Сказание о Неоскверненном (гет)

«И наступила Ночь Валар, и свет обратился в прах. Всё, что росло и цвело в радости, замерло в оцепенении, а звери в лесах задрожали, ибо впервые узнали они страх и холод, не согретые более небесным огнем. Мелькор же ушел в свои глубины, и тьма его была плотной, как стена».

Анналы Амана, Истории Средиземья.

— Да, как же не вовремя… — проговорил я, сидя на уступе и привычно срезая кромку перьев, нужных для оперения стрел. Спасибо Скрипу и семейству, делящимся со мной всем необходимым.

Сама новость, на удивление, не стала для меня особой неожиданностью. Ведь и я, и Анариэль были искренне счастливы, глядя на растущую Глориэль, и подспудно желали, дабы рядом с ней бегали еще одни маленькие ножки, составлявшие компанию старшей сестре. Ведь и эльфы, и люди, и гномы, и даже орки не могут жить одни. Мы собираемся в стаи, вьём города, основываем государства. И растить ребенка без сверстников, в компании разумных зверей и взрослых, которые постоянно пропадают за работой, было не самой лучшей идеей.

Да, мы с женой помнили, что со дня на день должна была начаться катастрофа, способная похоронить под собой большую часть Арды, вот только она всё не наступала, дочь росла, жизнь текла своим чередом и даже не думала меняться. Вот, видимо, Анариэль и подумала, что, может, повезет и новое дитя еще успеет застать эру Светильников, запечатлев её свет.

Но закон подлости решил иначе.

И теперь ребенок рисковал родиться в эпоху, не знавшую даже света звезд, став не просто мориквэнди, а той, кто не видел никакого света. Как это на ней скажется — мне даже представить страшно.

«Я тоже хорош», — подумал я, устало растерев лицо ладонями. — «Не заметил, как потерял частичку собственной силы. Дурак, не способный уследить даже за своей фэа».

Сейчас, вспоминая те далекие дни, я понимаю, что занимался бесполезным самоедством. Ибо сила, потребовавшаяся для зачатия моего второго дитя, для меня была мелкой искоркой на фоне огромного, раскочегаренного пожара. Тут нужно немного пояснить: многие знают, как происходит рождение потомства среди нашего народа, но не знаю пары важных особенностей. Да, часть про "родители делятся собственной силой, и от её количества зависит, сколько детей будет у пары" полностью правдива, но...

Со стороны это создавало иллюзию, будто оба супруга задействованы в равной мере, но это было не так. В реальности большая часть нагрузки ложилась на хрупкие плечи матери, которая не только должна была зародить в своем чреве новую жизнь, но и подпитывать её во время беременности. Из-за этого женщины нашего народа истощались гораздо сильнее и были больше подвержены увяданию и последующему угасанию.

Тут даже далеко за примером ходить не нужно: Финвэ и Мириэль, родители самого Феанора. Если Мириэль сразу после рождения сына натурально выгорела и угасла, покинув собственное тело и одной из первых отправившись в чертоги Намо, то у Финвэ, кроме Феанора, были такие сыновья, как Финголфин и Финарфин, по силе не сильно уступавшие старшему братцу, и дочь Иримэ, судьба которой тоже заслуживает отдельной повести. И после этого он не обессилел, не превратился в старую развалину, а оставался сильным и могучим эльфом, единственным, кто не побоялся выступить против Мелькора, нанеся ему пару неприятных ран. По крайней мере, так было по первоначальному сюжету Профессора.

По этой же причине число женщин-воительниц среди нашего народа, в отличие от людей, можно было пересчитать по пальцам одной руки, и каждый раз это были барышни, мало чем уступавшие величайшим из героев эльфов, такие как Альтариэль или моя старшенькая.

Так к чему я всё это?

Вместо того чтобы жалеть себя и распускать нюни, нужно было придумать, что делать с грядущим рождением ребенка, дабы он на всю жизнь не остался погруженным во тьму, как какие-нибудь твари Моргота. В то, что к этому времени на западе зацветут Древа, я не верил, ибо примерно помнил хронологию этой эпохи: с момента гибели Светильников и до расцвета Тельпериона должно было пройти более пяти десятилетий нынешней эры или, если переводить их на солнечные года, больше пяти веков.

Огромный срок, даже по меркам эльфов.

Да, освящённый источник мог помочь в этом деле, но всё-таки это была вода, а не живой свет, а того сияния, которое я могу создать с помощью собственной силы, могло и не хватить, дабы напитать душу новорожденного.

«Дьявол… Что же делать?» — думал я, до боли в висках вцепившись в волосы, рискуя вырвать из них несколько клочков.

— Что с тобой, друг? — послышался рядом заводной клёкот Скрипа. Уйдя в собственные размышления, я совсем забылся и даже не заметил, как тот приземлился мне на плечо.

— Думаю, — ответил я, не видя смысла врать. Да, грядущая проблема была моей и только моей, но на то и нужны были друзья, дабы рассказать им обо всём, что тебя гложет, ничего не скрывая. Вдруг советом помогут или хотя бы подбодрят? — Слушай…

Сам рассказ не занял особо много времени. Спасибо осанвэ и нашему долгому знакомству, но по итогу Скрип тоже хорошенько задумался, подперев пером клюв.

— Есть идеи? — не ради ответа, а ради самого вопроса спросил я.

— Да, — неожиданно чирикнул он, заставив моё лицо вытянуться от удивления. — Но для этого мне нужно найти Валар. Быстро.

— Уверен? — уточнил я, мыслеобразом отправив ему картину огромных великанов, которые сейчас были очень заняты, своими руками отстраивая горную цепь Пелори — границу и главную защиту их нового дома. — Не думаю, что сейчас они смогут помочь.

— Смогут, — уверенно воскликнул он, одним махом взлетев, и посмотрел мне прямо в глаза. — Друг Эстандир, пообещай мне одно. Когда придёт время рождения, выведи своё дитя наружу, дабы её глаза смотрели точно на небо.

— Ты уверен? — спросил я, не понимая, к чему он клонит. — Может, всё же останемся в гроте? Там и свет, и тепло… и тьмы почти нет.

— Нет. Только небо. Нужно спешить. Срочно! — мотнув головой, воскликнул Скрип. — Только снаружи. Только на небо. Пообещай, если веришь мне.

— Хорошо, — ответил я, через силу переборов сомнения и решившись довериться своему другу. Наверняка у него была причина не говорить о собственной задумке, поэтому, кивнув и направив свет к языку, я поклялся на собственной фэа и хроа, что в нужный день всё будет так, как он хотел.

После чего Скрип радостно чирикнул, сделал петлю, метнулся к ближайшей поилке с освящённой водой, которую мы использовали в качестве лампы, осушил её до дна и улетел на запад, в темноту, не сказав никому ни слова. Ни мне, ни даже собственной жене и детям, которые даже не подозревали, КУДА решил отправиться их отец.

Нам оставалось лишь жить и ждать, когда он вернется, дабы свершить свою задумку.

* * *

Сама жизнь нашей небольшой семьи после падения Светильников претерпела сильнейшие изменения. Раньше, когда свет Ормала питал и согревал нас, придавая сил и прогоняя любой намек на истощение или холод, всё было иначе, теперь же приходилось решать проблемы с стужей, голодом и быстрым истощением сил. Из-за этого приходилось переучиваться, привыкать экономить силы и шить более теплую, защищенную одежду, используя десятки слоев льна, пропитанные рыбьим клеем, и костяные и деревянные пластины — как это делали одни удивительные восточные воины моего старого мира, исповедующие свой уникальный, очень жесткий кодекс.

Для чего это было нужно?

Ради грядущей разведки. Да, благодаря эльфийской выносливости и превосходству фэа над хроа, наши запасы, сделанные еще до падения, позволили бы прожить еще несколько веков, если не тысячелетия (если особо экономить и злоупотреблять водой из источника), но тогда бы пришлось залезать в закрома, брать семена и плоды, оставленные на будущие посевы, и лишать себя одного из последних напоминаний о Прекрасной эпохе.

Нужно было узнать, как изменились окружающие долину горы, что произошло с их обитателями (может появились новые?), и самое главное — узнать, какие пути ведут в мой дом, дабы их разведать, укрепить или спрятать, чтоб ни одна тварь Мелькора не сумела его найти.

Звучало это так себе, учитывая не маленькие размеры долины, но я помнил другой яркий пример подобного — Гондолин, Скрытый город, который существовал прямо под носом Врага больше пяти веков и пал лишь по вине одного завистливого предателя. Да, горы Эхориата, где был спрятан тот город, охраняли Великие орлы, не давая летающим тварям Мелькора провести нормальную разведку, но и те намеренно искали город, уже зная о его существовании после Битвы Бессчётных Слёз. О нашем же существовании силы Тьмы даже не догадывались, а значит намеренных поисков можно было не бояться.

Правда, от случайности не застрахован никто, поэтому вместе с созданием системы ламп с помощью освящённой воды были сплетены и многочисленные зонтики и навесы, дабы не пускать свет наверх, выдавая положение долины. Это была тяжелая и долгая работа, в которой оказалась неоценима помощь наших скворцов, но это того стоило.

Ведь в дальнейшем, когда над долиной пролетела первая стая нетопырей — летучих мышей-разведчиков Мелькора, те ничего не заметили. А когда одна из них спустилась слишком низко, заметив отблески воды, её в полете сбила Глориэль, к тому моменту освоившая стрельбу из лука на весьма достойном уровне.

Честно? В тот момент я сильно испугался. Всё же гибель одного из сородичей могла насторожить слуг Врага, но я забыл, что на самом деле объединяло это отвратительное воинство.

Страх и ненависть.

Страх перед Мелькором, исказившим их природу и обрекшим на вечные мучения, и ненависть к самим себе, неполноценным и сломленным. Им было плевать, что произойдет с их сородичами. Плевать, кто из них погибнет. Плевать, как они погибнут. Им важно было только одно — нести страх и смерть по воле своего господина.

Но это я узнал позже, когда начал на постоянной основе ходить на вылазки наружу. Сейчас меня ждал первый, пробный выход, обернувшийся таким количеством проблем, что даже вспоминать не хочется.

Первой и главной проблемой стало зрение, а точнее — его полное бесполезность. Это раньше, пока сияли Светильники, я мог видеть на многие мили вдаль, распознавая узор на листочке, росшем в паре лиг, но сейчас, когда в Арде не осталось ни единого источника света, все это стало тщетным. Нужно было что-то делать. Срочно.

Первой идеей было создание этакого ручного фонарика: взять каплю из источника, накапать её в рыбий пузырь и носить с собой. На что Анариэль только посмеялась и постучала пальчиком по лбу, где у нас сияли наши Calahen — Светлые очи, подарки Бомбадила, которые по одному приказу могли засиять так, что некоторые людские маяки позавидуют.

Однако, всё хорошенько обдумав, я понял, насколько эта затея была глупой. Сиять в месте, где нет другого света и бродят слуги Врага? Более глупого способа самоубийства было сложно придумать.

Значит, нужно было научиться ориентироваться в темноте не выдавая себя, и тут я знал только два способа: отточить оставшиеся чувства до состояния, когда глаза мне будут уже не нужны, или воспользоваться миром духов, бывшим точным отражением реального мира. Звучит легко, не так ли? Особенно зная мою природу, но это было далеко не так.

Отрешиться от зрения, довериться слуху, обонянию, осязанию, вкусу (та же тень оставляла неприятный прогорклый привкус на языке) и собственному чувству мира было очень тяжело, учитывая, насколько невероятными были мои глаза. Однако это было лучше, чем переключаться на мистическое зрение и видеть изнанку мира, в которой творился форменный ад.

Раньше я любил найти какое-нибудь красивое и живописное место, присесть, а затем долго смотреть вперед, меняя мир физический на мир духовный. Наблюдать, подмечать и сравнивать отзвуки эха Великой Музыки, оттенки небесного и земного света и даже ощущения, когда очередная струна, гуляющая по мирозданию, проходила сквозь меня. В будущем это даже помогло в освоении магии, ведь, зная, как устроен эталон, гораздо легче убрать любые поломки и искажения.

Теперь же, после падения Светильников и ухода Валар на Запад, изнанка была похожа на скомканное и перекрученное полотно, на котором искусный мастер в начале выткал целый мир, а теперь его медленно заливают кислотой-тьмой, растворяя, стирая и обесцвечивая целые куски оригинала.

Мне даже физически было тяжело за этим наблюдать. Ибо и эльфы, и люди, и гномы, вне зависимости от их возраста, пола или воспитания, поголовно были созидателями. Теми, кто искренне любил творить, создавать нечто новое — и не важно, что это было: поле засеянной пшеницы, новое украшение из злата и рубинов, мастерски написанная картина, белокаменный дворец, рукописная драма и даже идея, существующая лишь в разуме знающих о ней людей. Такова была наша природа. Таковыми нас создал Эру по Своему образу и подобию.

И сейчас, прямо на моих глазах рушилась основа идеального мира, задуманного и созданного Существом, на много порядков превосходящим любого смертного, Майар и Валар вместе взятых.

В тот момент я по-настоящему понял, что значили слова Профессора: "Они устали от этой жизни и потухли, уйдя в покои Мандоса, подальше от зла этого мира". Когда на твоих глазах постоянно и необратимо рушится идеал, а ты ничего не можешь с этим сделать… Это ломает даже самых сильных. Хочется уйти, забыться, перестать страдать…

Тьфу ты… Извини, Белетэль. Опять начал ворчать, как старый дед, коим я и являюсь.

Но вернемся к моей первой разведке. На то, чтобы научиться сносно ориентироваться в темноте, используя другие чувства и мистическое зрение, мне понадобилось достаточно времени — настолько, что Анариэль провожала меня уже с успевшим округлиться животом. В поход я шёл в готовой тканевой броне, с копьем, луком, колчаном стрел, небольшой головкой сыра, котомкой хлеба и сотой меда, запасом бинтов и травянистых мазей на основе мяты и мелиссы, а также небольшой тыквой-горлянкой, доверху наполненной освящённой водой. Одним словом — всем, что могло понадобиться тому, кто почти ничего не ест и может не спать.

Сам выход чуть не окончился для меня плачевно. Шагая по той единственной тропе, ведущей в долину, я чуть не сорвался вниз, ведь земля там осыпалась, оставляя лишь тонкую, в полстопы, тропинку, по которой даже эльф пройдет с трудом. У меня кое-как получилось, но стоило мне попасть в небольшое ущелье, которое вело прямо к подножию горы, как мне в ногу вцепились две пары острейших клыков.

— Хс-с-с-с… — прошипел я, используя осанве, чувствуя, как онемение начинает распространяться по ноге, а ярко-желтая змея длиной с мою руку, с черными полосами на хребте и по бокам, и не думала меня отпускать. — Ты что творишь?!

— Хс… Убить. Отравить. Сожрать, — шипела она, дергая хвостом и продолжая впрыскивать в моё тело яд, который на изнанке выглядел как черная мутная гадость, сосредоточенная в клыках и мешочках её головы.

— Ты дура? — воскликнул я, не паникуя и с силой нажимая ей на челюсть, дабы разжать зубы. Та сначала растерялась и попыталась ударить меня по лицу хвостом, но, поняв нашу разницу в размерах, а также чувствуя, как мой внутренний свет стремительно выжигает заразу, успокоилась и посмотрела мне прямо в глаза.

— Кто ты? Не зверь. Не добыча. Не слуга Изменяющего. Нет, — лепетала она глухим напуганным голосом. — Хищник. Сильный хищник. Убьёшь? Съешь?

— Нет. Просто путешественник. Есть я тебя точно не собираюсь, — ответил я, доставая из-за пояса флягу и поливая рану светящейся водой, дабы ускорить заживление.

Гадюка же, увидев светящуюся воду, в оцепенении замерла, с шоком наблюдая за каждой каплей, стекающей по моей коже и мгновенно впитывающейся в землю.

— Этот свет… Я помню его… — разрыдавшись, прошипела она, глядя на меня заплаканными, полными надежды глазами. — Он грел. Давал силы. Без него холодно. Голодно. Где ты его нашел?

— В моем доме. Там его достаточно, — ответил я, немного мигнув своим Светлым оком, выдав немного собственного сияния, мало чем уступающего по силе Ормалу. — Я даже могу взять тебя с собой, если расскажешь, что произошло после падения. Почему ты на меня напала? Твоё племя никогда не нападало на тех, кого не могло съесть. И откуда у тебя эта гадость в клыках? Она не принадлежит Арде.

— … — На мгновение змея замолчала, словно собираясь с силами, а затем начала свой рассказ:

— Вначале было плохо. Я ничего не видела. Ничего не чувствовала. Просто лежала на камне и ждала, когда земля перестанет дрожать и вновь станет тепло. Не помогло. Стало только хуже. Холод. Не как после воды. Хуже. Пробирающий до костей. Замедляющий. Смертельный… Пришлось ползти. Искать теплую пещеру. Драться с братьями и сестрами. До крови. До смерти.

На этом моменте в её шипении что-то отчетливо дрогнуло, а я почувствовал, как у меня ёкнуло сердце. Столько боли и ненависти к самой себе было в её словах, что я в очередной раз поклялся себе: если появится возможность, то я припомню Мелькору всё. Начиная с его самых крупных злодеяний вроде уничтожения Светочей, заканчивая такими маленькими и тихими трагедиями, как у этой бедной змейки.

Вот только её рассказ и не думал заканчиваться.

— После этого пришел голод. Не такой, как раньше. Глубокий. Невыносимый. От которого всё внутри скручивало, а в голове оставалась лишь одна мысль — есть. Сейчас. Немедленно. Немногие мыши и птички кончились быстро. Потом были яйца и детеныши… А затем пришло время своих…

— Неужели ты?.. — спросил я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Учитывая, что в старой Арде змеи никогда не охотились на птенцов и не крали яйца, считая это ниже собственного достоинства (да, звучит странно, но мы говорим о разумных животных, созданных Йаванной Кементари — самой милосердной из всех Валар), ей уже было тяжело, а после этого — перейти к каннибализму…

Честно? Я бы не выдержал.

— Нет, — покачав головой, ответила гадюка. — Я не смогла. Уползла. Решила, что лучше умереть. На своих условиях.

— И? — уточнил я, кивая на выдающиеся клыки, с которых продолжали капать мелкие капельки яда.

— Меня нашел ОН. Слуга Тёмного повелителя. Прекрасный. Сияющий. Пахнущий скалой и горячим деревом, — отчетливо вздрогнув, произнесла змея, повесив голову. — Он долго смотрел на меня, а затем назвал это интересным. Сказал что-то про порядок и велел правильно использовать его дар. После чего дал мне их — клыки, способные убить любого врага.

— И как тебе? — вздернув бровь, спросил я. — Помог тебе этот дар?

— Не-е-е-ет… — ни мгновения не сомневаясь, прошипела она, замотав хвостом. — Голод стал еще сильнее. Жажда тоже. Убивать, есть, спать, опять убивать… Даже сейчас я едва сдерживаю себя, чтобы не кинуться.

Тут на камень упала еще одна слеза, а её глаза наполнились такой решимостью, словно она сделал свой выбор и от него ни за что не отступит.

— Прошу тебя, Хранитель Света. Помоги мне. Спаси моих детей. Их кладка неподалеку, — сказала она, дернув головой в сторону небольшого кряжа, начинавшегося после выхода из ущелья. — Я не хочу, чтобы они жили в темноте. Не хочу, чтобы они стали чудовищами, не способными усмирить свой собственный голод…

— А как же ты? Что будет с тобой? — недоуменно переспросил я, даже ослабив хватку и рискуя получить еще один внезапный укус.

— Я хочу освободиться. Перестать бояться. Убей меня. Прошу, — ответила змея, посмотрев на меня своими узкими желтыми зрачками, в которых плескалось столько боли, что меня оторопь взяла. — Я не хочу так жить. Не хочу убивать просто так. Но этот проклятый дар гонит меня вперед. Не дает остановиться. Пожалуйста…

Сказать, что я был в шоке, значило сильно преуменьшить те эмоции, которые обуревали меня в тот момент. Одно дело — читать книги, где этому моменту уделено всего пара строчек, другое — видеть собственными глазами и слышать собственными ушами. Да, кто-то может сказать, что это просто дикие животные, чья судьба — либо стать добычей, либо помереть от старости, проиграв более сильному противнику, не оставив никаких следов. Вот только каждый из них был разумен. Они могли любить, размышлять, искренне радоваться и горевать, злиться и прощать, и вместе с этим продолжать жить, на полную отыгрывая ту судьбу, которую предначертал Эру.

«Чертов Мелькор. Чертова Тьма. Чертов Илуватар, если ты и вправду это задумал», — думал я, кривясь и пытаясь придумать хоть один выход, способный помочь бедной змейке, который, на удивление, нашелся довольно быстро.

— Так, никого убивать не буду. Поступим по-другому, — сказал я, откладывая беднягу в сторону и доставая небольшой стакан, наливая в него немного освященной воды. — Пей и не сопротивляйся. Остальное я сделаю сам.

Та не стала ничего возражать, послушно засунув мордочку в воду. Влага потекла по телу, даруя покой и успокоение, но не решая главную проблему — тот смертельный яд и сопутствующее ему "проклятие". Силу нужно было направить, задать ей нужную команду, что было уже моей заботой.

— Cálë Ormal, laurëa ar poica... (Свет Ормала, золотой и чистый...) — слова, первозданные, несущие в себе все собранные мной эмоции, полились в этот мир, резонируя с моим внутренним светом и фэа, концентрируя и направляя силу падшего Светильника. Всё ради того, чтобы если не изгнать, то хотя бы нейтрализовать сей темный дар:

Á tula tanna, á ferya i mavo.

(Приди сюда и освободи то, что в оковах.)

Envinyata hrowa, á ranya lúvë,

(Обнови плоть, изгони подкравшийся мрак.)

С каждым словом, с каждым звуком сияние всё усиливалось. Тело бедной змеи начали сотрясать мощнейшие судороги, а из пасти вырвался тихий, почти неслышный хрип, полный боли. Но она лежала. Терпела, до хруста сжав челюсти.

Á lava i hlaru, á pusta nárë.

(Растопи яд, уйми этот жгучий огонь.)

Uncalëa sanda, morna lantalë...

(Тёмный дар, черное падение...)

Á herya i hlancë, á anta cálë.

(Исцели зубы, наполни их светом.)

Змея прекрасно понимала, насколько важным было происходящее. Прямо на её глазах сквозь её светлую блестящую чешую начала бить черная маслянистая дымка, полностью сгоравшая, стоило моему Оку окинуть ее внутренним светом.

Vanya i loxo, á pusta i quellë,

(Пусть уйдет отрава, пусть прекратится увядание.)

Á anta cuilë i vanya nancë.

(Даруй жизнь этому прекрасному созданию.)

И это принесло свои плоды. Стоило прозвучать последним словам, как из глотки бедняжки вырвался антрацитово-темный склизкий комок, в котором была сосредоточена вся та тьма, которую в неё поместили и которую она успела взрастить.

Исцеление было завершено.

Хвать…

Легким движением руки моя ладонь хватает вышедшую наружу гадость, резко сжимая её и мощным импульсом сжигая. Вот только я недооценил тот дар, который неизвестный решил дать безымянной змейке.

Это была не просто тьма, а маленький, в сотни раз меньше песчинки, кусочек души, через который я на мгновение смог увидеть его обладателя.

Высокий, светловолосый, прекрасный, мудрый, ратующий за порядок и силу. Он стоял на вершине холма и на пару с Аулэ пел величественную песню, от которой вздымались горы, чьи пики уже терялись в облаках. Казалось — вот он, идеал, достойный искреннего восхищения, но я видел его душу. Видел те ростки тьмы, которые уже дали первые всходы.

Мне не нужно было быть гением или мудрецом, дабы узнать его. Хватило лишь знания книг Профессора, и понимание, кто оказался передо мной, пришло само собой.

— Ну здравствуй, Майрон… — прошептал я, чувствуя, как на лице сам собой появляется звериный оскал. — Не думал, что встречусь с тобой столь скоро...