Ковыль и Сталь (джен)

В Суворовском училище прошла официальная церемония. Семь гробов, накрытых знамёнами, выстроили в спортзале, превращённом в траурный зал. Не было тел. В гробах лежали камни для веса и личные вещи кадетов, изъятые ранее особистами и затем торжественно возвращённые для ритуала: парадные ремни, фуражки, начищенные до блеска пряжки.

Звучали речи. Начальник училища говорил о «трагической гибели при выполнении учебного задания», о «верности присяге», о том, что их имена навечно занесут в списки училища. Капитан Березов, стоя по стойке «смирно», с каменным лицом, думал о том странном сигнале и о глазах Колесника, полных не скорби, а яростного неверия.

Приехали родные. Мать Вити, простая женщина в чёрном платке, рыдала, обнимая фуражку сына. Отец Андрея Шевченко, генерал, стоял навытяжку, его лицо было маской, но уголок рта дёргался мелкой судорогой. Семьи других кадетов — кто в слезах, кто в оцепенении.

Не было только семьи Иволгиных. Генерал армии Николай Иволгин прислал холодную, казённую телеграмму: «Разделяю горе. Уверен, сын погиб как герой». Старшие братья не приехали. Пётр был на важных манёврах на Дальнем Востоке, Александр — в действующей армии на финском фронте. Но все знали настоящую причину: они отказались участвовать в этом фарсе. Для них Павел не был мёртвым.

После церемонии, когда гробны опустили в могилы на училищном кладбище (отдельный участок для «погибших воспитанников»), к капитану Березину подошла мать Вити.

— Товарищ капитан, — прошептала она, схватив его за рукав дрожащими руками, — а вы точно уверены, что они... там? В этих ящиках?

Березин, глядя в её измученные глаза, не смог солгать прямо.

— Уверен, что они герои, — уклончиво сказал он и быстро отвернулся, чувствуя приступ стыда.

Надежда для большинства начала таять, как декабрьский снег на тёплой крыше. Официальная версия была озвучена, церемония проведена, пенсии назначены. Дело можно было считать закрытым. Для системы — семь строчек в списке потерь, семь новых имён на мемориальной доске. Жизнь училища потихоньку возвращалась в колею. Новые кадеты заняли опустевшие койки. О «проклятом домике» и «странных мальчишках» предпочитали не вспоминать — слишком неудобно, слишком страшно.

Но трое не смирились.

Полковник Колесник теперь проводил ночи не только за звёздами, но и в архивах, выпрашивая старые отчёты о геомагнитных аномалиях, о случаях массовых галлюцинаций в войсках, о любых необъяснимых исчезновениях. Он связался с отставным профессором-физиком, когда-то участвовавшим в исследованиях «лучей смерти» и прочей фантастики 20-х годов. Их разговоры были полны терминов вроде «пространственно-временной континуум», «кротовая нора», «эффект наблюдателя». Колесник вёл собственный дневник, куда заносил все совпадения, все странности. Он был уверен: мальчишки живы. Где-то. И он, как их последний наставник, обязан их найти.

Генерал Сергей Иволгин, танкист, использовал свои ресурсы иначе. Он не лез в дела НКВД, но через свои каналы в Генштабе и среди военных топографов начал тихую, но настойчивую кампанию. Он запрашивал карты с пометками о геологических аномалиях по всему Союзу, особенно в районах, похожих на описанную в сигнале «трясину». Он знал, что за ним следят, и действовал осторожно, под предлогом «поиска подходящих полигонов для испытания новой техники». Его упрямство было молчаливым и железным. В письме Александру на фронт он написал всего три слова: «Пашка жив. Ищем.»

Маршал Александр Иволгин, находясь под Ленинградом, в условиях суровой зимы и боёв с финнами, казалось, должен был забыть о брате. Но нет. В перерывах между атаками он расспрашивал своих разведчиков, знатоков местности, шаманов из малых народов (тех, кто служил в Красной Армии) о «местах, где теряется время», о «дверях в иные миры». Его адъютант, видя эту странную одержимость, однажды осторожно спросил: «Товарищ маршал, вы в сказки верите?» Александр, не отрываясь от карты, ответил: «Верю в то, что мой брат не мог исчезнуть просто так. Значит, есть причина. И если эта причина — сказка, буду искать в сказках».

Это было их фронтом. Тихой, невидимой войной против забвения и бюрократии. Они не знали о чёрном омуте и Стражу. Но они чувствовали, что Павел и другие где-то там, за гранью, и что связь ещё не прервана. Они ловили её слабые отголоски в своих снах, в интуиции, в необъяснимом чувстве, что нужно смотреть не на карту, а сквозь неё.

* * *

Тем временем в плавнях кадеты и несколько доверенных казаков начали свою охоту. Они составили карту на куске бересты: место чёрного омута, тот курган, где были видения танков, поляна, где слышались звуки строевой подготовки, и ещё несколько точек, отмеченных Тихоном как «неспокойные».

Их поиск был похож на сомнамбулический бред. Они ходили по краю трясины, держа в руках пуговицу-образец, и вслушивались... не в звуки, а в ощущения. Павел и Андрей, чья связь с родным временем была сильнее, были сейсмографами.

— Здесь, — вдруг говорил Павел, замирая на совершенно ничем не примечательном кочковатом пятачке. — Здесь пахнет... гуталином. И слышно, как скрипят ремни.

— А тут... — Андрей прикрывал глаза рукой на другом участке, — тут будто радио играет. Марш какой-то. Очень далёкий.

Они копались в мху, разгребали промёрзшую землю палками, рылись в корнях поваленных деревьев. Находили ржавые подковы, обломки древней керамики, кости животных. Но не пуговицу.

Разочарование и страх нарастали. С каждым днём они чувствовали, как их собственная связь с миром становится призрачнее. Лёша признался, что уже не может вспомнить лицо своей матери — оно расплывается, как в дыму. Витя перестал видеть сны. Их воспоминания тускнели, как будто Страж уже начал взимать свою плату.

А ночью видения становились ярче и агрессивнее. Теперь уже не только кадеты, но и казаки на постах докладывали о странном: о бегущих через болото тенях в шинелях и касках (но без лиц), о внезапных вспышках «беззвучного грома», о запахе гари и крови, накатывающем волнами из ниоткуда. Лагерь жил в состоянии перманентной, мистической осады.

Прорыв случился там, где его не ждали. Не в глубине топи, а на старом, заброшенном казачьем кладбище на сухом бугре, которое Тихон тоже отнёс к «местам силы» — здесь хоронили старых знахарей и воинов, павших в седую старину.

Марк, который молча следовал за группой, вдруг остановился у одного из самых древних, покосившихся и покрытых лишайником крестов. Он не сказал ни слова, просто опустился на колени и начал scrabbling руками в промёрзшей земле у его основания.

— Марк? Что ты?

— Здесь, — монотонно сказал Марк. Его пальцы, ободранные в кровь, нащупали что-то под корнями старой берёзы, вросшей в могилу. Он вытащил это.

Это была вторая пуговица. Такая же, потёртая, того же образца. Но на ней была кровь. Засохшая, тёмная, въевшаяся в желобки. И она была пришита к обрывку ткани — куску той самой, странной материи их гимнастёрок.

Все замерли. Павел взял находку. В момент, когда его пальцы коснулись пуговицы, в ушах громко и отчётливо прозвучал одиночный винтовочный выстрел, а затем — крик боли, знакомый, детский... и тут же обрыв.

— Это... это моя пуговица, — хрипло сказал Андрей, разглядывая ткань. — Я её оторвал на том последнем учении, когда зацепился за колючку. А кровь... — он побледнел. — Это моя кровь. Я поцарапался тогда. Это кусок от моей гимнастёрки.

Они нашли не просто артефакт. Они нашли часть себя, физический свидетель их перехода, затянутую сюда вместе с ними. И она лежала на древней могиле, будто кто-то (или что-то) специально положил её туда, как приношение или как часть ритуала.

Теперь у них было две пуговицы. Ключ, как сказал Страж. Но что с ним делать? И главное — что это за «испытание», о котором он говорил? Просто найти было слишком просто. Значит, впереди было что-то ещё.

А вдали, над трясиной, снова сгустился туман, и в нём, как грёзы безумца, поплыли очертания зубчатых стен Кремля и знакомые силуэты самолётов У-2, которых в XVIII веке быть не могло. Разлом реагировал. Дверь, похоже, была не только выходом. Она была и входом. И что-то с той стороны тоже пыталось пробиться к ним. Их тоска была не просто звоном. Она была маяком в шторме времени, и он светил в обе стороны.