Четыре болта (джен)

В ангарах пахло ружейным маслом, старым, въевшимся в бетон. Под ним пыль и солидол. Складской запах, не менявшийся двадцать лет.

Тройка вошла с юга, через пролом в бетонном заборе. Лещ первый, Нунан второй, Гром замыкающий. Детектор щёлкал раз в пятнадцать шагов. После сверхвыброса карты стали бумагой, но здесь, на южной окраине Складов, терпимо.

На подходе видели. Тропа через промзону, та самая, с 2007 года, перекрыта. Марево стояло между бетонными опорами, там, где четыре года было чисто. Водонапорная башня за путями цела, видна, но дойти нельзя. Аномальное поле сместилось к ней вплотную. Лещ посмотрел в блокнот, вырвал страницу, скомкал. Старая карта мертва.

Нунан бросил болт. Ровно. Шагнул.

Коробки ангаров стояли рядами. Одинаковые, с провалившимися крышами, с чёрными провалами ворот. Между ними ящики, скрученная арматура, мусор. Следы от пуль на стенах — одни серые, заросшие, другие свежие, со светлыми сколами.

Далёкая очередь на севере, за корпусами. Короткая, деловитая. Ответная длиннее, захлёбывающаяся. Обычное дело для Складов.

У третьего ангара фигура. Маленькая, бесшумная. Камуфляж на два размера больше. Капля.

— Пси сместилось, — сказала она. — После выброса. Можно через западный корпус.

— Мы напрямую, — сказал Лещ.

Капля посмотрела на него. На Нунана. Не спорила. Повернулась и пошла тихо, как будто весила вдвое меньше, чем есть. Шаги не слышны.

Не предлагает дважды.

Четвёртый ангар. Лещ остановился у входа. Сверился с ПДА: метки, которые проставил сам. Палец прошёлся по экрану.

— Через этот, — сказал он. — Насквозь. За ним открытый участок, метров двадцать пять. Потом корпуса.

Нунан бросил болт в проём. Звякнул о бетон, покатился. Тихо. Шагнул внутрь.

Гул. Низкий, на грани слышимости, скорее давление в черепе, чем звук. Стеллажи вдоль стен, ржавые бочки, ящики штабелями. Свет полосами из дыр в крыше. Пыль висела в полосах, неподвижная.

Запах едкий, горький. Озон и что-то ещё, химическое, как от перегоревшей проводки. Нунан знал этот запах. Болото, два года назад. Голова раскалывалась, а Филин шагнул в низину и перестал отзываться. Гром вытащил.

— Лещ, — сказал Нунан. Тихо. — Пахнет.

Лещ втянул воздух. Кивнул. Автомат к плечу.

Головная боль пришла на десятом шаге. Давящая, знакомая. Как тогда. Только быстрее.

Шорох.

Нунан обернулся.

Гром стоял в четырёх шагах. Автомат от плеча, дуло на Нунана. Палец на спусковом.

Глаза открытые, неподвижные. Зрачки до радужки. Лицо спокойное, гладкое.

Не лицо Грома.

Нунан замер. Рука на ремне, но пальцы не слушались, чужие, ватные.

Три метра. Дуло на уровне лица. Автомат не двигался, не дрожал. Стоял, как в тисках.

— Тарас, — сказал Нунан.

Ничего. Пустые глаза, палец на крючке. Тело Тараса, руки Тараса, автомат Тараса. Тараса — нет.

Гул нарастал. Из глубины ангара, из-за бочек, из темноты.

Выстрел.

Один. Сухой. Лещ из-за стеллажа справа. Шаг, колено, ствол в темноту.

В глубине падение. Тяжёлое, мягкое.

Гул оборвался.

Головная боль отступила за несколько секунд. Отлила, как вода из раковины.

Автомат Грома пошёл вниз. Медленно. Пальцы разжались. Приклад стукнул о бетон.

Тарас моргнул. Посмотрел на автомат у ног. На Нунана. На Лёща, стоящего на колене, ствол в темноту.

— Что? — сказал Гром.

Голос хриплый, чужой. Голос человека, проснувшегося не там, где заснул.

— Контролёр, — сказал Лещ. Не обернулся. — Ты навёл на Дика. Я снял.

Тишина.

Гром посмотрел на свои руки. Повернул ладонями вверх, вниз. Те же руки, рабочие, широкие. Те же руки, что секунду назад держали автомат на уровне лица друга.

— Не помню, — сказал он.

Лещ прошёл в глубину ангара. Вернулся. От него пахло кисло, тяжело, как из операционной.

— Один. В голову.

Нунан стоял. Покалывание в пальцах, острое, колючее, сильнее утреннего. Колени мягкие, ненадёжные. Автомат на плече, так и не снял. Палец так и не лёг на скобу.

Гром поднял автомат. Проверил предохранитель. Щелчок в тишине ангара громкий, как выстрел. Фляга из кармана, к губам. Долгий глоток.

Нунан закурил. Руки не дрожали.

Три метра. Дуло на уровне лица. Глаза друга — без друга внутри. Пять секунд, или десять, или больше. Вычеркнутые из памяти Тараса. Оставшиеся в памяти Нунана.

— Пошли, — сказал Лещ.

* * *

Дальше шли молча.

Гром на четыре шага позади. Дистанция больше обычной. Нунан не оборачивался. Слышал: шаги, дыхание, звяканье фляги о подсумок.

Между четвёртым и пятым ангаром открытый участок. Бетонные плиты, трещины, пучки жёсткой травы. Лещ пересёк за двенадцать секунд, пригнувшись. Нунан — за пятнадцать. Колено не дало быстрее. Гром — за десять.

Долг, Свобода, наёмники воевали здесь так давно, что пули стали частью пейзажа, как трава и ржавчина. На стене корпуса красно-чёрный флаг, простреленный, рваный. Зелёный напротив, через двор. Оба ничьи.

На стене выбоины, свежие, светлые на сером бетоне. Недавно. Часы. Может, сутки.

Складские корпуса длинные, приземистые, с узкими окнами под потолком. Двери металлические, сорванные с петель.

Лещ поднял руку.

Внутри стеллажи от стены до стены. На полу гильзы. Россыпью. Два калибра.

Тело между стеллажами, лицом вниз. Камуфляж, рюкзак. Рюкзак пуст. Три отверстия в спине, на уровне лопаток. Кучно.

Второе у стены, сидя. Голова запрокинута. Одно отверстие — лоб. Руки на автомате, палец на скобе. Не успел.

Нунан присел. Колено хрустнуло привычно, глухо. ПДА на запястье первого, экран целый. Позывной «Крот». Незнакомый.

Встал. Вытер руки о штаны.

— Наёмники, — сказал Лещ.

По гильзам, по почерку. Три в спину — шёл, не ждал. Один в лоб — успел повернуться, не успел нажать. Рюкзаки пусты. Карманы вывернуты. ПДА не тронуты, по ним отследят.

Не Зона. Люди.

— Пошли, — сказал Лещ.

* * *

У выхода из корпуса голоса. Лещ поднял кулак. Тройка встала вдоль стены.

Патруль вышел из-за угла: четверо, камуфляж тёмный, одинаковый, красно-чёрные нашивки. Долг. Автоматы к плечу. Стволы качнулись, оценка: трое, одиночки, без нашивок. Не угроза.

Первый высокий, худой, нос перебитый. Штакет. Нунан знал его по блокпосту у Ростка: заикавшийся на «п», переминавшийся, как школьник перед доской.

Сейчас другой. Глаза жёсткие. Голос чистый, без запинки:

— Откуда?

— С юга, — сказал Лещ. — Через ангары.

— Контролёр в четвёртом?

— Был, — сказал Лещ. — Убрали.

Штакет кивнул. Коротко, без благодарности. Факт принят.

— Наёмники на складах, — сказал он. — Двоих сняли. — Повернулся к своим. — Второй, третий — вдоль стены. Четвёртый — крыша. Короткими.

Ни одного «п». Ни одной запинки.

Патруль ушёл быстро, слаженно. Ботинки на бетоне, ровный стук, в ритм.

Нунан смотрел, пока не скрылись за углом. Четверо. Каждый знает своё место.

Слова были про заикание, про Долг. Лёха бы хмыкнул.

Не стал.

* * *

Встали на ночь в бетонном укрытии, бывшей подстанции, без крыши, но стены целые. Лещ проверил углы, бросил болт к каждому. Чисто.

Костра не разводили. Складам не нужен ещё один огонёк для снайперов.

Лещ скинул рюкзак. Постоял. Стена, выход, стена.

— Периметр, — сказал он.

Вышел. Нунан не обернулся. Лещ проверял периметр на каждом привале, с самого начала, с первого года. Привычка.

Вернулся через двенадцать минут, Нунан считал, тоже привычка. Блокнот в руке, открытый. Закрыл, убрал. Сел.

Нунан сидел у стены, спиной к бетону, холодному, шершавому. Штукатурка крошилась под лопатками при каждом вдохе. Колено ныло: весь день на ногах, через проломы, по лестницам, по плитам. Пальцы покалывало. Закурил. Угол пачки оторвал.

Гром у дальней стены. Фляга в руке. Автомат на коленях, ствол в сторону. Смотрел в стену.

С четвёртого ангара ни слова. Ни вопроса, ни взгляда.

Нунан видел это раньше. После Филина, в октябре, когда Гром сидел полтора часа, не двигаясь, глядя в одну точку. Тело, которое использовали без спроса. Дыра в памяти на том месте, где должно было быть самое страшное.

Лещ достал блокнот. Карандаш. Писал мелко, аккуратно, не глядя на остальных. Закончил. Убрал.

— Нужно поговорить, — сказал он.

Нунан затянулся. Выдохнул.

— О чём.

— О дальше.

Тишина. За стеной далёкая очередь. Одиночная, без ответа. Гром не шевельнулся.

Лещ сел напротив. Руки на коленях. Лицо ровное, спокойное, как после Филина, как после Серого.

— Сорок два, — сказал он. — За пять лет. Мелочь. «Капли», «медузы», «шайбы», «пружины». Крупного — ни одного. На троих хватает на патроны и Шилу. Остаток — ноль.

Нунан молчал. Знал цифры. Лещ считал за всех, всегда.

— Пять лет, — сказал Лещ. — Четверо стали тремя.

Тишина. Гром повернул голову к Лёщу. Ничего не сказал.

— Трое, — повторил Лещ. — Сегодня — чуть не двое.

Нунан раздавил окурок о бетон. Покалывание в пальцах, тонкое, колючее, как иголки под кожей.

— Есть вариант, — сказал Лещ.

Пауза.

— Зеркальный червь.

Нунан не двинулся.

Зеркальный червь. Байка. Костыль рассказывал зимой, у костра, когда водка кончилась и остался чай. Артефакт, которого никто не видел. Отражает что-то: излучение, пси-волны, гравитацию. Версии менялись от костра к костру, от рассказчика к рассказчику. Цена — если существует — больше, чем все сорок два «капли» и «медузы» вместе.

— Байка, — сказал Нунан.

— Может быть, — сказал Лещ. — Может, нет.

Достал блокнот. Открыл на заложенной странице. Координаты, направления, пометки. Ровный, аккуратный почерк.

— За Янтарем. Юго-восток, за озером. Провал — лаборатория. Не та, что у учёных. Другая. Глубже.

Нунан взял блокнот. Координаты точные. Пометки подробные. Маршрут через три локации, с аномалиями, с укрытиями, с указанием расстояний.

Слишком подробно для байки. Слишком аккуратно для «собирал по кускам».

— Откуда? — спросил Нунан.

— Собирал, — сказал Лещ. — Давно. Разговоры, чужие записи. Кусок отсюда, кусок оттуда.

— Пять лет, — сказал Нунан.

— Пять лет, — подтвердил Лещ.

Гром поднял флягу. Долгий глоток. Опустил. Крышку не закрутил.

— Когда? — сказал он.

Первое слово за четыре часа.

Лещ выждал.

— Последний раз, — сказал он. — Зеркальный червь. И всё.

«И всё.» Два слова.

Тишина. За корпусами ещё одна очередь, дальше, тише. Склады жили своей жизнью. Долг, Свобода, наёмники. Мёртвые между стеллажами. Контролёр в ангаре. Обычный день.

Лещ помолчал. Руки на коленях, ровные, спокойные.

— Стой, — сказал он. — Подожди. Давай подумаем.

Нунан знал эту фразу. Лещ говорил её с первого дня, перед каждым решением, перед каждым поворотом.

Сейчас звучало иначе. Те же слова. Другой вес. Как будто Лещ просил время не для них.

Нунан закурил вторую. Дым стоял столбом.

Гром сидел у стены. Фляга в руке. Смотрел в темноту.

Лещ закрыл блокнот. Убрал в карман. Лёг, подложив рюкзак под голову. Закрыл глаза. Через минуту дыхание стало ровным. Или делал вид.

Нунан сидел. Курил. Пальцы покалывало, тупо, привычно. Колено ныло глухо, по-ночному.

Докурил. Раздавил окурок. Лёг. Ботинки носками к выходу.

Над бетонными стенами небо без звёзд.

Лежал. Слушал дыхание Лёща, молчание Грома, далёкие выстрелы за корпусами.

Повернулся. Гром сидел у стены, ПДА в руках. Синий свет на лице снизу, глаза в тени. Палец на экране. Листал медленно. Нунан привстал на локте. Заголовок красно-чёрный. Закладка. Не новая.

Гром убрал ПДА. Закрутил крышку фляги. Лёг.

Нунан не спросил.

Автомат Грома. Дуло на уровне лица. Пустые глаза. Пять секунд, вычеркнутые из памяти Тараса.

Блокнот с координатами, маршрут, которого не нарисуешь по чужим рассказам.

«Последний раз.»

Не уснул.