на своём пути.

— Джин, не кричи, пожалуйста, у меня жутко болит голова, — простонала Гермиона и снова упала на подушку.

Вчерашняя ночь в слезах не могла не оставить последствий. Мало того, что глаза Гермионы выглядели так, будто их искусали тысячи пчёл, так эти же пчёлы, по ощущениям, теперь сверлили ей голову изнутри, методично и с каким-то личным удовольствием.

— Как он вообще посмел рыться в твоих вещах?! — возмущению Джинни, казалось, не было предела. — Это уже не “я волнуюсь”, это “я потерял остатки здравого смысла”!

Она развернулась так резко, что локтем задела стопку книг на тумбочке. Те опасно качнулись, но каким-то чудом устояли. Гермиона приоткрыла один глаз.

— Ты сейчас разрушишь мою комнату раньше, чем я успею окончательно разрушить свою жизнь.

— Не драматизируй, — отрезала Джинни. — Хотя нет, драматизируй. Тут есть что драматизировать. Он взял твой планшет. Без спроса. Прочитал личную переписку. А потом ещё и устроил тебе сцену?

Гермиона застонала и сильнее натянула одеяло на лоб, будто ткань могла защитить её от света, звуков, мыслей и, желательно, от всей мужской части Хогвартса разом.

— Я не хочу сейчас обсуждать, кто из нас прав, — сказала Гермиона глухо, не показывая лица. — И кто был виноватым, а кто жертвой, тоже не хочу. У меня просто нет сил.

Джинни остановилась. На секунду в комнате стало тихо, если не считать скрипа половиц под её ногами и приглушённого шума гостиной этажом ниже. Там кто-то смеялся и явно спорил о каком-то домашнем задании, и от этой обычности у Гермионы внутри неприятно сжималось. Мир не имел права звучать так нормально, когда у неё внутри всё было перекошено.

— Ладно, — уже тише сказала Джинни. — Не будем обсуждать, кто прав.

Она подошла ближе и села на край кровати. Пружины жалобно скрипнули.

— Но я всё равно считаю, что это было отвратительно.

Гермиона медленно опустила одеяло и уставилась в потолок. Белая штукатурка над ней была в тонких трещинках, похожих на линии карты дорог.

— Я тоже, — призналась она после паузы. — Просто проблема в том, что… — она запнулась, потому что даже сейчас не хотела произносить это вслух, — проблема в том, что он не совсем ошибался в том, почему это его ранило.

Джинни нахмурилась.

— Это не даёт ему права лезть туда, куда его не звали.

— Я знаю.

— Тогда почему ты говоришь так, будто защищаешь его?

Гермиона закрыла глаза. Внутри неё уже несколько дней жило мерзкое ощущение двойной неправоты: Рон вторгся в то, что ему не принадлежало, но и она сама слишком долго прятала то, что уже нельзя было честно называть “просто перепиской”. Легче всего было бы обвинить только его, но это было бы не до конца правдой.

— Потому что всё это… слишком грязно внутри, — тихо сказала она. — Не так, чтобы “вот здесь виноват он, а вот здесь — я”. А как будто кто-то взял клубок ниток, хорошенько его встряхнул, а потом ещё и намочил.

Джинни фыркнула.

— Отвратительная метафора.

— Зато точная.

Они помолчали. Гермиона осторожно села, прислонившись спиной к изголовью. Голова тут же недовольно запульсировала, и она поморщилась. Джинни заметила это и без слов протянула ей стакан воды, стоявший на тумбочке.

— Спасибо, — пробормотала Гермиона.

Вода была прохладной и немного отдавала металлическим привкусом кубка. Сейчас это казалось чуть ли не роскошью.

— Он хоть… — Джинни замялась, что для неё было почти подвигом. — Он хоть что-то сказал потом? Ну, не в стиле “ты плохая, я страдаю”, а по-человечески?

Гермиона опустила взгляд на собственные пальцы, обхватившие стакан.

— Он сказал, что чувствует себя лишним в моём мире, — тихо ответила она. — И что я всё время где-то ещё, даже когда рядом с ним.

Джинни тяжело выдохнула через нос и закатила глаза к потолку, будто просила у вселенной терпения именно на эту семью, на этот замок и на этих конкретных двух идиотов.

— Ну, это очень по-роновски, — сказала она наконец. — Сказать что-то ужасно точное так, будто сам не понимаешь, насколько это больно.

Гермиона невесело усмехнулась.

— Да.

— И что ты ему ответила?

Гермиона несколько секунд молчала. Воспоминание о вчерашнем разговоре было не резким, а вязким, как будто всё происходило под водой. Лицо Рона. Его руки. Планшет у него в пальцах.

— Что мне нужен воздух, — сказала она наконец и закрыла руками лицо, чтоб хотя бы на секунду не видеть эту комнату.

Джинни посмотрела на неё долго и внимательно.

— А он тебе правда нужен?

Гермиона сжала губы. Вот оно, самый честный вопрос из всех. Не “любит ли она Рона”. Не “нравится ли ей этот таинственный собеседник”. Не “кто виноват”. Просто — нужен ли ей воздух. Она думала, что знает ответ, но в последнее время все ответы почему-то стали ощущаться как вещи, которых касаешься в темноте: вроде понимаешь форму, но не можешь быть уверена.

— Да, — сказала она чуть слышно. — Но проблема в том, что когда ты просишь воздух у человека, который любит тебя, это почти всегда звучит как приговор.

Джинни нахмурилась, но не спорила.

— А этот… — она покрутила пальцами в воздухе, будто пытаясь поймать нужное слово, — этот твой ночной философ хотя бы стоит всего этого?

Гермиона резко подняла взгляд, слово “стоит” резануло по ушам. Потому что речь была уже не о нём как о человеке и не о Роне как о партнёре. Речь шла о цене. О том, что одно чувство вдруг начинает измеряться другим, а она не хотела так думать. Не хотела ставить ценник на каждого из участников ее личной драмы.

— Я не знаю, — честно сказала она. — И, наверное, в этом всё самое плохое.

В комнате снова повисла тишина. За дверью кто-то пробежал по коридору, затем раздался звонкий смех Лаванды. Мир продолжал жить, как будто ничего важного не случилось.

— Что ты сейчас хочешь сделать? — спросила Джинни мягче.

Гермиона уставилась в окно. По стеклу медленно ползла тонкая струйка дождя.

— Исчезнуть дня на два.

— Это не вариант.

— Знаю.

— Тогда второй вопрос, — Джинни чуть подтянула колени к груди. — Ты хочешь с ним поговорить?

Гермиона не стала уточнять, с кем именно. С Роном? С PureSoul? С самой собой? Все варианты звучали одинаково изматывающе.

— Не сейчас, — сказала она после долгой паузы.

И, произнеся это, вдруг поняла, насколько это правда, потому что если она откроет рот до того, как поймёт хоть что-то внутри себя, оттуда снова выйдут только обломки.

Джинни медленно кивнула, будто приняла этот ответ как временное перемирие.

— Тогда сегодня ты никуда не идёшь одна, — заявила она. — И не запираешься здесь до вечера с видом трагической героини. Я тебе этого не позволю.

— Очень благородно, — пробормотала Гермиона.

— Я серьёзно.

— Я вижу.

— И ещё, — Джинни прищурилась, — если Рон попытается сейчас строить из себя вселенскую жертву, я его укушу.

— Джинни…

— Не сильно. Но чувствительно.

Несмотря ни на что, Гермиона фыркнула. Смех вышел слабым, но настоящим. Джинни тут же победно ткнула в неё пальцем:

— Вот. Уже лучше.

— Ничего не лучше, — возразила Гермиона, но без прежней тяжести.

— Конечно, нет. Всё ужасно, ты разбита, мужчины — катастрофа, мир трещит по швам, — согласилась Джинни. — Но ты хотя бы выпила воды. Это уже прогресс.

Гермиона покачала головой и впервые за это утро почувствовала не облегчение (до него было ещё далеко), а нечто более скромное. Как будто бетонная плита на груди не исчезла, но кто-то хотя бы подложил под неё руки.

За окном дождь всё ещё не решался стать настоящим. В комнате пахло мокрой шерстью, чернилами и чем-то сладким, наверное, Лаванда оставила на столе открытый пакет драже. Жизнь не стала легче. Ничего не прояснилось. Но, может быть, хотя бы сегодня от неё не требовалось ничего решать.

Гермиона откинулась на подушки, прикрыла глаза и тихо выдохнула.

— Не сейчас, — повторила она уже не для Джинни, а для себя.

* * *

Джинни ушла только через полчаса, и то после того, как заставила Гермиону съесть кусок тоста, выпить ещё воды и пообещать, что та хотя бы попытается выйти из комнаты до вечера.

Обещание было дано в слабой форме и без юридической силы, но Джинни, кажется, сочла это победой.

Когда дверь за ней закрылась, в спальне стало слишком тихо. Не уютно-тихо, а так, как бывает после долгого разговора, в котором из тебя вынули что-то важное и оставили лежать на виду. Гермиона ещё немного посидела на кровати, подтянув колени к груди, потом медленно встала.

Зеркало показало всё, что она и так знала: опухшие глаза, тусклую кожу, волосы, с которыми ночь явно воевала и, судя по результату, победила.

Она собрала их в низкий хвост, остановилась, распустила снова. Потом просто заправила прядь за ухо и уставилась на своё отражение с почти раздражённой прямотой. Она не могла пролежать здесь до вечера и надеяться, что всё само каким-то образом уложится в голове. Не уложится. Она знала это слишком хорошо. Мысли, которым не дали формы вовремя, начинали гнить изнутри. И тогда уже становилось не просто больно, а грязно.

Если бы она не поговорила сегодня, завтра было бы хуже, послезавтра — невыносимо. А потом это снова стало бы тем, чем уже почти стало: клубком недосказанности, в который оба только глубже зарывались бы пальцами, пытаясь распутать, и только сильнее затягивали узлы.

Гермиона надела теплый свитер, не потому что ей было холодно, а потому что без неё чувствовала себя слишком открытой. На лестнице вниз каждый шаг отдавался у неё в висках, но боль теперь была даже полезной — как напоминание, что тело ещё здесь, с ним можно иметь дело.

В гостиной было людно. Не критически, но достаточно, чтобы стало ясно: говорить здесь нельзя. Первокурсники спорили у камина из-за шахмат, Лаванда с Парвати устроились у окна с тетрадями и, судя по виду, не столько писали эссе, сколько обсуждали кого-то с шестого курса. Несколько парней у входа в спальни громко смеялись над чем-то, видимо, связанным с квиддичем.

Рона видно не было. Сначала Гермиона даже почувствовала короткий приступ малодушного облегчения, а потом тут же разозлилась на себя за него.

— Ищешь кого-то? — спросил Гарри, появившись рядом так тихо, что она вздрогнула.

Он держал в руках чашку с чаем и выглядел слишком понимающим для человека, который, вообще-то, ничего не должен был понимать настолько хорошо.

— Рона, — ответила она прямо.

Гарри понимающе кивнул.

— Он был у окна минут десять назад. Потом ушёл в сторону совятни. Или, может, на лестницу к башне. Я не очень следил.

Она коротко кивнула.

— Спасибо.

Гарри помолчал, потом осторожно сказал:

— Гермиона…

Она подняла глаза.

— Если хочешь, я могу… не знаю. Задержать кого-нибудь. Или сделать вид, что мне срочно нужен Рон. Или наоборот.

— Нет, — сказала она быстрее, чем следовало. Потом мягче добавила: — Спасибо, правда. Но я справлюсь.

Гарри кивнул снова, и в его лице было то редкое выражение, которое появлялось у него только в моменты, когда он понимал, что не может никого спасти, и потому хотя бы старался не мешать.

— Тогда удачи, — сказал он.

Гермиона криво усмехнулась:

— Звучит так, будто я иду на казнь.

— Я вообще-то хотел сказать “на трудный разговор”, — заметил Гарри. — Но, да, звучание примерно то же.

Она фыркнула, совсем коротко, и пошла к выходу.

В коридоре было прохладнее. Гермиона сначала действительно направилась к лестнице на башню, потом свернула, увидев впереди знакомую рыжую фигуру. Рон стоял у длинного окна в нише, прислонившись плечом к стене, и смотрел наружу. Просто стоял так, будто не знал, куда деть руки, если не сунуть их в карманы. За стеклом моросил тот же самый нерешительный дождь, и двор Хогвартса выглядел размытым, как рисунок, по которому провели мокрой ладонью.

Он обернулся почти сразу, словно почувствовал её взгляд раньше, чем услышал шаги.

На секунду никто из них не заговорил.

— Привет, — сказала Гермиона.

Было странно, как обычные слова после некоторых ночей начинают звучать почти нелепо.

— Привет, — отозвался он.

Он выглядел усталым, будто не спал неделю, под глазами залегли тени, волосы были влажными на концах, видимо, он недавно умывался, пытаясь прийти в себя.

— Я искала тебя, — сказала она.

Рон коротко кивнул, как будто это и так было понятно.

— Ага.

Гермиона подошла ближе, но не слишком, оставив между ними расстояние в пару шагов.

— Нам нужно поговорить, — сказала она.

Уголок его рта дёрнулся в невесёлой тени улыбки.

— Обычно после этой фразы ничего хорошего не происходит.

— Да, — честно сказала она. — Боюсь, так и есть.

Он отвернулся к окну на секунду, потом снова посмотрел на неё.

— Ладно. Говори.

В голосе не было вызова, только готовность выдержать удар, если уж тот всё равно идёт.

Гермиона очень ясно ощутила, что ещё может отступить. Ещё может сказать что-нибудь безопасное: что ей просто нужно время, что они устали, что не надо принимать решений сгоряча, что все слишком остро реагируют после вчерашнего.

Все эти фразы уже стояли у неё на языке, ровные, мягкие, неправильные.

Но она не хотела больше быть ни мягкой, ни неправильной.

— Я не думаю, что мы должны продолжать быть вместе, — сказала она.

Слова прозвучали тише, чем она ожидала, будто она сама испугалась того, что говорит. Рон не моргнул. Только пальцы у него в карманах, видимо, сжались сильнее, потому что ткань на рукаве едва заметно натянулась.

— Вот так сразу? — спросил он.

Гермиона закрыла глаза на полсекунды.

— Не сразу, Рон. Именно в том и дело, что не сразу.

Он перевёл взгляд на стекло, будто размытый дождём двор был сейчас более понятным зрелищем, чем она.

— Это из-за вчерашнего? — спросил он после паузы.

— Не только.

— Но и из-за вчерашнего тоже.

— Да, — сказала она. — Но не потому, что ты меня обидел. То есть… — она выдохнула и раздражённо качнула головой, — обидел, конечно. Это было ужасно. Но если говорить честно, то дело не в одном вечере.

Он кивнул. Очень медленно.

— Тогда в чём?

Вот он. Тот вопрос, из-за которого она и не спала толком половину последних недель. Потому что не было одного красивого, правильного ответа. Было множество маленьких, неудобных правд, которые вместе складывались в нечто уже неотменяемое.

— В том, что ты хочешь от меня чего-то настоящего и полного, — сказала она, подбирая слова не ради красоты, а ради точности. — А я всё время чувствую, что не могу дать это тебе так, как ты заслуживаешь.

Он коротко, резко усмехнулся.

— Опять “заслуживаю”.

— Не передёргивай.

— А как не передёргивать, если ты говоришь так, будто увольняешь меня с должности собственного парня по этическим соображениям?

Гермиона вздрогнула от того, насколько в его голосе было усталого сарказма. И насколько он был заслуженным.

— Я пытаюсь не делать тебе ещё больнее, — тихо сказала она.

— Поздно, — ответил он.

Они помолчали. Где-то дальше по коридору хлопнула дверь, пробежали двое младших учеников, и снова стало тихо. Всё в Хогвартсе удивительным образом всегда умело продолжаться рядом с катастрофой, не замечая её.

— Я люблю тебя, — сказала Гермиона вдруг, почти с раздражением, потому что это было важно, а звучало слишком просто. — В этом же и проблема. Я люблю тебя и очень боюсь тебя потерять. И ты чертовски прав, что я… не до конца с тобой. Как будто часть меня всё время остаётся в стороне и живёт свою жизнь. И чем сильнее я чувствую, как тебе нужно, чтобы я была с тобой целиком и полностью, тем сильнее внутри меня что-то закрывается и отдаляется.

Она говорила быстро теперь, пока смелости внутри хватало продолжить этот бессвязный поток слов.

— Это не потому, что ты плохой. И не потому, что я хочу сделать тебе больно. И не потому, что мне с тобой плохо. Мне с тобой как раз очень хорошо, Рон. В этом и дело. Мне хорошо, тепло, спокойно, смешно, безопасно. Но я всё равно не чувствую… — она запнулась, потому что это слово было слишком жестоким, — полноты. И если я сделаю вид, что это просто этап, что это пройдёт, что ещё чуть-чуть — и я стану такой, какой тебе нужно, я буду врать тебе в лицо.

Рон слушал, не перебивая. Лицо у него стало очень неподвижным, и от этого Гермионе было ещё страшнее. Она почти физически чувствовала, как он пытается не пропустить ни одного слова, потому что это, возможно, единственный раз, когда она говорит всё до конца.

— А я не хочу тебе врать, — закончила она тихо.

Он долго ничего не говорил.

— И что, — спросил он наконец, — ты думаешь, это будет лучше? Вот так?

Она почти не выдержала его взгляда.

— Нет, — сказала честно. — Не лучше. Просто… правильнее.

— Для кого?

Вопрос прозвучал тихо, без нажима, и именно этим пробил её сильнее всего.

— Для нас обоих, — ответила она, но голос предательски дрогнул.

Рон посмотрел на неё ещё несколько секунд. Потом отвернулся и провёл рукой по лицу.

— Знаешь, что самое паршивое? — сказал он, и в его голосе вдруг не осталось ни злости, ни сарказма. Только усталость. — Я ведь всё это уже знал. Не словами, не вот так, но… знал. Чувствовал кожей, если это можно так назвать.

Он опёрся ладонью о подоконник.

— Просто я всё надеялся, что это я накручиваю. Что если быть рядом достаточно долго, если не давить, если подождать, если не лезть — то однажды ты просто… будешь моей. По-настоящему.

Гермиона сжала губы так, что стало больно.

— Прости, — прошептала она.

Он кивнул, не глядя на неё.

— Ага.

Потом он вдруг повернулся к ней снова.

— Скажи мне одну вещь честно, — сказал он. — Только один раз. Без того, чтобы беречь меня, ладно?

Она кивнула, уже почти не дыша.

— Если бы я не хотел от тебя так много… — он запнулся, но всё-таки договорил: — если бы мне хватало того, что ты можешь дать… ты бы всё равно ушла?

Гермиона почувствовала, как внутри что-то с треском ломается. И ответ на этот вопрос был ужасен именно тем, что в нём нельзя было солгать из милосердия. Потому что он всё равно услышал бы ложь.

— Я не знаю, — сказала она, и слёзы снова подступили мгновенно. — Правда не знаю. Но я не хочу, чтобы твоей любви становилось меньше только ради того, чтобы я могла рядом не чувствовать себя виноватой.

Рон смотрел на неё неподвижно.

— Хороший ответ, — сказал он. — Отвратительный, но хороший.

Он попытался усмехнуться, и именно это добило Гермиону окончательно. Слёзы сорвались сразу, без предупреждения. Она закрыла лицо рукой, чувствуя себя беспомощной, смешной, маленькой и совершенно неспособной сделать хоть что-то правильно.

— Чёрт, Гермиона… — тихо сказал Рон.

Он подошёл к ней в два шага и остановился совсем рядом, будто всё ещё спрашивал разрешения просто быть рядом с её болью. Она сама уткнулась лбом ему в плечо, и это было самым жестоким в мире утешением: привычное место, которое уже переставало быть её местом.

Рон обнял её, крепко и без изящества. Просто держал.

— Я не хочу, чтобы ты плакала из-за меня, — пробормотал он ей в волосы.

Гермиона всхлипнула и почти рассмеялась от этой нелепой, невозможной фразы.

— Слишком поздно, — сказала она сквозь слёзы.

Рон тоже всхлипнул. Они стояли так недолго, несколько секунд, хотя, может, и минут. Этого было достаточно, чтобы всё внутри стало ещё больнее и невыносимее. Рон отстранился первым. Осторожно. Как будто отлеплял от себя что-то родное.

— Ладно, — сказал он, выпрямляясь. — Ладно.

Гермиона вытерла лицо ладонью, беспомощно, по-детски.

— Ты, наверное, меня ненавидишь, — выдохнула она.

Он посмотрел на неё так уставше, что ей захотелось взять эти слова обратно.

— Нет, — сказал он. — Вот в этом и проблема. Я, к сожалению, тебя всё ещё очень люблю.

Новый ком слёз подступил так резко, что она только мотнула головой, не в силах выговорить ничего внятного.

— Рон… — она сглотнула. — Мы же… останемся друзьями?

Он не ответил сразу. Несколько секунд просто смотрел куда-то мимо неё, будто там, в пустом коридоре за её плечом, было проще найти правильные слова.

— Я не знаю, Гермиона, — сказал он наконец. — Не сегодня.

Он сделал шаг назад.

— Мне, наверное, лучше уйти сейчас, пока я не начал говорить какие-нибудь совсем идиотские вещи.

— Рон…

— Нет, правда, — он поднял руку, останавливая её. — Не надо. Мы уже сказали всё важное. Остальное только испортит.

Он попытался улыбнуться, но вышло ужасно.

— Увидимся, Гермиона.

— Увидимся, — ответила она почти неслышно.

Коридор вдруг показался ей слишком длинным, слишком пустым, слишком тихим для того, что только что произошло. Она стояла у окна, смотрела на дождь, который никак не мог решить, стать ли ему настоящим ливнем или так и остаться жалкой моросью, и чувствовала только одно: потерю. Медленную, тихую, взрослую потерю, у которой не было ни одной красивой стороны.

Когда Гермиона наконец сдвинулась с места, ноги держали её удивительно плохо. Не театрально, не настолько, чтобы рухнуть, а так, будто тело не успели предупредить, что теперь нужно жить в немного другом мире.

Наверх она поднималась медленно, держась рукой за холодный камень стены. В спальне по-прежнему никого не было, и это было почти милосердно.

Она закрыла за собой дверь, сняла мантию, не повесив, просто уронила на спинку стула и села на кровать. Потом легла поперёк покрывала, не разуваясь, уткнулась взглядом в потолок и вдруг с пугающей ясностью поняла: вот и всё.

Не “может быть, всё”.

Не “пока что всё”.

Не “на сегодня всё”.

А именно всё.

И от этой окончательности стало так пусто, что даже слёзы на секунду отступили, будто телу нужно было сначала осознать масштаб ампутации, прежде чем снова начать болеть.

За окном всё ещё шёл тот нелепый нерешительный дождь.

Гермиона повернулась на бок, подтянула к себе подушку и прижалась к ней лицом, будто та могла удержать хоть что-то на месте.

Ей казалось, что после честности должно стать легче, но, видимо, правда была просто ещё одной формой боли.