Песнь, связавшая нас (джен)

Поместье Ноттов, Северный Йоркшир. За пять лет до Хогвартса

Семилетие Феликса Нотта отмечали не детским праздником с клоунами и тортом, а вечерним приемом. В бальном зале с портретами хмурых предков под высокими потолками кружились не сверстники, а важные гости его отца, Теодора Нотта: члены Визенгамота с женами, иностранные дипломаты от магических сообществ, ученые с безупречными репутациями. Феликс в идеально сшитом темно-зеленом бархатном костюме и с уже безупречно зачесанными назад темными волосами стоял рядом с отцом у камина. Он был не именинником, а экспонатом.

— Мой сын, Феликс, — представлял его Теодор Нотт, положив тяжелую руку на его узкое плечо. — Осваивает основы латыни и рунического письма. Проявляет интерес к ранней законодательной истории Визенгамота.

Гости кивали, бросая на мальчика оценивающие взгляды. Их вопросы были не «какую игрушку хочешь?», а «какую позицию, по-твоему, занял наш дом во время Восстания Гоблинов 1612 года?».

Феликс отвечал. Четко, без запинки, голосом, лишенным детской звонкости. Он цитировал параграфы из семейных хроник, которые заучивал как мантры. Его лицо было спокойной, вежливой маской. Внутри же бушевала тихая паника. Он чувствовал на себе взгляды, слышал сдержанные перешептывания: «Настоящий Нотт», «Подает надежды», «Видна кровь». Он был не ребенком, а инвестицией. И он это знал.

Ему дали час «свободы», пока отец вел приватные беседы в кабинете. Феликс не побежал в сад или в свою комнату. Он пошел в библиотеку. Здесь, среди тысяч томов в цепях и с магическими замками, он мог дышать. Запах старой кожи, воска и чего-то горького — защитных зелий на полках — был ему роднее, чем запах материнских духов (которую он почти не помнил).

Он взобрался на высокий стул у окна и открыл тяжелый фолиант «Генеалогические связи древних родов: политические альянсы и их распад». Он не понимал и половины, но структура текста, четкие генеалогические древа, причинно-следственные связи — это успокаивало. Здесь был порядок. Здесь все было предсказуемо.

Внезапно дверь библиотеки распахнулась. Ввалились двое мальчишек — сыновья одного из партнеров отца. Они были немного старше, раскрасневшиеся от сладкого эля, который тайком попробовали.

— О, вот где ты прячешься, малыш Нотт! — крикнул один, Картер. — Скучно тут у вас, ничего не взрывается.

— Отец говорит, вы тут все такие… важные, — с гримасой сказал второй, Кэллум. — Давай проверим, насколько ты важный.

Они подошли. Феликс не встал. Он медленно закрыл книгу, его пальцы легли на обложку ровно, без дрожи.

— Мне нужно заниматься, — сказал он нейтрально.

— «Заниматься», — передразнил Картер. Он огляделся, его взгляд упал на изящную хрустальную вазу с чертополохом на соседнем столике — семейную реликвию XVII века. — Давай лучше поиграем в квиддич! Мячом будет это! — Он потянулся к вазе.

В этот момент Феликс проанализировал ситуацию со скоростью, которую развивают в условиях постоянной угрозы.

Вариант 1: позвать взрослых. Итог: скандал, он — ябеда, отец разочарован его неспособностью справиться с ситуацией самому. Гости услышат. Репутационный ущерб.

Вариант 2: попытаться остановить физически. Итог: проигрыш (они двое и крупнее), унижение, разбитая ваза в любом случае.

Вариант 3:…

— Если ты ее разобьешь, — голос Феликса был ледяным и тихим, так, что Картер остановился, — то стоимость ущерба составит примерно пятьсот галлеонов. Плюс историческая ценность. Мой отец вычтет ее из прибыли следующей совместной сделки с твоим отцом. Контракт как раз на стадии пересмотра. — Он сделал микроскопическую паузу, глядя, как в глазах Картера замешательство сменяется расчетом. — Ты хочешь быть тем, из-за кого твоя семья потеряет пятьсот галлеонов и доверие моего отца?

Рука Картера замерла в воздухе. Он посмотрел на вазу, потом на бесстрастное лицо Феликса. В его детском, но уже алчном уме явно происходили быстрые подсчеты.

— Да ты блефуешь, — сказал он, но неуверенно.

— Ты можешь проверить, — парировал Феликс. — Но сначала спроси у своего отца, готов ли он к такому разговору с моим после вечера. Имей в виду, Теодор Нотт не прощает долгов. Ни финансовых, ни… этических.

Слова «этические» в устах семилетнего мальчика прозвучали особенно зловеще. Кэллум потянул Картера за рукав.

— Ладно, брось. Он же сопляк. Пойдем, может, в погребе что найдем.

Они ушли, пробормотав что-то неразборчивое. Дверь закрылась. Феликс сидел неподвижно еще минуту. Затем его плечи дернулись в единственном, подавленном судорожном вздохе. Он быстро вытер ладонью абсолютно сухие глаза, поправил прядь волос и снова открыл книгу. Его сердце колотилось где-то в горле, но лицо было гладким, как мрамор.

Позже, когда гости разошлись, Теодор Нотт вызвал его в кабинет.

— Картер Уорренгтон, — произнес отец, не глядя на сына, поправляя перчатки. — Горяч, глуп, предсказуем. Ты поступил адекватно — сохранил имущество и избежал публичного конфликта. Однако…

Он повернулся, и его темные, как у Феликса, глаза впились в него.

— Угроза контрактом — грубый инструмент. Его отец мог бы счесть это оскорблением. В следующий раз найди способ, который не оставляет следов, который заставит их бояться, не понимая, чего именно. Страх неизвестности — сильнее страха перед счетом.

Он не спросил, не испугался ли Феликс. Не похвалил. Он дал урок.

— Да, отец, — ровно ответил Феликс.

Вернувшись в свою комнату, огромную и холодную, он снял душащий бархатный костюм и аккуратно повесил его в шкаф. Он подошел к окну. Внизу, в черном как смоль саду, блуждали фестралы. Они ели мясо, которое им бросали слуги. Они были красивы в своем ужасе и не знали ни родословных, ни контрактов.

Феликс прижал лоб к холодному стеклу. На секунду ему захотелось быть там, в темноте, среди этих странных, молчаливых существ, которые не требовали от него быть идеальным Ноттом.

Но это чувство длилось мгновение. Он отступил от окна, сел за свой письменный стол и открыл учебник по древним рунам. Эмоции были слабостью. Контроль — силой. Страх — инструментом. Сегодня он сделал еще один шаг к тому, чтобы овладеть ими всеми. Он не был просто ребенком. Он был наследником. И его истинный подарок на день рождения заключался не в игрушках, а в этом жестком, безрадостном знании, которое навсегда отгородило его от мира простых мальчишек, их драк и их простых страхов. Его страхи и его битвы были другого порядка. И сражаться в них ему предстояло в одиночку.