Синхронизация (гет)

А вот и новая глава |･ω･) Автор попытался сделать некоторый (может, довольно открытый) намёк на то, что будет дальше, ну а пока, приятного чтения!💗

Я не умею веселиться.

Давно пора признаться.

Как говорится,

Танцуй сама.

Я не умею веселиться.

На мне железный панцирь.

Нужно смириться:

Я слишком стар для этого дерьма.

"Веселиться", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

31 декабря 1956 года, комплекс "Менделеев", 23:28

Новый год — развлечение светское, жаль, что не для всех. И пока такой слой общества, как Аргентумовцы, без всякого намёка на что-либо приличное и светское отмечали его в своих лучших традициях, высшая же советская интеллигенция чокалась продолговатыми бокалами с шампанским в большом зале «Менделеева». Зал был просторный, с футуристичными «вырезанными» в стене колоннами, куда же без них, с колоннами у нас всё. Не без вкуса украшенный, с гирляндами, повешенными «Пчёлами» высоко под потолком, он блистал своей красотой. Чопорная атмосфера не давала никакого уюта, и многие сотрудники, особенно те, кто впервые попал на такое мероприятие, всей душой желали покинуть его при первой же возможности. В целом, комфортно было лишь единицам, по большей части, золотому костяку Предприятия в виде всеми любимых учёных, именами которых названо примерно всё, ну и парочке человек, в число которых сегодня по понятным нашим читателям причинам не входил Шток.

Витая в своих глубоких размышлениях, он отречённо и одиноко стоял у стены, прокручивая в голове полученную за день информацию. Ко всему букету чувств и эмоций, испытываемых к двум маленьким созданиям, добавилось ещё и некоторое опасение. «А вдруг?» — эта фраза не давала ему покоя, хотя он и пытался убедить себя в том, что «вдруг» остаётся довольно глупой причиной думать о них.

Штокхаузен чуть приподнял взгляд, скользнул им по залу и снова опустил. Кажется, что если смотреть прямо перед собой, в одну точку, то никто не заметит даже его самого, а тем более выражение его лица. Он поморщился, было слишком много взглядов, полунамёков и улыбок, за которыми прятались совсем не праздничные мысли, включая, как ни противно об этом думать, его собственные.

В центре зала академик Сеченов как раз поднял бокал в торжественной своей сдержанностью манере, но так, чтобы все увидели. Его голос, спокойный, с тщательно скрытой усталостью (ох, да, за годы работы в самом тесном с ним контакте Штокхаузен из малейшей фразы мог точно определить, что чувствовал Сеченов в данный момент), поплыл над головами. Все разговоры мгновенно затихли, как обычно соглашаясь со сказанными учёным словами, а Шток… А Шток как обычно всё пропустил мимо ушей из-за того, что сейчас ему не хочется (да и никогда не хотелось) напрягаться, чтобы понимать, что за новые вычурные слова придумает академик. Тот снова говорил что-то о будущем, далёком и светлом, о прошедших неудачах и везениях, о повторении и приумножении последних впоследствии, а также стандартном и традиционном счастье-здоровье, когда наконец послышалось завершающее «С праздником!», и зал взорвался аплодисментами. После этого все присутствующие начали медленно расходиться по углам, одни к праздничному столу, кто-то направился разглядеть по правде изумительную ёлку, стоящую в центре зала, другие в парах и тройках разговаривал о чём-то очень важном, а некоторые, как и Шток, решил поразмышлять о великом в гордом одиночестве.

Вон, товарищи Привалов и Лебедев обсуждают что-то невероятно важное, а там, у дальней от него стены, товарищ Вавилов рассказывает товарищам высокопочтенным партийным гостям об очередных успехах в выращивании каких-нибудь товарищей разноцветных арбузов и кольцеобразных огурцов, изо всех сил пытаясь отвлечь их от действительно насущных вопросов. А после замрук, как всегда, невольно загляделся Филатовой.

Она была по-своему очаровательна. Тёмно-синие волосы снежно спадали завитыми кудрями, обрамляя её изящное гордое лицо. Она выделялась даже из празднично яркого света особым сиянием прелестных черт, чем-то напоминая яркую и умеющую себя держать даму двадцатых годов. Кажется, именно этого образа она и придерживалась — идеально уложенные волосы, переливающееся платье не то в мелких бусинах, не то в паетках, облегающее её тело со всех самых лучших сторон, ставший уже немного привычным, но всё же не менее женственным и элегантным высокий каблук, нарядно-выходной и одновременно не бросающийся в глаза лёгкий макияж, стройные ноги, достаточно нескромно прикрытые только у голени — всё это заставляло невольно задержать на ней взгляд. Штокхаузен вздохнул, успев даже ненадолго отвлечься от преследовавших его воображение близняшек. Она тихо смеялась, вежливо разговаривала с окружающими её людьми... Ни капли лишнего или порочного. Человеку удивительно просто может удастся скрыть что-то, если это потребуется. На каждом из них немало крови, все это знают, не это важно. Ему здесь нельзя расслабляться. Даже эти дети — даже они здесь грешны. Они не должны ничего знать, они не знают, они не узнают. Самый надёжный вариант — делать вид, что всё хорошо, и всё будет хорошо. Разум охватила мимолётная паника и снова всплыл несчастный «А вдруг?». Глупости, конечно, чистой воды. Шток наконец сделал полный глоток шампанского, которое терпеливо цедил уже минут двадцать. Внезапно он понял, что больше не наблюдает Филатовой в поле своего зрения.

Девушка быстро спускалась по лестнице, постоянно оглядываясь. Если найти ей сравнение, то прямо сейчас она была похожа на Золушку, в спешке сбегающую с бала, в страхе ожидая, как её карета превратится в тыкву. Вот только лишь прекрасного белокурого принца в зале не было нигде. Что о прекрасном белокуром принце, так ему было не слишком весело. Он не привык к шумным компаниям и весёлым застольям, не имел семьи поблизости, с друзьями тоже было туговато, так что сейчас сидел на обледеневшей и подмёрзшей лавочке и, подобно Михаэлю, думал о чём-то великом. Вдали замелькала очередная мелкая точка прохожего, которые иногда проходили мимо него, бросая косые взгляды. Спустя какое-то время очертания этой точки показались ему смутно знакомыми. Он приподнялся, в надежде узнать, кто именно попался ему на глаза, и с удивлением увидел свою возлюбленную. Она беспокойно смотрела назад, на «Менделеев», утопающий в снегу. Алик остался стоять, не понимая происходящего. Лариса снова обернулась, опустила глаза в снег, пошла чуть быстрее, одновременно с этим парень сделал шаг к ней и вперёд направленная Филатова в него влетела. Она поскользнулась, отпрянула назад, но в последний момент Алик подхватил её и притянул к себе, моментально отпустил и отдёрнул руки.

— Лариса! Блин, что ты тут вообще делаешь? Ты как ушла? Зачем?

— Ал… Ал, ну вообще что за вопросы? Не надо так возникать! Я устала и хочу домой… Просто пришла, чтобы прийти. Я хочу побыть одна. Хочешь, я на неделе к тебе приду? — Лариса попыталась пройти, но Алик снова встал на её пути.

— Подожди, подожди… То есть ты вообще не будешь ничего делать? Просто спать ляжешь? Так же… ну, неправильно.

— Забавно от тебя это слышать, — она криво улыбнулась. — А ты что делаешь, по твоему мнению?

— А я на снег смотрю. Очень увлекательно. Через пару минут, после двенадцати, ещё и салют можно будет увидеть. А может, и раньше.

— Оригинал…

Алик наклонил голову и заметил, что под пушистым полушубком ноги в тонких черноватых колготах оставались неприкрытыми и чуть дрожали.

— Холодно? Тебе ещё далеко отсюда, может всё-таки ко мне зайдём? — Алик мягко положил руку на её спину. — Погреться.

— Ага, давай… — неожиданно для себя согласилась она.

— Стой, подожди, — он посмотрел на циферблат наручных часов и замер секунд на десять. — С Новым годом, Лар. Ты бы всё равно до дома никак не успела. Так что с Новым годом.

Он нежно и непринуждённо обнял её, давая ей уткнуться в чуть бархатистое плечо дублёнки. Где-то примерно в локации соседнего жилого района наши дорогие близняшки, коробка с пиротехникой и зажигалка, ненадолго (или надолго, никто не знал) оставшись без присмотра старшего поколения, быстро подружились, и вскоре по всей округе раздались всем знакомые громкие хлопки, и небо залило яркими цветами.

— А вот и феерверки, — тихо сказал он. — Пойдём. В этот раз, обещаю, я дам тебе именно чай.

1 января 1957 года, окраина Берлина, 00:43

Мелкий снежок, из-за всех сил державшийся в замёрзшем состоянии, падал на холодную чёрную землю. Голые деревья старого парка медленно шевелили своими ветками, шепча свою странную и грустную историю некогда частым посетителям, каждый раз огорчаясь, что их никто не слушает.

В маленькой наспех построенной избушке горела гирлянда, радостно мигая разными цветами. На деревянном столе стояла бутылка «Столичной» водки, «Нарзан», две рюмки, аккуратно нарезанные ломти чёрного хлеба и несколько порций закусок и салатов, купленных в новенькой, открытой специально к празднику, «Кулинарии», а точнее, «Kochkunst». Заветренная мозолистая рука взяла одну из рюмок и залпом влила содержимое в хозяина.

— М-да, — прозвучал хриплый, простуженный на морозе голос, — и какой дегенерат послал нас с тобой, Паш, под Новый год этот завод откапывать?

— Товарищ Сеченов, — невозмутимо ответил его молодой очкастый собеседник, не выпивший ещё ни грамма, — и не откапывать, а проверять на пригодность к реконструкции. И не завод, а нацистский НИИ.

— Одно другому не мешает! НИИ, завод — один хрен. Дохуя жгучий и противный. Как ты.

— Нам ещё бригаду роботов прислали, — печально и также невозмутимо отозвался Паша.

— Ой, господи, помешались на этих железках! Видел бы ты, молодняк, что ж они не так и давно творили-то! Забыли все, что они в день запуска этого «Коллектива» устроили, засранцы! А то — роботы, ро-оботы, — мужчина сплюнул, — гадость! Как ты.

— Как знать, Лев Игнатич. Как знать.

По стеклу зазвенели капли дождя, перемешанного со снежинками, которые моментально таяли, садясь на окно.

— Видите, раскапывать уже ничего не придётся. К утру всё растает.

— Ага, и зальёт всё к чёртовой матери! Все ноги застудим в этих лужах, а потом и поломаем, когда снова замёрзнет. Вот счастье-то!

— И не говорите, — согласился Павел. — Я пойду к себе. Лучше выспаться перед завтрашним днём. Вам тоже советую, — сказал он, набрасывая брезентовую куртку.

— Тоже мне, советчик нашёлся! И ничего не выпил! Дай сюда, трезвенник! — он потянулся за второй рюмкой. — Иди уже. Раздражаешь, умник ты хренов.