Формула возвращения (гет)

Тарас поставил саквояж на край кирпичной кладки, стараясь не запачкать кожу в едкой саже, покрывавшей всё вокруг. Металлические застёжки баула глухо брякнули.

— Извольте, — ровно произнёс он. — Ваша лаборатория доставлена. — И отошёл на полшага.

Анастасия молча кивнула. Она заставила себя перестать обращать внимание на промокший ботинок, щёлкнула замками и откинула крышку — пробирки в гнёздах не пострадали при тряске.

Тарас огляделся. Полицейское оцепление переминалось с ноги на ногу поодаль, стараясь не лезть в грязь. Пожарные уже свернули рукава, оставив после себя лужи и развороченную чёрную землю.

— С чего начнёте, Анастасия Андреевна? — спросил он, поправляя ворот шинели и надвигая шапку чуть ниже на лоб. Ветер с залива пробирал до костей.

— Мне нужны образцы золы из самого эпицентра. И соскобы с уцелевших стен, где пламя было наиболее сильным.

Тарас оглядел пожарище, задержал взгляд на провале у дальней стены, где камень побелел и пошёл трещинами.

— Там прогорело сильнее всего, — он уверенно указал рукой в кожаной перчатке. — Начнём оттуда.

Она проследила за его жестом и коротко кивнула. Возражать было нечего — эпицентр и правда просматривался чётко.

— Пойдёмте?

Тарас обернулся.

— Пойдёмте. Только держитесь за мной. Ступайте след в след… если не хотите потерять в этой каше второй ботинок.

Он вновь подхватил баул, и они двинулись к дальнему провалу. Идти было трудно: под ногами хлюпала грязная жижа, воняло палёным, воздух был тяжёлым и влажным. С залива дул ветер, но дыма не разгонял — тот словно прилип к земле.

Тарас шагал первым, то и дело оглядываясь на Анастасию. Шинель тяжело распахивалась при каждом шаге, полы вскоре покрылись грязью, но Смолокурову было плевать. Он двигался осторожно, но быстро, проверяя сапогом обгоревшие доски, прежде чем позволить Анастасии наступить на них. Она шла, подобрав юбку и стараясь попадать в его следы.

У провала они остановились. Тарас поставил саквояж повыше — так, чтобы ей было удобно, — и Анастасия достала стеклянные пробирки с притёртыми крышками и длинный пинцет.

Земля здесь была не просто чёрной. Она покрылась странным, слегка белёсым налётом, похожим на крупную соль. Анастасия потянулась пинцетом к этому налёту, но каблук скользнул по мокрой глине. Она опять чертыхнулась, балансируя на краю. Тарас молча шагнул мимо неё, прямо в грязную жижу воронки.

— Давайте вашу посуду, — он протянул руку, не оборачиваясь.

Анастасия замешкалась на секунду, но всучила ему склянку. Тарас присел на корточки там, где только что скользила она, и аккуратно, стараясь не касаться налёта руками, сдвинул кусок породы в стекло.

Ноздри его вдруг дрогнули. Он замер, принюхиваясь.

— Чувствуете? — спросил он, закрывая пробирку.

— Запах чеснока, — кивнула Анастасия. — Это он. Белый фосфор.

— А ещё серой пахнет, — добавил Тарас. — И чем-то сладковатым. Как жжёный сахар.

Анастасия удивлённо покосилась на него.

— Жжёный сахар? Тарас Петрович, вы уверены, что не проголодались? Может, вам пирожное мерещится?

Он не принял шутку. Втянул воздух ещё раз — коротко, хищно, по-собачьи. И добавил, поднимаясь:

— Мерещится не мерещится, а пахнет. И пахнет не просто гарью.

— Ну, если пахнет… — начала она и замолчала, глядя на его профиль, застывший на фоне серого ноябрьского неба. — Знаете, Тарас Петрович… Ваш нос… он по-прежнему прекрасен.

Тарас моргнул и застыл с пробиркой в руке.

— Вы про нюх или про форму? — вырвалось у него.

И тут же зажмурился — крепко, как всегда в такие моменты.

Опять не то.

А когда открыл глаза, Анастасия уже шагала к новой точке.

Тарас задумчиво почесал кончик носа, глядя ей в спину.

Сладковатый оттенок дыма, которому здесь было решительно не место, по-прежнему стоял в ноздрях. Как если бы в аду пахнуло кондитерской.

Вдруг Анастасия остановилась и обернулась к нему:

— И вот что ещё, Тарас Петрович… Уже понятно, что это не самовозгорание, — каучук так не горит. Он обычно выделяет много копоти, а тут… Копоти почти нет, кирпич превратился в известь, запахи эти… температура чудовищная… В общем, хочу сказать — чтобы вызвать горение такой интенсивности, фосфор должен был, скорее всего, находиться с серой в одной замкнутой ёмкости. Какая-то капсула, бутыль или…

— Понял…

Тарас очнулся, тряхнул головой и сунул пробирку в саквояж. Затем осмотрелся, подобрал с земли обломок железного прута — один из многих, что остались от рухнувших перекрытий, — и двинулся вдоль края воронки. Концом прута он разгребал месиво из земли и сажи, откидывая в сторону куски сгоревших досок, переворачивая спёкшиеся комья. Сапоги вязли в мокрой глине, пальцы на ветру от холодного железа мёрзли даже в перчатках, но он продолжал — методично, шаг за шагом.

Ничего.

Прошёл ещё немного. Прут скрёб по битому кирпичу, по хлюпкой глине, по лужам, подёрнутым сальной плёнкой. Тарас уже хотел вернуться и зайти с другой стороны, когда прут внезапно глухо звякнул обо что-то твёрдое. Тарас остановился. Носком сапога сдвинул чёрную жижу в сторону. В грязи между обгоревшими балками тускло блестел небольшой, оплавленный металлический предмет.

Тарас отбросил железку — та с коротким стуком упала на битый кирпич, — и присел на корточки. Осторожно, не снимая перчаток, извлёк находку. Поднялся и начал разглядывать. Она была размером с ладонь, плоская, прямоугольной формы, с сильно обгоревшими краями. Видимо, когда-то это была жестяная коробочка — но теперь её поверхность пошла пузырями, а крышка намертво прикипела.

— Анастасия Андреевна, — позвал он, оборачиваясь. — Взгляните.

Она подошла, на ходу откинув тыльной стороной ладони прядь с лица. В другой руке — пинцет и пробирка с образцом золы. Тарас протянул ей находку на раскрытой ладони.

— Это может быть она? Та самая ёмкость? — спросил он.

Анастасия наклонилась, разглядывая, но в руки брать не стала.

— Не знаю. Но это явно не часть оборудования. Слишком маленькая, слишком хрупкая. Пойдёмте отсюда, — она кивнула в сторону саквояжа. — Я сложу всё на место.

Он двинулся следом, продолжая вертеть коробочку в пальцах.

— Может, конечно, это просто мусор… — заметил он, когда они дошли. И добавил, доставая из кармана платок: — Но вообще-то Гросс пишет, что в очаге пожара следует искать необычные предметы, особенно металлические. Если они оплавились с одной стороны, можно понять, откуда шёл огонь.

Она поставила пробирку в гнездо и раздражённо перебила его:

— Я знаю, что пишет Гросс. Не надо мне пересказывать.

— Я не вам. Я вслух.

— Отрадно, что вы хоть что-то говорите вслух, а не только про себя.

— Анастасия Андреевна, — он наконец поднял на неё глаза и позволил себе лёгкую усмешку, — вы сегодня ядовитее фосфора.

— А вы сегодня слишком наблюдательны. Непривычно.

— Может быть, я всегда был наблюдательным. Просто вы не давали мне шанса это показать.

Это я не дала?!

Она резко отвернулась.

Тарас шагнул было ближе.

— Анаст…

Она со всей силы захлопнула крышку.

И не глядя, бросила ему через плечо:

— Шансы нужно заслужить, Тарас Петрович. А не уезжать за ними в Архангельск.

Тарас застыл.

Попытался что-то ответить.

Потом молча склонил голову.

Расправил платок — почему-то пальцы слушались плохо, наверно, от холода, — и принялся заворачивать в него коробочку — очень тщательно, очень аккуратно.

Анастасия защёлкнула замки и, так и не взглянув на него, направилась к уцелевшему фрагменту перегородки.

Тарас медленно убрал свёрток в карман. Постоял ещё секунду, всё так же не поднимая головы. Вздохнул. Подхватил баул и двинулся за ней следом.

* * *

Остаток осмотра прошёл почти в тишине. Анастасия брала пробы ещё в нескольких точках, занося записи в блокнот. Тарас обходил периметр в поисках хоть каких-то следов, но после ночной суеты пожарных больше ничего найти не удалось. Саквояж он носил с собой, ставил на землю, когда она просила, и поднимал снова, не дожидаясь напоминаний.

Когда выбрались обратно к карете, он молча подал ей руку. На этот раз она оперлась без возражений — усталость брала своё. Саквояж он поставил на сиденье рядом с ней и забрался следом.

— В лабораторию? — спросил он.

— В лабораторию, — кивнула она.

Тарас захлопнул дверцу и велел кучеру трогать.

Некоторое время ехали молча.

Тарас, глядя в запотевшее окно, негромко спросил:

— Анастасия Андреевна… Вы сказали, что это был поджог… А можно смешать эту адскую смесь так, чтобы пожар начался не сразу? Час, два после того, как склад заперли?

Она помолчала. Потом ответила, и в голосе её снова проскользнуло раздражение — то ли на него, то ли на то, что он опять задал правильный вопрос:

— Можно. Тогда искать надо не того, кто спичку бросил, а того, кто механизм оставил.

— Или того, кто его сконструировал, — добавил он.

Она резко повернулась к нему. Слово «сконструировал» явно задело её сильнее, чем она хотела показать.

— Вы, кажется, и без меня неплохо справляетесь. Стоило уехать в Архангельск, чтобы начать думать?

Он встретил её взгляд — усталый, но не злой.

— Стоило уехать в Архангельск, чтобы понять, что я потерял.

Оставшийся путь прошёл в совершенном молчании, но молчание это было уже не таким напряжённым, как утром. Усталость притупила острые углы. Пару раз Анастасия ловила себя на том, что смотрит на его висок — туда, где под волосами, как она теперь знала, прячется шрам, — и отводила взгляд раньше, чем он успевал заметить.