После тебя остается сон (гет)

На следующий день Гермиона успела прожить почти половину рабочего дня, прежде чем он пришел.

Утро держалось в обычном порядке: два внутренних пакета, архивная сверка, короткий спор по формулировке, записка из аврората, которую она отложила в сторону и все равно потом перечитала. В этом порядке было что-то почти оскорбительное. После ночи, после свитка, после чужого если отец узнает, после собственного сбоя на документах мир продолжал требовать правильных подписей, чистых формулировок и вовремя возвращенных скоросшивателей.

Гермиона как раз закрывала верхнюю папку, когда поняла, что в отделе что-то изменилось. Не по шагам и не по голосу. Просто внимание снаружи собралось иначе — слишком узнаваемо, чтобы ошибиться. Через секунду в дверь постучали.

— Мэм? — Пирс просунул голову в кабинет. — К вам Уизли.

Гермиона не сразу ответила. Потом убрала ладонь с папки и сказала:

— Пусть войдет.

Пирс исчез сразу. Гермиона встала только затем, чтобы убрать школьные материалы в шкаф. Не спрятать — она почти убедила себя в этом слове. Просто убрать с глаз до того, как Рон откроет дверь. Внутренний замок щелкнул тише, чем должен был, но ей все равно показалось, что звук слишком громкий.

Рон вошел без спешки. Не в форме — в темном свитере и мятой куртке, с которой еще не ушла уличная сырость. Волосы были чуть влажными от дождя, в руках — ничего. Значит, не по делу. Это сразу сделало его присутствие тяжелее любой служебной папки.

Он остановился у двери и не улыбнулся.

— Привет.

— Привет.

Пауза затянулась. Рон оглянулся на дверь.

— Можно?

— Она закрыта.

— Я не про это.

Гермиона поняла слишком поздно.

— Да. Конечно.

Он сам закрыл дверь и остался стоять, не подходя ближе. Раньше сел бы без спроса, взял бы стул, положил бы локти на стол, сказал бы что-нибудь не к месту, чтобы ей стало легче раздражаться, чем отвечать. Сейчас он не сделал ничего из этого, и именно в этом была первая потеря.

— Гарри сказал, что ты здесь, — произнес Рон.

— Это я уже поняла.

— Угу.

Он сунул руки в карманы куртки, посмотрел на окно, потом обратно на нее.

— Я ненадолго.

— Сегодня, похоже, все сговорились.

Угол его рта дернулся, но улыбки не вышло.

— Постараюсь не усугублять.

Гермиона смотрела на него. Лицо у него стало жестче. Не суровее — просто старше, и это было неприятнее. Слишком многое между ними раньше держалось на том, что Рон все равно оставался Роном: шумным, прямым, опаздывающим с выводами, иногда невыносимо точным именно потому, что не умел красиво обходить боль. Теперь перед ней стоял человек, который уже успел научиться ждать у закрытой двери и не ломиться.

— Что случилось? — спросила она.

— С тобой — или вообще?

— Начни с того, из-за чего ты пришел.

Рон кивнул.

— Ладно. Скажу прямо. Мне не нравится, когда мне говорят: с ней все нормально, а по голосу сразу ясно, что ничего не нормально.

Гарри. Конечно.

Гермиона отвела взгляд к столу.

— Гарри иногда преувеличивает.

— Когда паникует — да. А вчера он был злой.

Это прозвучало буднично. И от этого попало точнее.

— Он вообще не должен был это с тобой обсуждать.

— Он и не обсуждал. Я сам спросил.

Рон сделал шаг ближе. Не вплотную, просто так, чтобы не разговаривать через весь кабинет.

— Гермиона, что происходит?

Она могла ответить как всегда. Работа. Комиссия. Архив. Ничего. Каждая фраза была готова, привычна, даже правдива в узком, бесполезном смысле. Ни одна не удержалась.

— Я работаю, — сказала она.

И сразу услышала, как это звучит. Рон тоже услышал.

— Ну да, — сказал он тихо. — Ты всегда работаешь.

Она сжала пальцы на краю стола.

— Не начинай.

— Я не начинаю. Я пришел сам посмотреть, а не слушать Гарри.

— Посмотрел?

— Посмотрел.

Он помолчал.

— Мне не понравилось.

Гермиона резко подняла на него глаза.

— Это теперь забота такая? Прийти и сообщить, что я плохо выгляжу?

— Нет. Это усталость. Я уже не знаю, как с тобой говорить, чтобы ты сразу не делала вид, будто я лезу туда, куда меня не звали.

Она хотела ответить резко, но Рон опустил взгляд на стол и сказал раньше:

— Я не пришел ругаться. И не пришел выяснять, почему ты опять пропала. Это бессмысленно.

Гермиона молчала.

— Тогда зачем? — спросила она наконец.

Он потер ладонью лицо. Жест был старый, почти мальчишеский, но усталость в нем уже была взрослой.

— Потому что у тебя это всегда одинаково. Сначала все нормально. Потом ты отвечаешь так, будто мы не люди, а служебные письма. Потом тебя не дозовешься. А потом уже как будто поздно спрашивать, где ты вообще была.

— Рон...

— Нет, подожди. Я не буду сейчас вытаскивать из тебя признание. Мне одного раза хватило.

Она замолчала. Этого хватило, чтобы старое вошло в комнату без имен, без дат и без прямого обвинения. Оно просто оказалось между ними — там, где раньше можно было положить руку на стол и сказать что-нибудь глупое, только бы не дать тишине стать окончательной.

— Я не хотела... — начала Гермиона.

Он коротко качнул головой.

— Я знаю. В этом и проблема. Ты никогда не хочешь. Ты просто уходишь, и все.

За дверью кто-то прошел по коридору. В соседнем кабинете скрипнул стул. Министерство, как всегда, жило достаточно близко, чтобы мешать любому настоящему разговору, и достаточно далеко, чтобы не спасать от него.

Рон устало выдохнул.

— Я вчера увидел тебя внизу, в атриуме. Мельком. Ты прошла мимо и даже меня не заметила. И я подумал: либо ты совсем себя угробила, либо опять происходит что-то, о чем все узнают последними.

Гермиона вскинула голову.

— Ты видел меня?

— Ага.

Она не помнила. Это было хуже остального.

Рон заметил.

— Вот именно.

На этот раз она не ответила. Он сделал еще один шаг, и теперь между ними оставалось слишком мало комнаты для прежней защиты, но все еще слишком много — для старой близости.

— Я не прошу тебя сейчас все рассказывать, — сказал он тише. — Правда. Но если ты опять влезла во что-то, из-за чего перестанешь есть, спать и замечать людей, это уже не только твое дело.

Фраза ударила сразу. Не несправедливостью — тем, что это она уже слышала. Утром. Днем. От других людей. В записках, в чужих сухих приказах, в слишком внимательных взглядах. Она вдруг устала не от Рона, а от самого места, в которое ее снова и снова возвращали: к телу, которое надо кормить, к сну, которого нет, к людям, которых она перестает видеть раньше, чем признает, что исчезает.

— Ты не имеешь права, — сказала Гермиона резко.

Рон замолчал.

— На что именно?

— Приходить сюда и говорить так, будто ты все еще...

Она оборвала себя. Слишком поздно, но все же оборвала.

Рон смотрел на нее не двигаясь.

— Все еще кто?

Она отвернулась к окну. Дождь за стеклом почти закончился; на подоконнике лежала полоска мутного света. В отражении были они оба: она у стола, Рон за спиной, слишком далеко для близости и слишком близко для спокойствия.

— Я не это имела в виду.

— Конечно.

Злости в его голосе не было. Только усталость, и от нее стало хуже. Злость можно было отбить. Усталость оставалась лежать между людьми как вещь, которую никто уже не хотел поднимать.

Он провел ладонью по лицу и шагнул назад.

— Ладно. Я понял.

Гермиона резко обернулась.

— Что ты понял?

Он пожал плечом.

— Что выбрал плохой день. И, наверное, пришел слишком поздно.

Он посмотрел на закрытый шкаф, на стопку папок, на чашку с остывшим кофе. Потом снова на нее. Никакого допроса. Никакого требования. Только взгляд человека, который уже не верит, что его пустят внутрь, но все еще почему-то проверяет, горит ли в комнате свет.

— Поешь что-нибудь, ладно?

Гермиона уставилась на него. Из всех возможных фраз — эта.

Он заметил ее взгляд и криво усмехнулся.

— Да, знаю. Звучит паршиво. Но ты сейчас держишься на злости и кофе.

Слишком похоже на то, что она уже слышала.

Гермиона на секунду закрыла глаза. Плохая идея: под веками сразу вспыхнул школьный коридор, камень, ниша, рука со свитком и слишком быстрый жест, которым Драко прижал пергамент к себе, будто это могло хоть что-то вернуть под контроль.

Она открыла глаза слишком быстро. Рон заметил и это.

— Вот, — сказал он тихо. — Именно об этом я и говорю.

Он уже пошел к двери, когда Гермиона вдруг сказала:

— Рон.

Он остановился.

— Что?

Она и сама не знала, зачем окликнула его. Возможно, потому что позволить ему уйти молча было слишком похоже на все предыдущие уходы. Возможно, потому что сказать правду она не могла, а оставить после себя только запертую дверь было уже почти жестоко.

— Не приходи завтра.

Рон долго смотрел на нее. Потом кивнул.

— Хорошо.

Без спора. Без почему. Без той старой, упрямой попытки остаться хотя бы через раздражение. Он вышел и закрыл дверь тихо.

Гермиона осталась одна. Она не сразу села. Сначала дошла до двери и повернула ключ, хотя днем обычно не запиралась. Потом вернулась к столу и только тогда опустилась в кресло. На столе лежали те же папки, чашка стояла там же, но в горле уже был тупой ком, слишком плотный для усталости.

Рон был прав в одном: она и правда уходила одинаково. Сначала исчезала из разговора, потом из комнаты, потом из памяти чужого дня — так, что ее видели в атриуме, а она не видела никого. Рядом с ними ей приходилось либо врать, либо трещать по швам.

Рядом с Драко врать получалось хуже.

Мысль пришла так не вовремя, что Гермиона резко выпрямилась в кресле, будто ее могли застать даже наедине с собой. В камине вспыхнул зеленый огонь.

Из пламени вылетела короткая записка. Почерк был быстрым, неровнее обычного.

Школьная выемка связана с именем. Не через архив. Через человека. Нужна встреча сегодня.

Гермиона прочла дважды. Потом положила записку поверх папки со школьной линией, встала и потянулась за мантией. Это не отменяло Рона, не оправдывало ложь и не делало новый контур чище прежнего. Просто сейчас впервые за весь день кто-то написал ей не о том, как она выглядит, не о том, ела ли она и не о том, куда исчезает.

Кто-то написал туда, где она уже была.