Свобода бывает разной... (гет)

Утро встречает их ослепительным солнцем, отражающимся от нетронутого снега. Элайджа наблюдает за спящей Фреей, и не может поверить уже несколько часов, что они вместе и ему не нужно никуда спешить. Элайджа выходит на веранду, вдыхая морозный воздух, и впервые за тысячу лет не чувствует желания оглянуться назад. Он знает: всё, что ему нужно, находится внутри этого дома. И когда Фрея выходит следом, кутаясь в теплый плед, он понимает, что их изгнание стало началом самого долгого и счастливого путешествия. Они будто все столетия шли к этому единственному периоду. Все прошлое остается в прошлом, и этот факт приятен.

Спустя несколько месяцев, когда снега в Монтане начинают неохотно отступать, обнажая пробивающуюся сквозь промерзшую почву зелень, жизнь в шале обретает свой собственный, неспешный ритм, который им нравится. Майкл по утрам медитирует у своего охотничьего домика вместе с Фреей. Элайджа больше не просыпается с мыслью о том, что нужно защищать семью, он становится спокойнее. Его единственной заботой становится благополучие Фреи и тот странный, почти священный трепет, с которым он наблюдает за её преображением.

Она больше не нуждается в гримуарах, ее больше нравятся травы. Её магия обретает интуитивную форму, почти природную. Она может заставить семена в зимнем саду прорасти за одну ночь, а её присутствие в доме наполняет пространство ощущением покоя, которое раньше казалось им обоим недостижимым. Но главное изменение произошло внутри неё самой. То, что она поначалу принимала за остаточное влияние ритуала, оказалось новой, неведомой прежде силой — силой созидания.

Однажды утром, когда Элайджа возвращается с прогулки по лесу, неся охапку хвороста для камина, он застает Фрею на веранде. Она сидит в плетеном кресле, глядя на горы, и её рука покоится на животе. В её глазах, обычно глубоких и задумчивых, ощущалось нечто такое, от чего у Элайджи перехватывает дыхание.

— Фрея? — он осторожно опускает дрова на пол и подходит к ней ближе, опускаясь на колени.

— Что-то случилось? Ты выглядишь…счастливой и растерянной одновременно.

Она медленно переводит взгляд на него, и на её губах играет мягкая, почти неуверенная улыбка. Улыбка, которая всегда заставляет его верить в лучшее. Она берет его ладонь и прижимает к своему животу. Элайджа замирает, и не может поверить, что она хочет ему сказать таким образом то, что он так отчаянно хочет услышать. Сначала он ничего не чувствует, кроме тепла её тела, но затем, сквозь тишину утра, его ладонь улавливает едва заметный, крошечный ритм. Еще одно сердцебиение. Быстрое, чистое, полное жизни. Фрея очевидно помогла ему почувствовать ребенка магией, и ее способ полон доверия и любви.

— Это невозможно, —шепчет он, и его голос дрожит. — Мы… мы ведь были прокляты. Мы были лишены этого дара веками.

— Один не просто дал нам время, Элайджа, — тихо отвечает Фрея, и слезы радости блестят в её глазах. — Он вернул нам то, что у нас отняли наши предки и наши собственные ошибки. Это не магия крови, это не проклятие. Это жизнь. Настоящая, чистая жизнь, которая не требует жертв, лишь нашего участия и любви.

Элайджа прижимается лбом к её животу, чувствуя, как внутри него рушатся последние бастионы его старой, холодной сущности. Он всегда считал, что его предназначение — быть щитом для семьи, быть тем, кто несет бремя чужих грехов. Но сейчас, в этом уединенном доме, он понимает, что его истинное предназначение гораздо проще и прекраснее. Его шанс стать собой. Тем викингом, что мечтал о семье и детях, что любил женщину. Тогда не было проклятий, не было ничего кроме его собственных желаний.

— Мы назовем его… или её… — тихо произносит он, но Фрея мягко прерывает его, приложив палец к его мягким и еще таким непривычно горячим губам.

— У нас есть время, чтобы выбрать имя. У нас есть время, чтобы научить этого ребенка всему, что мы узнали о любви, и уберечь от всего, что мы узнали о ненависти. Это ли не счастье, Элайджа?

Он кивает, и вновь накрывает ладонями ее еще совсем не округлившийся живот. В этот момент где-то вдалеке, над заснеженными вершинами, пролетает ворон — черный, как ночь, и величественный, как сама судьба. Элайджа поднимает голову, провожая птицу взглядом, и в его душе не остается ни капли страха перед будущим.

Впервые за тысячу лет они не ждут беды или каких-то проблем. Элайджа не ждет удара в спину или предательства богов, зова семьи или преследования Майкла. Он просто смотрит на женщину, которую любит отчаянно, и чувствует, как внутри него, в такт этому крошечному, едва уловимому сердечку, начинает биться его собственное — по-настоящему живое, свободное от оков прошлого.

— Мы можем стать для нашего ребенка лучшими родителями, —шепчет он, и в его голосе, впервые за долгие века, нет ни капли стали, лишь бесконечная, тихая нежность. — Мы можем избежать ошибок того, через что прошли сами.

Фрея притягивает его к себе, и в большом пространстве веранды, среди теней от деревьев у дома, они наконец-то обретают то, что было важнее любого бессмертия — право быть теми, кем им не давали стать тысячу лет. Не сражаться, не исполнять прихоти тех, с кем их связала вечность, не защищать семью потерей части своей души, а просто любить.