Осколки в кубке (гет)

Дни тянулись как резиновые.

Гермиона блуждала по замку, сама не зная куда идти. Ноги несли её по одним и тем же коридорам, мимо одних и тех же портретов, которые уже перестали здороваться. Она думала. Думала непрерывно, до головной боли, до рези в глазах.

Как убедить Драко? Как заставить его слушать? Как объяснить, что амулет — это медленный яд?

Она видела это своими глазами. С каждым днём он становился всё более бледным, всё более раздражённым. Под глазами залегли тени, которых раньше не было. Он огрызался на слизеринцев, которые пытались заговорить с ним. Он перестал ходить на некоторые занятия. Аманда уехала, и он остался совсем один — ещё более замкнутый, ещё более колючий.

Метка болела. Гермиона знала это, даже когда он молчал. Она видела, как он сжимает левое предплечье, когда думает, что никто не смотрит. Как вздрагивает от резких звуков. Как иногда замирает на середине фразы, словно боль перехватывает дыхание.

Если ничего не сделать, амулет убьёт его. Не сразу. Медленно. Сначала лишит магии, потом — разума, потом — жизни.

Она не могла этого допустить.

Но как убедить человека, который отказывается слушать?

--

Башня Слизерина

На третий день она решилась.

Она спустилась в подземелья, к входу в гостиную Слизерина. Портрет со змеёй уставился на неё с подозрением.

— Мне нужен Драко Малфой, — сказала она.

— Он не принимает гостей, — прошипел портрет.

— Передайте ему, что пришла Гермиона Грейнджер. По вопросу жизни и смерти.

Портрет нехотя исчез. Через минуту дверь открылась.

Драко стоял на пороге в расстёгнутой рубашке, босиком, с мокрыми волосами — видимо, только что из душа. Его левое предплечье было перевязано бинтом, сквозь который проступала слабая серость — метка пульсировала.

— Чего тебе, Грейнджер? — спросил он устало, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Если хочешь снова читать мне лекции о морали — иди к своим гриффиндорцам.

— Я хочу поговорить о твоей метке, — твёрдо сказала она. — Я знаю, почему она болит. Я провела неделю в библиотеке, перерыла все книги. Нашла причину.

Он усмехнулся — криво, безрадостно.

— И что же это, Грейнджер? Несчастная любовь? Проклятие предков? Или просто у меня аллергия на Хогвартс?

— Не ёрничай, — она шагнула ближе. — Это серьёзно. В битве Волдеморт выпустил огромное количество тёмной энергии. Она не исчезла — она нашла вместилище. Артефакт, который принадлежал твоей тёте. Амулет Беллатрисы. Он остался в Хогвартсе, и твоя метка — проводник. Ты чувствуешь его. И каждый день — всё сильнее. Это медленный яд, Драко. Если мы не найдём амулет и не уничтожим его — через год ты станешь сквибом. А через два — умрёшь.

Он смотрел на неё. В его серых гладах не было страха. Была усталость. Такая глубокая, что Гермионе стало больно.

— Иди помогай своим друзьям, Грейнджер, — сказал он тихо. — Или лучше — помоги себе. Разберись со своим рыжим придурком. А меня оставь в покое.

Он хотел закрыть дверь.

Гермиона успела подставить руку — дверь прижала её пальцы, но она даже не поморщилась.

— Я не уйду, — сказала она. — Не уйду, пока ты не выслушаешь.

— Я не хочу тебя слушать, — отрезал он. — Ты не моя спасительница. Я не просил тебя спасать. Я вообще ничего от тебя не просил.

Он отступил в комнату, и дверь захлопнулась перед её носом.

Гермиона стояла в коридоре, глядя на каменную стену, и чувствовала, как внутри закипает злость. Не на него — на себя. На свою беспомощность. На то, что она не может до него достучаться.

«Он не слушает. Он боится. Он прячется за своей колючей броней, потому что привык, что никто его не спасает».

Она ушла. Но не в свою башню.

Она пошла в лабораторию зелий.

--

Зелье храбрости

Пузырёк с золотистой жидкостью стоял на самой верхней полке. Гермиона сварила его сама — по рецепту Невилла, который однажды помог Рону. Она не знала, зачем варила. На всякий случай. Для запаса.

Сейчас этот случай настал.

Она отпила половину. Жидкость обожгла горло, растеклась по венам теплом. Сердце забилось чаще. Страхи — те, что копились годами — отступили в тень, как звери, испуганные внезапным светом.

Она посмотрела на себя в зеркало. Её глаза блестели. В них не было сомнений.

«Я — Гермиона Грейнджер. Я убивала крестражи. Я выжила после пыток Беллатрисы. Я не боюсь одного напуганного мальчишку».

Она спрятала пузырёк в карман и пошла обратно в подземелья.

--

Второй визит

Дверь открылась снова. Драко не успел её заколдовать.

— Ты… — начал он.

Она вошла внутрь — без приглашения, не спрашивая разрешения. Закрыла за собой дверь.

Комната была маленькой, тесной, с низким потолком. На столе — пустые флаконы из-под зелий. На кровати — смятая простыня. Драко стоял у окна, прислонившись к подоконнику, и смотрел на неё с усталым недоумением.

— Грейнджер, что с тобой? У тебя глаза горят как у сумасшедшей.

— Зелье храбрости, — ответила она. — Выпила. Чтобы не бояться тебя.

Он усмехнулся — но усмешка вышла нервной.

— Ты всегда меня не боялась. Это твоя проблема.

— Нет, — она подошла ближе. — Моя проблема в том, что я слишком долго жалела тебя. Слишком долго ходила вокруг, боясь ранить твои чувства. Слишком долго верила, что ты сам придёшь и попросишь помощи. Но ты не придёшь. Ты никогда никого не просишь. Ты предпочтёшь умереть, чем сказать «помоги мне».

Он молчал. Его пальцы сжали подоконник так, что побелели костяшки.

— Я не собираюсь стоять перед тобой на коленях, — продолжала она, и голос её звучал твёрже, чем когда-либо. — И не собираюсь умолять тебя спасти твою собственную жизнь. Я делаю это не ради тебя.

— А ради кого? — бросил он.

— Ради твоей матери. — Она смотрела ему прямо в глаза. — Она в Азкабане. Она не знает, что ты умираешь. Она верит, что ты выживешь. Что ты будешь жить. Что её жертва была не напрасной. А ты хочешь всё бросить? Сдаться? Потому что тебе больно? Потому что тебе страшно?

Он дёрнулся, как от удара.

— Не смей говорить о моей матери.

— А что мне о ней сказать? Что она вырастила ребёнка, который боится жить? Который предпочитает сдохнуть в одиночестве, чем принять помощь?

— Заткнись, Грейнджер.

— Нет. — Она сделала ещё шаг. — Хватит вести себя как избалованный ребёнок, который считает, что весь мир ему должен. Ты не один. Ты никогда не был один. Но ты отталкивал всех, кто пытался к тебе приблизиться. И сейчас — я здесь. И я не уйду. Не проси.

Её сердце билось так, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Кровь шумела в ушах. Зелье бурлило в венах, придавая сил, которых у неё никогда не было.

Она подошла к нему слишком быстро. Он не успел отреагировать.

Гермиона занесла руку и ударила его по щеке.

Звонко. Больно. Наотмашь.

Драко опешил. Его голова дёрнулась в сторону, на бледной коже проступил красный след. Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами — в них не было злости. Только шок.

— Ты… — выдохнул он.

— Это за все твои глупые отговорки, — сказала она. Голос её дрожал, но взгляд оставался жёстким. — За то, что ты сдаёшься, даже не попытавшись. За то, что ты заставляешь меня чувствовать себя виноватой за то, что я хочу тебе помочь.

Она хотела ударить его ещё раз. Подняла руку.

Но не ударила.

Остатки разума — те, что ещё не сгорели в пламени зелья — остановили её.

Её рука опустилась. Но не на его щеку.

Она обхватила его лицо ладонями.

Кожа под её пальцами была горячей. Его дыхание — прерывистым. Его глаза — расширенными, потерянными.

— Драко, — прошептала она.

И поцеловала его.

Не так, как в прошлые разы. Не случайно, не по ошибке, не под влиянием момента. Осознанно. Жёстко. Страстно. Так, как целуют, когда перестают бояться. Когда скидывают все маски. Когда остаётся только правда.

В ней не было сомнений.

Зелье храбрости сожгло все мосты. Все «а что если». Все «а вдруг он оттолкнёт». Она просто целовала его — жадно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй все слова, которые не могла сказать вслух.

«Ты мне нужен. Ты не безразличен. Я боюсь за тебя больше, чем за себя».

Драко не отвечал первые секунды — застыл, как каменный. А потом — сдался.

Его руки обвили её талию, притягивая ближе. Он целовал её в ответ — так же жадно, так же отчаянно, как будто она была последней каплей воды в пустыне.

Они целовались в его тесной комнате, среди пустых флаконов и смятых простыней, и в этом поцелуе не было ничего правильного. Но было всё, что они оба прятали слишком долго.

Гермиона чувствовала его сердце — оно билось в унисон с её. Чувствовала его руки на своей спине, его дыхание, его запах. И не хотела останавливаться. Никогда.

Но поцелуй кончился.

Она отстранилась первой. Её губы горели, дыхание сбилось. В глазах стояли слёзы — не от боли, от облегчения.

— Вот так, — прошептала она. — Теперь ты меня слышишь?

Драко смотрел на неё. Его лицо было бледным, на щеке горел отпечаток её ладони, губы были припухшими. Он молчал.

— Завтра, — сказала Гермиона, отступая на шаг. — Я расскажу тебе план. Мы найдём амулет. Мы уничтожим его. А пока — отдыхай. Тебе нужно сил.

Она развернулась и вышла, не оглядываясь.

Драко остался стоять у окна, прижимая ладонь к губам.

— Грейнджер… — позвал он тихо.

Но дверь уже закрылась.

--

Возвращение в башню

Сердце колотилось где-то в горле. Ноги несли её по коридорам, но она почти не чувствовала их. В голове шумело — от зелья, от поцелуя, от всего, что случилось за последние полчаса.

«Я ударила его. Я поцеловала его. Я сказала ему всё, что думала».

Она не жалела. Ни о чём.

В гостиной Гриффиндора было темно. Почти все разошлись по спальням. Но Рон сидел у камина — один, с кружкой огневиски в руке.

Он увидел её, и его лицо скривилось.

— Где ты была? — спросил он вместо приветствия. — Опять в библиотеке? Опять читаешь свои умные книжки?

Гермиона остановилась посреди комнаты.

Зелье всё ещё бурлило в её крови. Остатки храбрости жгли вены, не давая смолчать.

— А какая тебе разница? — спросила она.

Рон удивился. Она никогда так не отвечала.

— Ты моя девушка, — сказал он, вставая. — Я имею право знать, где ты ходишь.

— Твоя девушка? — Она усмехнулась — горько, как никогда.

— Ты что, выпила? — спросил он. — Ты не в себе.

— Может быть, — ответила она. — А может быть, я наконец-то в себе. Впервые за долгое время.

Она развернулась и пошла к лестнице в спальню.

— Гермиона! — крикнул он ей вслед.

Она не обернулась.

— Я буду делать то, что я хочу, — сказала она, не замедляя шага. — Не то, что ты мне разрешаешь. А то, что я считаю правильным.

Она скрылась за поворотом лестницы.

Рон остался стоять у камина, сжимая кружку.

Он был в шоке. Зол. Растерян.

Но где-то глубоко, в самом тёмном уголке души, он вдруг почувствовал странное чувство.

Уважение.

Она наконец-то сказала ему правду. Не заплакала, не умоляла, не оправдывалась. Просто — поставила его на место.

«Может быть, она не такая уж тряпка», — подумал Рон.

И это было страшнее, чем любая ссора.

--

Гермиона закрыла дверь, прислонилась к ней и сползла на пол.

Зелье кончалось — храбрость уходила, оставляя после себя дрожь и пустоту.

«Что я наделала?»

Она ударила Драко. Поцеловала его. Сказала ему всё. Потом пришла к Рону — и сказала всё ему.

За одну ночь она разрушила всё, что строила годами.

Но внутри не было сожаления.

Была свобода.

Она обхватила колени руками и уткнулась в них лицом.

— Я справлюсь, — прошептала она. — Я справлюсь.

Браслет Амары на её запястье слабо светился в темноте.

А где-то в подземельях Драко Малфой всё ещё стоял у окна, прижимая ладонь к губам, и не мог забыть её вкус.

Он не спал всю ночь.

И впервые за долгое время — не от боли в метке.