Эхо гранатовой ночи (гет)

Гвен проснулась от холода. Она вздрогнула, выпрямилась в кресле, и одеяло сползло на пол. В комнате было тихо и серо — занимался ранний сентябрьский рассвет. Она провела ладонью по лицу, прогоняя остатки сна, и первым делом посмотрела на кровать.

Кровать была пуста. Одеяло откинуто, подушка смята, но Джинни не было.

— Джинни? — позвала Гвен, ещё не тревожась, просто удивляясь. Может, вышла в ванную. Может к детям.

Она встала, разминая затёкшую шею, и подошла к детской кроватке. Эльза спала, и ресницы её чуть подрагивали во сне. Одна. В ванной — пусто. В коридоре — тихо.

Гвен спустилась на кухню. На столе стояла нетронутая коробка с успокоительными зельями, которую она принесла неделю назад. Рядом — чашка с остывшим чаем. Задняя дверь была приоткрыта, и в щель тянуло холодным утренним воздухом.

Она вышла в сад.

И увидела.

Плетёное кресло-качалка у старого кострища. В нём — Джинни. Укрытая вязаным пледом, с откинутой на спинку головой. С закрытыми глазами. Такая спокойная, будто спит. Только слишком бледная. Слишком неподвижная.

У её ног, на мокрой от росы траве, лежал пустой флакон из тёмного стекла.

Гвен подошла. Опустилась на корточки. Коснулась руки — холодная. Прижала пальцы к шее — ничего. Попыталась нащупать магический след жизни — палочка показала серую, глухую пустоту.

Она застыла. Так застывает целитель, когда пациент уходит, — не двигаясь, не дыша, давая случившемуся стать фактом. А потом факт обрёл имя: Джинни. Девочка, которую она вела четыре беременности подряд. Которая сделала её крёстной. И Гвен осталась стоять на коленях в мокрой от росы траве, чувствуя, как что-то внутри обрывается — тихо, беззвучно...

— Прости, — прошептала она. — Прости, Джинни. Я не успела.

Сзади послышались шаги. Гарри.

Он проснулся оттого, что Гвен не было в кресле, а кровать жены пустовала. Вышел в сад, ещё не понимая, просто чувствуя — что-то не так. Увидел Гвен на коленях. Увидел Джинни.

— Что? — Голос сорвался.

Гвен не обернулась.

— Она ушла, Гарри. Ночью. Я не услышала.

Гарри замер на секунду, а потом рванул к креслу. Упал на колени с другой стороны, схватил жену за плечи, заглянул в лицо. Бледное, спокойное, с полуоткрытыми глазами. Чужое.

— Джинни. Джинни, открой глаза. — Он тряс её, будто мог разбудить. — Пожалуйста. Пожалуйста, открой глаза.

Гвен положила руку ему на плечо.

— Гарри. Она умерла. Несколько часов назад. Ты ничего не мог сделать.

Он не слышал. Продолжал трясти, шептать, звать. Потом затих. Прижался лбом к её холодной руке и замер.

— Я должен был почувствовать, — сказал он глухо. — Я спал в метре от неё. И ничего не почувствовал.

— Ты устал. Мы все устали. Она ждала, когда мы отключимся.

Гарри поднял голову, посмотрел на Гвен. В его глазах не было слёз, только страшная, выжженная пустота.

— Ты говорила, что будешь дежурить. Что ночи самые опасные.

— Я заснула. — Гвен не отвела взгляд. — Впервые за двадцать лет отключилась на посту.

В доме заплакала Эльза — громко, требовательно. Гарри вздрогнул, обернулся на звук, но не двинулся с места. Он смотрел на дом, откуда доносился крик дочери, и не мог заставить себя встать.

— Я не могу, — прошептал он. — Я не могу к ней подойти. Она пахнет Джинни. Она... она её дочь. А я не уберёг.

Гвен поднялась. Колени промокли от росы, но она не замечала.

— Я схожу. А ты... побудь с ней. Пока.

Она ушла в дом, а Гарри остался в саду, на коленях перед мёртвой женой, и слушал, как кричит их дочь.

Лили проснулась от плача Эльзы, но не пошла к маме — мама всегда справлялась сама. Она лежала, прислушиваясь, и ждала, когда всё стихнет. Но вместо привычного маминого голоса услышала чужие шаги, голос Гвен, а потом — тишину. Слишком долгую.

Она встала и вышла в коридор.

У лестницы стоял Альбус и смотрел вниз, в гостиную, где Гвен укачивала Эльзу, прижимая к плечу. Лицо у Альбуса было странное — не сонное, а какое-то слишком взрослое.

— Что случилось? — спросила Лили. — Почему тётя Гвен с Эльзой? А где мама?

Альбус молчал. Он смотрел в окно, выходящее в сад. Лили проследила его взгляд и увидела папу. Он стоял на коленях перед маминым креслом и не двигался.

— Я хочу к маме, — сказала Лили и шагнула к лестнице.

Альбус схватил её за руку.

— Не ходи.

— Почему?

— Потому что мама умерла.

Лили выдернула руку.

— Врёшь! Мама не могла умереть! Она в саду, я видела!

Она побежала вниз, через кухню, к задней двери. Альбус бросился за ней, но не успел. Лили вылетела в сад и остановилась.

Мама сидела в кресле — бледная, с закрытыми глазами. Не шевелилась. А папа стоял рядом на коленях и не двигался.

— Мама? — позвала Лили тихо. — Мама, проснись.

Мама не отвечала.

— МАМА!

Лили закричала. Пронзительно, страшно, взахлёб. Гарри вскочил, подхватил её на руки, прижал к груди, унося в дом. Она билась в его руках, кричала, звала маму, а он нёс её, не зная, что сказать.

Альбус остался в саду. Он подошёл к креслу, остановился в нескольких шагах. Смотрел на мать — на её спокойное лицо, на руки, безвольно лежащие на коленях. Он не плакал. Просто стоял и смотрел.

Потом развернулся и пошёл в дом.

Гвен позвонила Молли.

— Миссис Уизли, приезжайте. Джинни... Джинни больше нет.

Она не стала ждать ответа. Просто положила трубку и продолжила укачивать Эльзу. Девочка наконец затихла, прижавшись к её плечу, и Гвен чувствовала, как крошечное сердечко бьётся рядом с её собственным. Живое. Тёплое. Всё, что осталось от Джинни.

Молли появилась через несколько минут, аппарировала прямо к порогу. Ворвалась в дом, пробежала через кухню, вылетела в сад. Артур — следом.

Она увидела дочь в кресле и рухнула на колени.

— Доченька... девочка моя... зачем? Зачем ты это сделала?

Она обнимала холодное тело, гладила по волосам, целовала в лоб. Артур стоял рядом, положив руку ей на плечо, и по его щекам текли слёзы.

Из дома вышел Гарри. Лили он оставил в комнате, поручив Альбусу побыть с ней. Он подошёл к Молли, опустился рядом.

— Прости, — сказал он. — Я не уберёг.

Молли подняла на него глаза — красные, опухшие, полные боли. На секунду показалось, что она сейчас обнимет его, как обнимала всегда — своего приёмного сына, мужа своей дочери. Но вместо этого она вскочила. Глаза её вспыхнули тем самым огнём, который Гарри видел только раз — когда она сражалась с Беллатрисой.

— Где ты был? — закричала она. — Ты спал в другой комнате? Ты оставил её одну?

— Молли, я был в той же спальне. На полу. Я...

— ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ ЧУВСТВОВАТЬ! — Она ударила его кулаками в грудь — не сильно, но отчаянно. — Я тебе доверила её! Ты — её муж! Ты должен был знать, что она умирает!

Гарри не двигался. Стоял и принимал удары, каждый из которых был легче того, что он сам себе наносил изнутри.

— Я знал, — сказал он тихо. — Знал, что ей плохо. Знал, что она не ест, не спит. Знал, что она врёт про зелья. И всё равно заснул. Я думал, что просто быть рядом — достаточно.

Молли замерла с занесённой рукой. Смотрела на него — и ярость в её глазах медленно гасла, сменяясь чем-то более страшным: пониманием, что виноватых нет. Есть только мёртвая дочь и живые, которые должны как-то с этим жить.

Она опустила руку. Потом развернулась и снова рухнула на колени перед Джинни, обхватив её ноги.

— Прости, — прошептала она, и Гарри не понял, кому это адресовано — дочери или ему. — Прости, что не уберегла.

Артур подошёл к Гарри, положил руку на плечо.

— Она не тебя винит, сынок. Она винит себя. Просто на тебя легче кричать.

— Я знаю, — ответил Гарри. — Пусть кричит.

Гермиона и Рон приехали через полчаса.

Гермиона вошла в сад, увидела Джинни — и остановилась как вкопанная. Рон обнял её за плечи, но она вырвалась, подошла к креслу, опустилась на корточки. Взяла холодную руку подруги в свою.

— Ты же обещала, — прошептала она. — Ты говорила, что справишься. Я верила тебе. Я думала, у нас есть время.

Рон стоял рядом, не зная, куда деть руки. Он смотрел на сестру — на её бледное лицо, на мокрые от росы волосы, — и не мог поверить. Джинни, которая гоняла с ним на мётлах, которая смеялась громче всех, которая всегда была самой сильной. Лежит. Мёртвая.

— Она оставила письма, — глухо сказал Гарри, подходя. — В ящике тумбочки. Всем.

Он протянул Гермионе, Рону и родителям, конверты с их именеми.

Гермиона развернула письмо дрожащими руками. Читала, и слёзы капали на бумагу. Рон прочитал своё, смял в кулаке, отвернулся к стене.

— «Ты — мой самый верный друг», — прочитала Гермиона вслух, и голос её сорвался. — «Присмотри за ними. Ты всегда знаешь, что делать».

Она прижала письмо к груди и закрыла глаза.

Джордж приехал сразу после Рона с Гермионой. Он вошёл в сад — быстрый, взъерошенный, непохожий на себя — и остановился перед креслом.

— Джинни... — голос сорвался. Он опустился на корточки. — Помнишь, как мы хотели сбежать из дома и жить на чердаке? Ты сказала, что станешь знаменитым ловцом, а я открою лавку приколов. Ты стала ловцом. Я открыл лавку. Только тебя теперь нет.

Он замолчал. По щеке скатилась слеза.

— Я буду скучать, сестрёнка. Каждый день.

Он поцеловал её в лоб, встал и пошёл в дом.

В гостиной было тихо. Молли сидела на диване, сжимая в кулаке бесполезный платок. Казалось, она не замечает никого вокруг. Джордж опустился рядом, и она, не глядя, подалась к нему как к единственной оставшейся опоре. Плечи её затряслись беззвучно — ни всхлипа, ни плача, только крупная дрожь, которую Джордж почувствовал всем телом. Он прижал её крепче и упёрся подбородком в макушку.

Флёр и Билл приехали ближе к полудню.

Флёр, не говоря ни слова, прошла в дом, взяла у Гвен Эльзу и прижала к себе. Девочка захныкала, но быстро успокоилась, почувствовав тепло.

— Я забираю её в «Ракушку», — сказала Флёр тихо. — На несколько дней. Вам сейчас не до неё.

Гарри кивнул, не глядя. Он сидел на кухне, сжимая в руках пустую кружку, и смотрел в одну точку.

Флёр укутала Эльзу в одеяльце, взяла сумку с вещами и аппарировала.

Билл остался. Он подошёл к Гарри, сел рядом.

— Я съезжу в Хогвартс. За Джеймсом. Он должен узнать от семьи.

Гарри кивнул.

— Спасибо.

В доме собрались почти все. В гостиной было тихо. Гермиона сидела с Лили на коленях, гладила её по голове и что-то тихо шептала. Рон стоял у окна, сжимая в руке так и не зажжённую сигарету — маггловская привычка, от которой он так и не избавился. На ступеньке лестницы застыл Альбус, сжимая мамину палочку. Молли сидела на диване, привалившись к Джорджу. Артур держал её за руку.

Входная дверь открылась, и вошёл Чарли. Он был в той же драконьей куртке, в которой вылетел из Румынии, — прожжённой в нескольких местах, с пятнами сажи. Он узнал новость от Билла, бросил всё и аппарировал через пол-Европы. Лицо его было серым, под глазами — тени. Он обвёл взглядом гостиную — мать, отца, братьев — и молча прошёл через кухню к задней двери.

В саду он остановился перед пустым креслом. Долго смотрел на примятый плед, на флакон, который так и остался лежать на траве. Протянул руку и коснулся подлокотника, дерево было холодным. Он сел на землю рядом, положив ладонь на сиденье и закрыл глаза. Прошло много времени, прежде чем он встал и ушёл в дом.

В гостиную вошёл Перси. Он был в идеально выглаженной мантии — даже в такой день он не мог позволить себе выглядеть иначе. За ним — Одри, тихая, с заплаканными глазами. Перси подошёл к Гарри, который сидел в углу, сжимая в руках пустую кружку.

— Гарри, я возьму на себя документы, — сказал он негромко. — Свидетельство о смерти, разрешение на захоронение, уведомления в Министерство. Тебе не нужно этим заниматься.

Гарри поднял на него глаза — пустые, невидящие.

— Спасибо, Перси.

— Это самое малое, что я могу сделать. — Перси помолчал. — Она была хорошей сестрой. Я редко это говорил...

Он развернулся и пошёл на кухню, где уже сидела Гермиона. Она подвинулась, освобождая место за столом. Перси достал пергамент и перо. Одри молча поставила перед ними чайник и села рядом, готовая помочь, если понадобится.

К вечеру все документы были готовы. Перси сложил их в аккуратную папку, перевязал лентой и оставил на столе. Он не стал прощаться — просто кивнул Гарри и вышел, уводя Одри.

Анджелина приехала к вечеру. Просто стояла на кухне, сжимая в руках письмо, которое передал ей Гарри.

— Она... она написала всем, — сказала Анджелина Джорджу. — Кэти, Оливеру, мне. Слова, которые не успела сказать.

— Ты передашь? — спросил Джордж.

— Передам. — Анджелина сунула конверты в карман. — Когда придёт время.

Она посмотрела в окно, где за пустым креслом догорал закат.

— Я не успела, — прошептала она. — Я хотела прийти. По-настоящему. Но всё ждала, когда будет легче. А легче не стало. И теперь уже не станет.

Джордж обнял её. Она уткнулась лицом ему в плечо и заплакала.

Билл аппарировал в Хогсмид и поднялся к замку.

Профессор Макгонагалл встретила его в вестибюле. Увидела его лицо — и всё поняла без слов.

— Я приведу Джеймса, — сказала она.

Через несколько минут Джеймс появился в вестибюле. Увидел дядю — и побледнел.

— Что случилось? Мама?

Билл взял его за плечо.

— Пойдём, Джеймс. Сядем.

Они сели на скамью у стены.

— Твоя мама сегодня ночью ушла. Она очень долго болела, Джеймс. Не телом — душой. И не выдержала.

Джеймс смотрел на него, не понимая.

— Умерла?

— Да.

Он вскочил.

— Нет! Я с ней говорил перед отъездом! Она улыбалась! Она сказала, что будет ждать меня на каникулы!

— Она улыбалась, потому что любила тебя. Но внутри ей было очень больно. Она скрывала это. От всех.

Джеймс сел обратно. Плечи его затряслись.

— Она же обещала… — прошептал он. — Обещала, что дождётся.

Он замолчал. В горле стоял ком. Билл обнял племянника.

— Она написала тебе письмо, Джеймс. Хочешь поехать домой и прочитать его?

Джеймс кивнул, не поднимая головы.

Конор ждал у выхода из замка. Он увидел Джеймса с дядей, увидел его лицо — и всё понял. Подошёл, молча сжал его руку.

— Я буду писать, — сказал Джеймс.

— Пиши. — Конор не отпускал его руку. — Я здесь.

Они обнялись. Коротко, по-мужски, но крепко. Потом Джеймс пошёл за дядей, а Конор остался стоять, глядя им вслед.

К ночи дом опустел.

Молли и Артур остались — Молли не могла уехать, Артур не мог оставить её. Гарри сидел на кухне, перед ним лежало письмо Джинни, что она написала ему. Он перечитывал его снова и снова.

«Гарри,

Я люблю тебя. Любила с той минуты, как десятилетняя девчонка увидела тебя на платформе и не смогла вымолвить ни слова.

Ты спасал меня, даже когда я отталкивала. Каждую ночь, когда ложился на полу у моей кровати и когда брал Эльзу на руки, чтобы я могла просто дышать. Спасибо, что был рядом в последние недели. Я знаю, как тебе было больно. Но ты всё равно остался. Ты выбрал её. Ты выбрал меня — даже когда от меня уже ничего не осталось.

Прости, что ухожу вот так. Я пыталась. Но я сломалась, Гарри. Там, где раньше был огонь, теперь только пепел.

Расти детей. Джеймса — он сильный, весь в тебя. Альбуса — не дай ему закрыться. Лили — пусть рисует, это её щит. И Эльзу. Она не виновата. Она просто хочет жить.

Эльза — твоя дочь не по крови, а по сердцу. Ты держал её, когда она плакала. Ты сдал для меня кровь и теперь она течёт в ней. Она твоя. Не отдавай её никому.

Я люлю тебя. С первой минуты и до последней.

Твоя Джинни»

— Я не спас, — прошептал он. — Я был рядом, но не спас.

Гвен сидела напротив и молчала.

— Ты винишь меня? — спросила она.

Гарри поднял на неё глаза.

— Я виню себя. Ты сделала всё, что могла. А я... я спал в метре от неё и ничего не почувствовал.

— Она ждала, когда мы оба отключимся. — Гвен смотрела в свою кружку. — Она спланировала это. Разобрала вещи. Написала письма. Спрятала флакон. Она хотела уйти, Гарри. И мы не могли её остановить. Потому что она уже ушла. Задолго до этой ночи.

Гарри долго молчал. Потом встал, подошёл к окну. За стеклом была та же ночь, что и вчера. Те же звёзды. Та же луна.

Только Джинни больше не было.

— Я не знаю, как жить дальше, — сказал он.

— Никто не знает. — Гвен тоже встала. — Но дети проснутся утром. И им нужен будет отец. А Эльзе — крёстная. Так что мы будем жить. Просто потому, что больше некому.

Она взяла свою мантию.

— Я приду завтра. И послезавтра. И столько, сколько нужно.

Она ушла. Гарри остался один.

Он поднялся в спальню, где ещё вчера спала Джинни. Лёг на её половину кровати, уткнулся лицом в подушку. Подушка ещё пахла еë шампунем, молоком и чем-то родным.

Он закрыл глаза и впервые за этот бесконечный день заплакал.

В «Ракушке» Флёр сидела в кресле с Эльзой на руках. Девочка спала, сытая, согретая, не зная, что её мир рухнул.

— Твоя мама любила тебя, — прошептала Флёр по-французски. — Очень любила. Я расскажу тебе о ней. Всё, что знаю. Обещаю.

Эльза во сне сжала кулачки, будто всё ещё держалась за мать.

За окном шумело море. Ночь укрывала землю.

А где-то далеко, в Годриковой Впадине, горел свет в окне дома, где больше не было Джинни Поттер.