Седьмая (джен)

18.

Джинн хочет — и делает. Ты можешь укротить ветер и волны? Если нет — не приближайся к джинну.

Абу Хана-ри-танна, «Книга о джиннах»

ЭЛЕНДИЛЬ, ПОГОВОРИ СО МНОЙ.

Сон капитана резко оборвался. Рассвет ещё не стучался в окна, звёзды по-прежнему горели ярко, только на востоке небо прочертила тонкая бледная полоса. Элендиль встал, выпил воды. Как и предполагал отец, Саурон не собирался оставлять человека в покое. Он уже потратил немало усилий, даже выходил в страшное море, которое не понимал и не любил, пел для него не для того, чтобы бросить, даже не получив объяснений. Сначала Майрон пытался передавать записки, но в доме лордов Андуниэ посланцам быстро дали понять, что они не будут приняты. Тогда демон стал караулить Элендиля буквально за каждым углом, и тому пришлось вернуться в Роменну, только чтобы не столкнуться случайно на улицах столицы. Вдоль моря, к счастью, Майрон гулять не любил. Но демон и на этом не угомонился, он начал посылать сообщения посредством осанвэ. Они могли настигать в любое время, во время сна, еды, разговора — и нарушали обычное течение дел. Из-за них Элендиль пребывал в постоянном напряжении и не мог толком ни на чём сосредоточиться.

Отчасти капитан понимал Майрона. Будь демон человеком, с которым Элендиль не захотел бы больше иметь дел, разве он не объяснился бы с ним? Скорее, да. Потому, а ещё потому, что песня всё ещё звучала в капитане, рождая почти невыносимое желание вновь услышать, Элендиль решил действовать.

— Береги себя, будь осторожен, — только и сказала супруга, поцеловав капитана. Она как будто бы в плавание его собирала, и Элендиль знал, что жена будет стоять у окна, выглядывая его, всё то время, пока он будет в отлучке.

Дорога заняла пару часов, и за это время успели собраться тучи и зарядил дождь. Он то мелко сыпал, то проливался, как из ведра, что было обычно для этого времени года. Мягкий климат Острова не предполагал заморозков и снега, только на самом Севере зимой выпадало немного. А на равнинах шёл дождь — благословение для растений.

Издалека капитан заметил его — тёмную, прямую фигуру, неподвижно стоящую на вершине покрытого камнями и травой древнего кургана. Казалось, он долго так стоял, ибо плащ его и одежды вымокли насквозь, волосы слиплись, а по лицу струилась вода.

— Где ваш сопровождающий? — Элендиль не очень понимал, с чего начинать, под тяжёлым, что-то выискивающим взглядом демона ему было не по себе.

— Там, — Майрон указал на белый пастушеский домик вдалеке, отсюда он казался игрушечным. Но взгляда от Элендиля демон не оторвал. — Было бы жестоко тащить его на такой дождь. Вы что-то написали? После нашей морской прогулки, написали?

Элендиль промолчал. Он собирался с духом, чтобы сказать Майрону, Саурону, что больше ничего не будет между ними.

— Написали, — демон удовлетворённо кивнул. — Я же вижу, что написали, незачем этого стесняться. Вы очень талантливы, лорд капитан. Нимрузир. Покажете?

Элендиль живо представил, как это могло бы быть — Майрон жадно вцепился бы в текст, похвалил, кое-что уточнил бы, поправил, и капитан почувствовал бы себя не только польщённым, важным, он бы захотел продлить это ощущение, написать больше, лучше.

— Сожалею, Зигур, но нет. Я пришёл сказать, что дальнейшие встречи невозможны.

— Почему? Отец запрещает? — он хочет ответы и с места не сдвинется, пока их не получит. Будет долбить и долбить, как дятел в дерево.

— И поэтому тоже. Но главное — отец напомнил мне, почему сам всегда был против вас. То, что вы сделали с Эрегионом, с мастерами, с владыкой Келебримбором…

— Да оставьте, — фыркнул Майрон, нетерпеливо взмахнув рукой. Солнца не было, но золотое колечко засверкало, как будто бы поймало отсвет. — Вы снова об этом! Дела тех дней вас никак не касаются. Ссора случилась задолго до вашего рождения, какое отношение вы к ней имеете? Вам, вам лично, или кому-то на Острове я сделал что-либо плохое? Как-то обидел, навредил?

— Нет, — признался Элендиль. Он держал свои мысли при себе, опасаясь, что Саурон прочтёт их и поймёт, что Верные знают об эльфах не только старые предания.

— Вот видите! Тогда почему? — Майрон уставился, выжидательно и требовательно. Вместе с обликом юного эльфа всё это создавало впечатление какой-то почти детской непосредственности, почти невинности. «Нельзя обманываться, это Саурон».

— Потому, что я вам не доверяю. Да, пока вы не сделали ничего плохого, но ваши намерения вряд ли добрые. Я в них сомневаюсь. Вас называли Аннатаром, Дарителем, и считали другом в Эрегионе. Чем это закончилось? Чудовищной бойней, и ужасной смертью владыки Келебримбора. Как я могу доверять вам?

— Да что вы об этом знаете, — Майрон почти кричал, серые глаза наполнились тёмным пламенем. — Вам рассказали только часть истории, вас же там не было! Келебримбор сам виноват, а я ведь умолял его, на коленях перед ним стоял!

Самое ужасное, что Элендиль ни мгновения не сомневался, что Майрон говорит правду. Умолял, стоял на коленях перед уже скованным мастером, чтобы получить от него что-то. То, что демон считал своим.

— Но убили, — припечатал Элендиль. — А ведь он был вашим другом. Если вы так с друзьями поступаете, кто с вами согласится дружить, скажите мне?

— Ладно, ладно, — Майрон взял себя в руки. — Возможно, вы и правы, я тогда погорячился и совершил ошибку. Но сейчас всё иначе. Вы построили такую цивилизацию! Прекрасную и добротную. Восхитительную. Ваши искусства, наука и архитектура просто поражают воображение. Ваш Остров — великолепен. Я это признаю, а я ведь видел немало, уж поверьте. Почти идеально, не хватает лишь немного, чтобы было как Аваллонэ. Вы же в ту сторону беспрерывно смотрите, чтобы хоть отблеск Закатного края поймать?

И снова демон говорил правду.

— Слушайте, — Майрон приблизился почти вплотную и заговорил негромко, почти запел. — С эльфами некрасиво вышло, согласен. Но вы можете помочь мне всё исправить. А я — помогу вам. Отменим запрет на эльфийские языки, никакого преследования Верных, наоборот — хотите, квэнья будут преподавать повсеместно? Рабство — фу, давайте и его отменим. Вместо людей будут работать машины. Чистые, сверкающие машины будут делать самую грязную, самую чёрную работу, людям не придётся пачкаться. Большие города, сияющие проспекты, освещение, вода в каждом доме, зелёные поля и парки — для всех, не только для Анадунэ, по всему Средиземью, и людям не придётся убивать друг друга в бессмысленном желании обрести покой и достаток. Понимаете? Мир без войн, без насилия, без грязи, мир упорядоченный, где люди будут жить в добром согласии, прямо как в вашем любимом Закатном крае. Наука поможет медицине продлевать жизнь человеческую сколько угодно, без немощи и старости. Я видел будущее, Элендиль, я его и сейчас вижу. О, там такие вещи, для каких вы пока и слов не придумали — огромные библиотеки обо всём, рукотворный разум, заключённый в тела машин, корабли, плывущие из Арды к другим мирам…

Элендиль стоял, очарованный песней демона. Он как будто собственными глазами видел всё это — благую жизнь в блаженном краю. И долгие, долгие годы впереди.

— И главное — знаешь, что? Всё это прекрасно совмещается с твоей любовью к прошлому. Ты можешь изучать языки, писать мудрые трактаты, не думая больше о том, что ради этого другие люди где-то мучаются, работают на рудниках, чтобы ты имел возможность заниматься науками и изящной словесностью. Помоги мне построить такой мир, Элендиль! Я ведь строю его не для себя, для вас, чтобы вы, вы все, были в нём счастливы и беззаботны, словно дети — в саду родителей. Но один я не справляюсь, ты же видишь, всё может пойти не так, как планировалось. Ты хорошо знаешь людей, у тебя чуткое сердце, ты умный и талантливый — вклад твой будет неоценим. Очень трудно найти человека с сердцем и совестью, да ещё и сильного, привлекающего людей, но скромного, чтобы не пользоваться своим даром во зло. Ты — именно такой человек. В грядущем мире очень важно сохранить сердце, человечность, иначе это будет просто пустая коробка. Я сделаю так, как ты захочешь, как сочтёшь нужным. Твоя тема, твоя песня будет ведущей. Для тебя я остановлю время, извлеку всё лучшее из прошлого и сделаю его настоящим, сохраню всё, что ты так сильно любишь, не дам ему раствориться во мгле!

Элендиль почти сдался. Майрон говорил с таким убеждением, что не было сомнения — он сам в это верит. По крайней мере, в этот конкретный миг. Искушение стать сердцем мира было слишком велико, непреодолимо. Но в последний момент, по какому-то наитию более, чем по здравому размышлению, капитан задал последний вопрос:

— Скажи, что ты сделал с певцом? Тем, кто сочинил песню про путь в Закатный край, ты пел её в море?

Вопрос Элендиль подкрепил приказом в осанвэ:

МАЙРОН ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С ПЕВЦОМ.

Лицо демона сразу стало пустым, как у куклы.

— Я его съел.

Элендиль прорвался в разум Майрона и получил ответ. От первого лица. Огромный волк рыскал по лесу — он был очень, очень голоден, все его нутро горело. В шею врезался железный ошейник, стёрший шкуру до мяса, по земле волочилась оборванная цепь. Дыхание зверя было тяжёлым и зловонным — как будто бы что-то гнило у него внутри. Волк искал, но на мили в тёмном лесу не было ни одного живого существа — только пауки резво разбегались по мёртвым стволам. Вдруг зверь услышал песню — это одинокий эльф, случайно забредший в Таур-ну-Фуин, Лес Ужаса, пытался приободрить себя. Он и пел ту самую песню, о пути в закат, безнадёжном, но осиянном надеждой. Пел, пока огромная пасть не сомкнулась на его горле. Волк торопливо пожрал добычу вместе с костями, роняя куски, пачкаясь в крови. Даже череп раскусил, чтобы вытащить мозги.

Видение длилось несколько мгновений, но вот Майрон обрёл власть над собственными мыслями и закрыл их — будто с грохотом затворились железные ворота.

Слова были излишни.

Демон уставился на человека, и в глазах его появилось нечто новое — холодная, стойкая ненависть. Как он мог так ошибиться! Человечишка не только не внял его песне, он ещё и сам подло атаковал его, и посмел приказать, и самое гадкое — достиг успеха! Нет, с этим треклятым капитаном нужно кончать, и со всем его треклятым родом. Они все будут истреблены, все до единого, до последнего слуги. Больше — никаких песен, никакой пощады.

Элендиль невольно отступил на пару шагов. Он был поражён, насколько образ зверя и отвратительная сцена охоты отличались от того Майрона, что был ему знаком — чистюли, аккуратного, практически педанта, ненавидящего любую грязь и беспорядок. Только вот из глаз эльфа на капитана смотрел волк.

— Жаль, мы могли бы стать друзьями, в иных обстоятельствах, — тщательно выговаривая слова, произнёс демон, глядя мимо Элендиля. — В том, что последует, вините только себя.

— Майрон…

Элендиль хотел сказать, что всё это ненормально, что нельзя этого не понимать, что с этим нужно что-то делать. Хотел — хотя и знал, что бесполезно. Это существо было больно, давно и серьёзно. Но если есть хоть маленький шанс… Капитан подался вперёд, протянув раскрытую ладонь.

— Тар-Майрон, — оборвал демон неуклюжие попытки человека.

Как он посмел?!

Как они смеют? Откуда столько дерзости? Обращаться с ним, словно с нищим бродягой! Он мог бы одним движением свернуть птахе шею, или нет, лучше — ломать каждую косточку по отдельности. Медленно, глядя в глаза. Элендиль бы ужаснулся — не потому, что увидел бы в глазах удовольствие. Он не увидел бы в этих глазах ничего. Пустоту. Так ведь сказал Келебримбор? «У тебя пустые глаза». И это было последнее, что он смог сказать словами, дальше говорила только боль.

Конь скакал, не разбирая дороги, подгоняемый ужасом — но не мог убежать, потому что нёс этот ужас на спине. Невысокие, покатые холмы, покрытые густой травой, по всей равнине до горизонта. Овцы с блеяньем разбегались, лишь только чуяли приближение всадника. Майрон ничего этого не замечал — перед его глазами стояла, как покрывало, плотная пелена. Местами серая, местами сгущавшаяся в багровые складки. В какой-то момент демон перестал ощущать коня, под ним возникла твёрдая земля. Очередной холм. Пелена, по всей видимости, скрывала поле жестокого сражения, судя по лязгу стали, воплям и хрусту костей.

Ярость не хотела уходить, как Майрон ни старался. Нет, он не такой, он не сорвётся, не станет крушить всё подряд только из-за одного смертного. Майрон ощутил характерный горько-металлический привкус во рту. Этот треклятый Остров, казалось, выворачивал его наизнанку, даже хуже моря. Плохо тратить так много сил на одну вспышку. Но если он не сдержится, не вернёт себе ясность разума, всё будет зря. Они запрут его, как дикое животное.

И будут правы.

«Жди здесь». Гимилькар и ждал терпеливо в какой-то хибаре, пока Майрон мок всю ночь в каменном кругу, сложенном в седые времена. На рассвете к нему присоединилась ещё одна фигура — капитан Нимрузир. Самого высокого человека Острова нельзя было не узнать и издалека. Они коротко поговорили — и, не успел Гимилькар глазом моргнуть, как Майрон помчался в одну сторону, а Нимрузир, помедлив — в другую. Вот ведь досада, — раздражённо подумал Гимилькар, спешно вскакивая на своего коня и устремляясь за чародеем. Он ведь всё ещё королевский соглядатай, и не должен спускать с пленника глаз, не так ли? Лишь один раз Гимилькар оплошал и потерял Майрона в толпе — и тот раз тоже был связан с Нимрузиром. Да что между ними происходит, в конце-то концов? То встречаются по углам, вернее, по башням, словно влюблённая парочка, то Майрон ищет встречи, а Нимрузир уклоняется. Сейчас вот поговорили, впервые за столько времени, и что же? А ничего хорошего.

Гимилькар быстро понял, что Майрона не нагонит. Но ничего, это не город — придворный с холмов выглядывал фигурку всадника. Воздух вокруг Майрона дрожал, по коже Гимилькара бежали мурашки и волосы вставали дыбом на затылке — дурной знак. Овцы предусмотрительно разбегались и Гимилькар был благодарен провидению, что из-за дождя пастухи прятались в своих хибарах и не видели несущегося во весь опор всадника.

Но у нового холма конь Гимилькара резко остановился, встал на дыбы, чуть не сбросив всадника, зафыркал, затряс головой. Придворный едва поверил своим глазам: на зелёной траве лежал конь Майрона. Мёртвый.

Ну всё, приехали — подумал придворный мрачно. Мёртвый конь — это хуже мёртвого раба. Почти как мёртвый человек. Да и как иначе можно относиться к существам, понимающим мысли хозяина? Лошадей никогда не использовали на тяжёлых работах, в отличие от ослов, и тем более — в битвах. Загнать коня — вовсе немыслимое дело, Гимилькар о таком даже не слышал никогда. Только в романах о диких землях читал, думал — выдумка. Придворный спешился, посмотрел в стеклянные глаза коня, на его покрытый пеной рот. Глянул наверх — там, на вершине Зрячего холма, фигурка. Майрон. И вроде ничего особенного, но смотреть туда было очень страшно, уж лучше на коня.

Гимилькар отвёл взгляд, задумался: Абраиль же занимается с Майроном такими вещами. Он видел не раз, как Тевильдо таскал им в библиотеку дохлое зверьё и птичек, а потом Абраиль бережно выпускал их в сад. Живых. Гимилькар предпочитал не расспрашивать об этом. Лишнее знание тоже не к добру. Хотя королю написал, как и должно. Ну, раз его величество не приказал узнать подробности — лично Гимилькару они не к чему. Но сейчас Абраиль может ох как пригодиться. Но как его позвать? Слуг-то рядом нет. Оставлять Майрона одного придворный боялся — исчезнет неизвестно куда или натворит неизвестно что, а отвечать — Гимилькару. Дважды, нет, трижды. Во-первых — перед королём. Во-вторых — перед Майроном, он будет недоволен, что его не остановили. А в-третьих — перед тем, кому причинён ущерб. Придворный огляделся: дождь уже не лил, только накрапывал. Но пастухов поблизости не наблюдалось. Да и зачем им быть здесь? Овцы их в любом случае держались подальше.

А что, если… Гимилькар, к удивлению его коня, принялся расхаживать туда-сюда. Два шага туда, два — обратно. Мыслеречь? Почему нет? К коням если обратиться возможно, то почему нельзя к брату? В последнее время они стали ближе друг к другу, чем когда-либо. Да и Майрон… Гимилькар уже привык к его манере копаться в чужих мыслях. Но он — не человек. Хотя… Вроде бы принципы мыслеречи одинаковы для всех? Гимилькар остро пожалел, что рядом нет Абраиля. Он-то помнил все эти книжные премудрости назубок, не то что он, растяпа! Но до Абраиля-то как раз и нужно было дотянуться.

Так, как там это делается? Гимилькар закрыл глаза, сосредоточился, представил себе Абраиля. Что тот делает? Наверняка сидит и что-то пишет, как обычно. Абраиль! Видение откладывает перо, оборачивается, будто бы действительно слышит зов. Это я, Гимилькар. Езжай сюда, и быстро. Тут дело, как раз для тебя. Куда сюда? Гимилькар попробовал передать путь как можно точнее. «Понял. Еду».

Придворный открыл глаза, выдохнул, вытер выступивший на лбу пот. Получилось, или то было его воображение? Скоро узнаем. От поместья до этого холма пара часов пути. Дождь перестал, но небо серое и ветер холодный. Гимилькар поёжился. Он не смотрел на верх холма, но всем своим существом чувствовал: Майрон всё ещё там. Хорошо, пусть так и остаётся. Придворный, отойдя от мёртвого коня подальше, вместе со своим живым конём, огляделся ещё раз — никого. Как вымерло всё, только ветер колышет травы, все в каплях. Вздохнув, придворный собрал каких-то случайных веток и главное топливо — козьи и овечьи лепёхи. Развёл огонь. Запашок тот ещё, но не мёрзнуть же вот так, неизвестно сколько? Нашарив в седельных сумках котелок, чайные листья и сухие ягоды, Гимилькар принялся стряпать. Как раз к приезду Абраиля всё будет более чем готово. Жаль, забыл передать брату, чтобы тот захватил провизии.

К изумлению Гимилькара, Абраиль и впрямь явился — точно в срок. Кузен был непривычно серьёзен, не задавал кучи вопросов, даже не прошёлся, как обычно, по внешнему виду придворного, не вполне уместному в этих бескрайних лугах. Вместо этого Абраиль коротко кивнул брату, глянул на холм, и тут же перевёл взгляд на лежавшего в сотне-полутора шагов коня.

— Абраиль, ты меня услышал? Или… его? — Гимилькару пришла новая мысль.

— Обоих, — коротко ответил Абраиль, натягивая тонкие кожаные перчатки.

Своим бледным, неподвижным лицом, лихорадочно горящими глазами и манерой давать короткие ответы кузен так напоминал Майрона, что Гимилькару на мгновение стало не по себе.

— Я конём займусь, а ты проследи, пожалуйста, чтобы нас не беспокоили, — Абраиль кивнул в сторону замершей на холме фигуры. — Это небезопасно.

— Да уж понял, что уж тут не понять, — пробормотал Гимилькар.

Он старался не смотреть, как Абраиль, накинув на голову капюшон, подходит к коню, как чертит что-то вокруг, как бродит возле несчастного животного. Ветер доносил только обрывки пения, непривычно низкого. Гимилькар предпочитал слушать треск пламени.

Но вскоре тишину потревожили совсем иные звуки: лязг доспехов, конское ржание. С запада приближался отряд. Гимилькар вскочил, приложил ладонь ко лбу, пытаясь разглядеть. Из-за туч выглянуло кроваво-красное вечернее солнце, и вот на повороте придворный наконец различил золото и королевский стяг. Государь? Гимилькар даже задохнулся: да быть такого не может!

Но пришлось поверить: Ар-Фаразон уже спешивался, его небольшой отряд телохранителей — тоже. Гимилькар замахал руками, предостерегая, и одновременно умудрившись отвесить должный поклон — задача не такая простая, как кажется.

— Что здесь происходит? — Ар-Фаразон, одетый как раз для прогулки по природе, быстро глянул по сторонам и требовательно уставился на придворного. Его верные стражи встали вокруг, с подозрением поглядывая на Абраиля.

— Ваше величество, — быстро произнёс Гимилькар. — Нимрузир говорил с Зигуром и что-то произошло. Я наблюдал издалека и не знаю, о чём они говорили. Вследствие их беседы Зигур поехал очень быстро, я едва за ним успел. Когда приехал к холму, всё так и было. Только недавно приехал мой двоюродный брат, Абраиль, и…

— О, — король глянул в сторону кузена с изрядным интересом. — Это то, о чём ты писал в последнее время? Конь жив?

— Я бы так не сказал, — пробормотал Гимилькар. — Но, надеюсь, скоро будет. Прошу вас, запретите к нему приближаться. И к Зигуру… Не стоит, ваше величество. Это небезопасно.

Ар-Фаразон кинул на Гимилькара такой взгляд, что придворный втянул голову в плечи и приготовился получить разнос или по меньшей мере резкость.

— Я знаю, мальчик, — только и бросил государь.

Велев своим стражам оставаться у костра и ни в коем разе не приближаться ни к Абраилю, ни, тем паче, идти на холм, его величество сам отправился наверх, к неподвижной, но страшной фигурке.

«Поедем на прогулку». Он сам сказал это пару часов назад тем, кто всегда сопровождал его в таких делах. Но истинная причина в том, что Ар-Фаразон почувствовал: надо. Не голос, не внятное сообщение, а что-то вроде предчувствия. Мелькнуло видение: тёмная фигура на холме, а вокруг — увядшая трава. Король грустно усмехнулся: мыслеречь имела свои последствия. Если долго пытаться проникнуть в мысли другого, начнёшь читать их без собственного на то желания. Гимилькар сделал всё правильно, зря он чуть на него не сорвался. Но теперь наконец можно сосредоточиться на главном.

Воздух вокруг Майрона как будто бы искажался: казалось, вокруг демона трепещет тёмный кокон. Трава на холме и впрямь пожелтела, а вокруг Майрона и вовсе лежали серые, пепельные стебли — тронь, и рассыплются. Демон не шевельнулся, так и стоял, обняв себя за плечи, опустив голову. Ар-Фаразон вздохнул. Он мог преодолеть безотчётное желание бежать, бежать как можно дальше, словно не Майрон стоял на холме, а сама смерть в его образе. Воображение тут же принялось рисовать жуткие картины, но Ар-Фаразон задумался о другом. Что теперь делать? Не трясти же? В позе Майрона было что-то такое, что заставило короля вспомнить о своей юности и гладиаторских боях. Он умел успокаивать диких животных: никаких резких движений, медленно, плавно. И главное — тон. Можно говорить всё, что угодно, главное — уверенным, спокойным тоном. Тогда животное подчинится. И человек. Сильные люди тоже иногда нуждались в укрощении. А демон?

Азартно блеснув глазами, король расправил плечи и вошёл в пепельный круг. Встал, почти касаясь плеча Майрона.

— Знаешь, что это за место? Зрячий холм. Он так называется потому, что с него видно всю провинцию, до моря. И в любую сторону. Вон там как раз, на юго-западе — земли Эмериэ. Край зелёных холмов и овцеводов. Когда-то им владела Эрэндис — супруга Ар-Алдарона. Читал про них? Не думаю, тебя ведь не интересуют истории о любви. Но в ней можно почерпнуть немало. Они любили друг друга — и все же не могли жить вместе.

Ар-Фаразон краем глаза видел, как пузырится кокон вокруг Майрона. Пока демон не показал, что слышит короля. Ладно. Рискнём. Сжав зубы, король опустил руку на плечо демона. Её сразу пронзил холод, до плеча, до самого сердца. А надо держать крепко. Ничего, справимся.

— В чём польза таких историй? Они позволяют понимать людей Острова. Эрэндис была очень упрямой, Алдарон — тоже. Оба делали то, что считали нужным. Большинство адунаим — такие же. Сложно сладить с этими людьми. Мне понадобилось немало времени, чтобы завоевать их уважение. Хотя у меня была фора: всё-таки сын любимого сына короля. Но — мальчишка.

Ар-Фаразон не изменил тон. «Майрон, вернись. Ты нужен здесь». Кажется, тьма поредела, стала не такой густой.

— И даже по сию пору прежде чем сделать шаг, я думаю: как на это посмотрит лорд такой-то и сякой-то, лорд Белзагар, лорд Афанузир, лорд Азаггар? Что скажу им в ответ?

Майрон, наконец, пошевелился. Поднял голову, взглянул на короля. В серых глазах бушует пламя — всё ещё слишком горячее. А рука по-прежнему ледяная, Ар-Фаразон её уже почти не чувствовал.

— Такой великий государь, как вы, нуждаетесь в одобрении?

Голос как обычно — ровный, прохладный.

— Да, представь себе. Силой с этими людьми ничего не сделать. Только уважением. А его нужно заработать. Ты ведь этим и занимался, не так ли? Гильдии, люди на рынке, мореходы, моя королева — ты добивался их уважения все эти два года. Признаюсь, я и не думал, что ты сможешь. Совсем чужой на Острове, без связей, без происхождения. Без войска. Пленник. Но ты смог. Почти без этих твоих штучек.

— Штучек? — Майрон недоумённо сморщил лоб.

Очень хорошо.

— Ну этих твоих иллюзий. И колдовских песен.

— Это не штучки, — Майрон недовольно поджал губы, словно старый педант, услышавший неточное слово. — Это моя природа.

— Знаю, — Ар-Фаразон всё ещё не решался отпустить демона, он развернул его в сторону бескрайних холмов.

— Посмотри только, какая красота.

На западе тонкая полоска неба у горизонта очистилась от облаков. Солнце зашло в неё, освещая облака снизу. Небо стало пунцовым.

— Надеюсь, мальчик сделает коня… в общем, всё исправит.

— Коня? — Майрон выглядел сбитым с толку.

— Ты не заметил? Твой конь умер. Ты слишком долго и быстро гнал его. Абраиль сейчас колдует. Надеюсь, ты хорошо обучил его.

— О, — Майрон удивился, и тут же склонился в глубоком поклоне. Тьма вокруг него почти рассеялась, лишь трава так и осталась мёртвой. — Ваше величество, моя вина. Этого больше не повторится. Но я готов понести наказание.

— Сейчас прощаю, — Ар-Фаразон махнул рукой. — Если мальчик справится. Если нет — буду думать. Мы, адунаим, относимся к коням как к друзьям. Никому не позволено обижать их. Впредь будь внимателен. Я не хочу, чтобы из-за упрямых людей мой… заложник выкидывал бы фортеля. Нам ещё многое предстоит сделать.

— Да, ваше величество.

Король оглядел Майрона, улыбнулся уголками губ: зверь внутри его демона успокоился. По крайней мере, на время.

Солнце давно зашло за горизонт, на промытое дождём небо высыпали звёзды. Стражи не были особо словоохотливы: всё-таки находились на службе. Только патрулировали вокруг холма, держась от Абраиля, зажёгшего синие, мёртвые огни, на почтительном расстоянии. Наконец, конь встрепенулся, встал неуверенно, недоумённо мотая головой. Прочие кони дружно заржали. Абраиль накинул свой плащ на коня, подошёл, стягивая перчатки, к костру.

— Что-то, братец, ты бледно выглядишь. Выпей горячего чаю, да вот и хлеб с мясом из королевских запасов.

Гимилькар усадил явно едва державшегося на ногах Абраиля у костра, вручил кружку, укрыл своим плащом. Кузен уставился в костёр огромными неподвижными глазами. Придворный взглянул на холм — ничего особенного. Никакой тьмы, ужаса. Просто два силуэта на фоне чуть более светлого неба. О чём-то беседуют. Ну, и славно.