Лёд в голове (джен)

Глава восемнадцатая. Ночная смена

1. Позитивное безумие

Следующие два дня Лина провела в состоянии, которое сама про себя называла позитивным безумием.

Она улыбалась без повода.

Она разговаривала вслух, находясь одна, — точнее, не одна, но со стороны это выглядело именно так, и Юля с койки дважды спрашивала «ты с кем?», а на третий перестала спрашивать и начала просто поднимать бровь.

Она каждые полчаса прикладывала ладонь к затылку, как будто там можно было что-то нащупать.

На четвёртом разе за час Рита не выдержала.

— Слушай, — сказала она. — Ты его так протрёшь.

— Я проверяю.

— Что ты проверяешь?

— Тепло.

— Оно там всегда тепло, — сказала Рита. — Оно было тепло и вчера, и позавчера, и все четыре дня, пока ты ходила с лицом.

— С каким лицом?

— С таким, — сказала Рита и изобразила.

Изобразила она мастерски: чуть опустила уголки рта, ушла взглядом в точку сантиметрах в тридцати перед собой и застыла.

— Я так не выглядела!

— Ты так выглядела четыре дня подряд, — сказала Рита. — Я тебя в этом не упрекаю. Я просто прошу перестать трогать затылок, потому что ты уже дважды сдвинула мне датчик.

— И вообще, — добавила она, — не радуйся раньше времени.

— Почему?

— Потому что я медик, — сказала Рита. — Наша работа — готовить человека к худшему. Тогда, если случится лучшее, он офигеет от счастья, а если худшее — он к нему готов. Это, между прочим, единственная честная схема.

— И какое худшее?

Рита посмотрела на неё.

— Он может не восстановиться до прежнего, — сказала она. — Может остановиться на половине. Может дальше идти вниз, потому что деградация не обязана быть линейной. И может — тут я говорю то, чего никто не проверял, — превратиться в шум.

— В шум?

— В шум, — сказала Рита. — Это когда голос есть, а человека нет. Слова складываются, а за ними никого.

Лина посидела с этим.

— Как узнать? — спросила она.

— Никак, — сказала Рита. — Точнее, только одним способом: разговаривать и слушать. Ты его знаешь лучше всех. Если он станет не собой, ты поймёшь первой.

2. Как он возвращается

Возвращался он неровно.

В первый день после «сосиски» он мог сказать три-четыре слова подряд и потом замолкал на минуту. Лина за эту минуту успевала испугаться раз восемь.

На второй пошли фразы.

Короткие, рубленые, с провалами посередине — и проваливался он не там, где человек переводит дух, а прямо на середине слова, и это было гораздо страшнее.

— Я не могу... — сказал он и оборвался.

Лина ждала.

Он вернулся через сорок секунд.

— ...держать длинную мысль, — договорил он, как будто ничего не было.

«Ты пропал».

— Я знаю.

«На сорок секунд».

— Я знаю, малявка. Я это чувствую как... — Он поискал. — Как когда идёшь по лестнице и одной ступеньки нет. Ты уже занёс ногу, а её нет.

К третьему дню он держал предложение целиком.

К четвёртому — два подряд.

К пятому мог говорить минуту, если не отвлекался, и начал ругаться.

Ругался он на всё: на скорость собственной сборки, на то, что не помнит порядок в собственных разделах, на то, что забывает, о чём начал говорить.

— Это невыносимо, — сказал он на пятый день.

«Что именно?»

— Быть тупым, — сказал Скайдайн. — Малявка, я двадцать семь лет был самым быстрым в комнате. В любой комнате. И двенадцать лет пролежал в ящике, и мне это было безразлично, потому что я был выключен. А сейчас я включён и медленный, и это, оказывается, самое унизительное состояние из всех, что я знаю.

«Ты не тупой».

— Я думаю в семь раз медленнее, чем две недели назад. Я мерил.

«Ты всё равно быстрее меня».

— Это не утешение, — сказал Скайдайн. — Ты человек, тебе положено.

3. Проверка по списку

На третий день Лина сделала то, чего боялась.

Она открыла «Кухня.txt».

Сорок две строки, набранные ночью на чужом гибком терминале, — всё, что осталось от человека, которого звали как-то.

— Что ты делаешь? — спросил Скайдайн.

«Проверяю».

— Что проверяешь?

«Тебя», — сказала Лина.

Она читала по одной строке и спрашивала.

Не «помнишь ли», а иначе — она за эти дни поняла, что «помнишь ли» бесполезно: он отвечал «да» на то, что только что услышал, и сам не мог отличить своё воспоминание от её слов.

Поэтому она спрашивала косвенно.

— Какой день недели? — сказала она вслух, глядя в первую строку.

— Что?

— Пирожки, — сказала Лина. — Ты рассказывал про пирожки. Какой день недели?

Скайдайн ответил через три секунды:

— Четверг.

Лина выдохнула.

— Почему четверг?

— Потому что мать работала во вторую смену, — сказал он. — А отец забирал меня из школы и покупал пирожок, чтобы я не ныл, что мы идём пешком.

— С чем?

— С капустой.

Лина поставила рядом со строкой галочку.

Из сорока двух он вспомнил тридцать одну.

Одиннадцать были ровным местом.

Мозоль у отца — помнил. Марку сигарет — помнил. Отит в четырнадцать — помнил и даже добавил деталь, которой в списке не было: что температура была тридцать восемь и два и что мать мерила её три раза за вечер, не доверяя термометру.

Собаку — не помнил. Совсем. Ни шерсти, ни запаха, ни того, что она вообще была.

Подсобку на «Тверской» — помнил.

Родинку — помнил.

Кухню — нет.

«Одиннадцать», — сказала Лина.

— Что «одиннадцать»?

«Одиннадцать строк из сорока двух ты не вспомнил».

Скайдайн молчал.

— Много, — сказал он наконец.

«Двадцать шесть процентов».

— Малявка, не считай меня в процентах.

«Я считаю всё в процентах. Это не оскорбление, это единственный способ, которым я умею думать».

Он молчал ещё немного.

— Ладно, — сказал он. — Двадцать шесть процентов. Но, малявка, ты понимаешь, что тут есть подвох?

«Какой?»

— Что я не знаю, сколько строк должно было быть, — сказал Скайдайн. — В твоём списке сорок две, потому что я тебе рассказал сорок две. А сколько я не рассказал — не знает никто, включая меня.

4. Числа

Числа за эти дни складывались хорошо — впервые за две недели.

Рита читала их вслух каждое утро, за завтраком, потому что таков был договор.

Пятый день после Кронштадта: сорок один и два.

Шестой: сорок четыре.

Седьмой: сорок шесть и девять.

Восьмой: пятьдесят.

— Пятьдесят, — сказала Рита и подняла глаза. — Слышала?

— Слышала.

— Это половина.

— Это две трети от моей нормы, — уточнила Лина. — Норма семьдесят четыре.

— Это половина от ста, — сказала Рита, — и я хочу один раз в этом доме порадоваться круглому числу, а ты мне мешаешь.

Матрица тоже вела себя прилично.

Борисыч смотрел её через день и каждый раз бормотал.

— Ноль три в сутки, — сказал он на восьмой день. — Устоялась. Дальше пойдёт медленнее — по ноль одной, ноль двум. Это нормально, детка, она уже не голодная, она просто растёт.

— Сколько ей до нормы?

— У неё нет нормы, — сказал Борисыч. — Она растёт, пока растёшь ты. Она с тобой до конца.

Лина посидела с этим.

— Значит, я с ней до конца, — сказала она.

— Именно так, — сказал Борисыч. — Привыкай. У всех у нас в теле есть что-нибудь, с чем до конца. У меня, например, поясница.

5. Чему ещё учит Молли

Наблюдательные посиделки на крыльце продолжались.

Сорок минут каждый день, два табурета, вид на грунтовку.

К восьмому дню Лина знала эту дорогу лучше, чем собственную квартиру с жёлтыми ромбиками: восемнадцать луж, одиннадцать кустов, две колеи, одна ворона без пера, следы лисы у обочины по вторникам и четвергам.

— Почему по вторникам и четвергам? — спросила она.

— А ты подумай.

Лина подумала три дня.

На четвёртый сказала:

— Мусор.

— Что «мусор»?

— В посёлке мусор вывозят по средам и пятницам, — сказала Лина. — Значит, во вторник и четверг баки полные. Значит, лиса идёт туда.

Молли кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Теперь скажи, зачем я тебя этому учу.

— Чтобы я умела читать мир.

— Это я говорила на прошлой неделе, — сказала Молли. — Скажи своими словами.

Лина подумала.

— Чтобы я поняла, что у всего есть расписание, — сказала она. — Даже у лисы. Особенно у лисы. И что если знать расписание, то можно предсказать, а если предсказать — то не надо быть быстрой.

Молли посмотрела на неё довольно долго.

— Ага, — сказала она.

Кроме смотрения, появилось ещё одно.

— Дыхание, — сказала Молли на шестой день.

— Мы уже дышим. Рита разрешила.

— Рита разрешила тебе дышать вообще, — сказала Молли. — А я тебя учу дышать конкретно.

— Это как?

— Садись. Спина прямая, всё равно у тебя корсет. Вдох на четыре. Держи на четыре. Выдох на шесть. Держи пустое на два.

— Зачем?

— Затем, что у тебя в бою пульс сто сорок семь, — сказала Молли. — Я видела твои цифры, Рита показывала. Это не страх, это физиология. С этим ничего не сделаешь. Но можно научиться сажать его обратно за двадцать секунд, а не за три минуты.

Они дышали каждый вечер по десять минут.

Лина сначала считала это глупостью.

На четвёртый вечер обнаружила, что в середине дыхания у неё пропадает ощущение времени, и это оказалось до странности похоже на состояние в сети — то, в котором она когда-то жила по девять часов подряд.

— Молли.

— М?

— Это похоже на сеть.

— Это одно и то же, — сказала Молли. — Просто в сети тебе давали это железкой, а тут ты делаешь сама.

6. Медицина

Рита взялась учить медицине.

Началось это неожиданно и, как потом выяснилось, было продумано.

— Смотри, — сказала она на шестой день и выложила на стол жгут.

— Зачем?

— Затем, что ты у нас теперь ходячее оружие, — сказала Рита. — И я хочу, чтобы ты была ещё и ходячим бинтом. Это уравновешивает.

— Я не хочу быть бинтом.

— Никто не хочет, — сказала Рита. — Бери жгут.

Учили три дня.

Жгут — на манекене из свёрнутого одеяла, потом на Вадиме, который героически терпел, а потом сказал, что у него онемела нога, и Рита сказала «вот, отлично, значит, ты положила правильно, а теперь снимай, пока он не остался без ноги».

Признаки сотрясения. Признаки перегрева импланта — это Лина знала лучше Риты и один раз её поправила, и Рита не обиделась, а записала.

Шприц.

Со шприцем вышло плохо.

Лина смотрела на иглу и не могла.

— Что? — спросила Рита.

— Ничего.

— Лёд.

— Я не могу, — сказала Лина. — Я знаю, что это глупо. Мне вкалывали сотни раз, я не боюсь, когда мне. Я не могу, когда я.

Рита отложила шприц.

— Это не глупо, — сказала она. — Это очень частое. Через это проходят все, включая меня.

— И ты?

— И я, — сказала Рита. — Мне было двадцать два, и я три недели не могла воткнуть иглу человеку. Я тыкала в апельсин, в кусок мяса, в резиновую грушу — легко. В человека — не могла.

— И что помогло?

— Не помогло ничего, — сказала Рита. — Просто однажды было надо, и я воткнула, и потом два часа сидела в подсобке и тряслась.

Она пододвинула шприц обратно.

— Учись сейчас, — сказала она. — Чтобы к тому моменту, когда будет надо, руки уже знали. Голова будет против, а руки сделают.

7. Юля за картой

На седьмой день Юле разрешили сидеть по часу.

Она немедленно потребовала карту.

Карту нашли — старую, бумажную, автомобильный атлас Ленинградской области издания двадцать какого-то года, — и Юля разложила её на кухонном столе, придавив по углам кружками.

— Я аналитик, — сказала она. — Я четыре года в «Свободном секторе» занималась только этим. Дайте мне два часа и не мешайте.

Ей дали два часа.

Через два часа на карте появились пометки — не карандашом, а обрывками бумаги, приколотыми булавками из Ритиной аптечки, потому что писать на чужом атласе Юля отказалась из принципа.

— Слушайте, — сказала она.

Все собрались.

— Что мы сделали в Кронштадте, — начала Юля. — Мы не разрушили их. Мы им сломали руку.

— Красиво, — сказал Борисыч.

— Не перебивай. Резервный центр вёл охотничьи группы по северо-западу. Мы стёрли расписания и заглушили передатчик. Значит, группы сейчас без задач.

— Надолго?

— Не знаю, — сказала Юля. — Но давайте посчитаем, что им нужно сделать, чтобы восстановиться.

Она загнула палец.

— Первое: восстановить передатчик. Сутки, максимум двое, у них есть запчасти.

Второй палец.

— Второе: заново составить расписания. Это уже неделя, потому что данные брались из разных источников и часть источников — это как раз то, что они собирались зачищать.

Третий.

— Третье: перепрошить пропуска после смены протокола, которая у них была позавчера. Это ещё несколько дней.

Она посмотрела на всех.

— Итого, — сказала Юля, — у них уходит от восьми до двенадцати суток на то, чтобы вернуться в рабочее состояние. Двое суток прошло.

— И что ты предлагаешь? — спросила Молли.

— Ударить, пока они хромают.

— Куда?

Юля ткнула булавкой в карту.

— Обводный канал, — сказала она.

8. Обводный

— Что там?

— Центр обработки данных, — сказала Юля. — Гражданский. Не корпоративный объект — коммерческий дата-центр, который сдаёт стойки в аренду.

— Тогда при чём тут корпорация?

— При том, что «Крайо-Джен» арендует там девять стоек из ста двадцати, — сказала Юля. — И через эти девять стоек идёт вся их спутниковая маршрутизация по северо-западу.

Лина подняла голову.

— Почему через арендованные?

— Потому что дёшево, — сказала Юля. — Свои каналы дорогие, а тут коммерческий центр с хорошей связью и низкой ценой. Так делают все. Это, между прочим, самая большая дыра в корпоративной безопасности за последние двадцать лет, и она не техническая, а бухгалтерская.

Скайдайн у Лины в голове издал звук.

— Что? — спросила Лина вслух.

— Ничего, — сказал он. — Просто девочка только что за одну фразу объяснила то, что я в своё время объяснял три года и меня никто не слушал.

— И если мы вырубим эти девять стоек, — продолжала Юля, — они потеряют спутниковую связь с внешними группами. Не насовсем — на несколько суток, пока перекинутся на резервные каналы.

— То есть эффект временный.

— Весь эффект временный, — сказала Юля. — Мы не можем их уничтожить. Нас шестеро, из которых один старик, одна с сорока швами и одна двенадцатилетняя в корсете. Мы можем только выигрывать время.

— Для чего?

— Для того, чтобы уйти, — сказала Юля.

В комнате стало тихо.

— Уйти? — переспросил Вадим.

— Уйти, — сказала Юля. — Не в смысле сбежать. В смысле — исчезнуть из их поля зрения настолько, чтобы искать нас стало дороже, чем не искать.

Она посмотрела на Молли.

— Я права?

— Ты права, — сказала Молли.

— И это твой план с самого начала.

— Это мой план с самого начала, — согласилась Молли. — Просто я не умею его так объяснять.

9. Спор

Спорили долго.

Спорили в основном Молли и Рита, а остальные вставляли.

— Я против, — сказала Рита.

— Аргументы.

— У неё пятьдесят процентов плотности. Через восемь дней будет шестьдесят пять. Через двенадцать — семьдесят четыре, то есть норма. Если мы подождём двенадцать дней, она пойдёт туда целая.

— Через двенадцать дней они восстановятся.

— Через двенадцать дней они восстановятся, а мы будем не в Ленинградской области, — сказала Рита. — Мы будем далеко. Это, по-моему, и есть план.

Молли покачала головой.

— Не выйдет.

— Почему?

— Потому что уходить надо тихо, — сказала Молли. — А тихо не получится, пока у них работает спутниковая маршрутизация. Они увидят любое наше движение через сеть: билеты, транспорт, платежи, камеры. Шестеро человек, из которых трое ранены, не уходят незаметно. Нам нужны сутки слепоты.

Рита молчала.

— Сутки слепоты, — повторила Молли. — Это единственное, что нам нужно от Обводного канала. Не победа. Не месть. Сутки.

— Тогда почему сейчас, а не через двенадцать дней? — спросила Лина.

Все обернулись.

— Хороший вопрос, — сказала Молли.

— У меня будет семьдесят четыре процента. Я буду в форме. Мы вырубим им маршрутизацию, получим сутки и уйдём.

— Через двенадцать дней у них будут новые расписания, — сказала Юля. — И в этих расписаниях будем мы. И, скорее всего, не «приоритет низкий».

Лина посидела с этим.

— То есть выбор такой, — сказала она. — Идти сейчас на пятидесяти процентах, пока они хромают. Или через двенадцать дней на семидесяти четырёх, но когда они уже не хромают.

— Да, — сказала Юля.

— И оба варианта плохие.

— Оба варианта плохие, — согласилась Молли. — Просто первый плох тем, что дорого тебе, а второй — тем, что дорого всем.

10. Восемь дней

Решение приняли в тот же вечер.

Компромисс придумал, как ни странно, Борисыч.

— Слушайте сюда, — сказал он, стуча ложкой по столу. — Вы спорите про «сейчас» и «через двенадцать». А почему такой выбор?

— Потому что арифметика, — сказала Рита.

— Арифметика — это ты насчитала два крайних числа и ходишь между ними, — сказал Борисыч. — А между ними, между прочим, есть все остальные.

Он посмотрел на Юлю.

— Девочка. Ты сказала: восемь-двенадцать суток на восстановление. Прошло двое. Значит, у них останется шесть-десять.

— Ну.

— Так если пойти на восьмой день? — сказал Борисыч. — Они ещё не встали, а у неё будет не пятьдесят, а...

Он посмотрел на Риту.

— Шестьдесят пять, — сказала Рита.

— Вот, — сказал Борисыч. — Шестьдесят пять. Это, конечно, не норма. Но это, врач-вредитель, гораздо ближе к норме, чем пятьдесят.

Молли думала минуты две.

— Восемь дней — это риск, — сказала она. — Они могут восстановиться быстрее.

— Могут, — согласился Борисыч. — А могут медленнее. Ты, дочка, всю жизнь работаешь по худшему сценарию, и я тебя за это уважаю, но иногда надо работать по среднему, иначе ничего не сделаешь никогда.

Молли посмотрела на карту.

— Восемь дней, — сказала она.

11. Двенадцатый

За эти восемь дней надо было сделать одну вещь.

Ту, которую они начали в ночь перед Кронштадтом и не закончили.

— Двенадцатый, — сказала Лина на девятый день после операции.

— Я помню, — сказал Скайдайн.

«Ты помнишь?»

— Я помню, что мы его начали, — сказал он. — И я помню каркас. И я не помню кусок про подавление восходящей активации, потому что он, судя по всему, был в том, что я потерял.

Лина закрыла глаза.

«Значит, начинаем заново».

— Значит, начинаем заново, — сказал Скайдайн. — И, малявка, это будет медленно. Я сейчас думаю в семь раз медленнее.

«У нас восемь дней».

— У нас восемь дней, — согласился он. — Это, если считать по-старому, полтора часа.

Работали каждый вечер по два часа.

Не больше — Рита запретила: любая работа с чипом шла в минус, и Лина каждый вечер отдавала за это ноль одну, ноль две десятых процента.

Она вела учёт.

За восемь дней вышло полтора процента чистого расхода — то есть полдня восстановления, потраченные на программу.

Она посчитала это заранее и сочла приемлемым.

Работа выглядела так.

Скайдайн диктовал.

Лина писала — сама, в служебном разделе, потому что писать он теперь не мог: на это уходило больше ресурса, чем на речь.

И объясняла она себе всё вслух, потому что иначе не понимала.

— Значит, так, — говорила Лина, глядя в терминал. — Восходящая активация — это то, что держит человека в бодрствовании. Не мысли, а именно уровень. Как... как подсветка экрана.

— Приблизительно, — говорил Скайдайн.

— Не «приблизительно», а как?

— Малявка, тебе двенадцать лет и ты не изучала нейрофизиологию.

— Я изучаю её сейчас, — сказала Лина. — Как?

И он объяснял.

Медленно, с провалами на середине слова, по три-четыре предложения, потом отдыхал.

За восемь дней Лина узнала о человеческом мозге больше, чем за предыдущие двенадцать лет.

12. Почему это трудно

Главная трудность оказалась не в том, чтобы усыпить.

— Усыпить легко, — сказал Скайдайн на четвёртый вечер. — Дать по каналу такой сигнал, чтобы уровень активации рухнул, — это, малявка, элементарно. Так работает «Пепел», только он рушит не активацию, а ткань.

«Тогда в чём трудность?»

— В том, чтобы усыпить и не убить, — сказал Скайдайн.

Он объяснил.

Человека можно уронить в сон резко — и тогда он падает. Прямо там, где стоит: на бетон, на угол стола, лицом вниз в лужу.

Человека можно уронить глубоко — и тогда у него падает мышечный тонус, включая тот, который держит дыхательные пути открытыми. Здоровый справится. Человек с апноэ — не факт.

Человека можно уронить надолго — и тогда двадцать минут неподвижности на холодном полу превращаются в переохлаждение.

— Три способа убить человека сном, — сказал Скайдайн. — И все три получаются сами собой, если писать не думая.

«Значит, нужно мягко, неглубоко и ненадолго».

— Значит, нужно мягко, неглубоко и ненадолго, — согласился Скайдайн. — И вот тут, малявка, начинается настоящая работа. Потому что мягко — это медленно, а медленно — это человек успевает понять и закричать.

«Сколько?»

— Идеально — четыре-пять секунд от команды до отключения, — сказал Скайдайн. — Успевает сесть или опереться. Не успевает добежать до тревожной кнопки.

«А глубина?»

— Первая стадия. Не больше. Это когда человек уснул, но его можно разбудить, тронув за плечо.

«И длительность?»

— Сорок секунд, — сказал Скайдайн. — Дальше он выходит сам.

К шестому вечеру каркас был.

К седьмому — работал на модели.

Модель — это была Ритина учебная программа, старая, из медицинского пакета, которая изображала реакции условного взрослого человека и была, по общему мнению, «примерно как настоящий, только тупее».

На модели двенадцатый вёл себя прилично.

Четыре и две десятых секунды до отключения.

Первая стадия.

Тридцать восемь секунд.

— Готово, — сказал Скайдайн.

«Не готово».

— Что не так?

«Модель — не человек, — сказала Лина. — На модели у нас всё идеально. Надо на живом».

13. На ком

Вот тут и начался разговор, которого Лина боялась.

Она вынесла его вслух, за ужином, потому что решила, что такие вещи в голове не решаются.

— Мне надо проверить двенадцатый на человеке, — сказала она.

Все перестали есть.

— Что он делает? — спросила Рита.

— Усыпляет. Четыре секунды на засыпание, первая стадия, сорок секунд сна.

— И?

— И на модели он работает, — сказала Лина. — А модель — это не человек. У человека может быть апноэ, о котором он не знает. Может быть слабое сердце. Может быть что угодно.

— То есть ты хочешь проверить на живом человеке штуку, которая может его убить, — сказала Рита.

— Да, — сказала Лина.

Молчание за столом было длинное и очень плотное.

— Я против, — сказала Рита.

— Аргументы.

— Ты не имеешь права ставить эксперимент на человеке.

— Я не эксперимент ставлю, — сказала Лина. — Я проверяю инструмент, которым через восемь дней буду работать по людям, о которых вообще ничего не знаю. Если не проверить, я буду работать вслепую по десятерым.

— Ты можешь не работать вообще!

— Могу, — сказала Лина. — Тогда я буду работать «Иглой» и «Сиреной». Их я проверила. Они точно причиняют боль и страх, и точно не убивают. Хочешь этот вариант?

Рита открыла рот.

Закрыла.

— Не хочу, — сказала она.

— Я, — сказал Борисыч.

Все обернулись.

Он сидел, вытирая усы, и выглядел абсолютно спокойным.

— Нет, — сказала Молли.

— А чего нет-то?

— Тебе шестьдесят восемь.

— Вот именно, — сказал Борисыч. — Мне шестьдесят восемь, у меня давление, поясница и «Сокол-два», который двоит. Я самый плохой из всех вас вариант. Если её штука работает на мне, она работает на ком угодно.

— Или ты умрёшь, — сказала Молли.

— Или я умру, — согласился Борисыч. — Слушай, дочка. Я двенадцать дней смотрю на эту девочку, и вот что я тебе скажу. Она эту штуку пишет не для того, чтобы кого-то усыпить. Она её пишет, чтобы не жечь людей. И если из-за того, что мы все такие осторожные, она пойдёт туда с «Иглой», — я себе этого не прощу.

— Я не согласна, — сказала Лина.

Борисыч повернулся к ней.

— Чего?

— Я не согласна, — повторила Лина. — Вы худший вариант. Значит, если что-то пойдёт не так, пойдёт не так с вами. Это неправильная логика.

— Это единственная правильная логика, детка. Испытывают на худшем случае.

— Испытывают на добровольце, у которого больше всего шансов, — сказала Лина. — А потом расширяют. Так делают в медицине. Рита, я права?

Рита медленно кивнула.

— Права, — сказала она. — Фаза первая — здоровые добровольцы. Всегда.

— Тогда я, — сказала Молли.

— Ты не здоровая, — сказала Рита. — У тебя четырнадцать интерфейсов и три позвонка из титана.

— Я самая здоровая в этой комнате.

— Ты самая крепкая, — сказала Рита. — Это разное.

Она посмотрела на всех по очереди.

Потом вздохнула.

— Я, — сказала она.

14. Рита

— Ты? — сказала Лина.

— Я, — сказала Рита. — Сорок три года, давление сто двадцать на восемьдесят, сердце как у лошади, апноэ нет — я проверялась в две тысячи семнадцатом, потому что муж жаловался, что я храплю.

— У тебя был муж? — спросил Вадим.

— У меня было двое, — сказала Рита. — И оба говорили, что я храплю, и оба были неправы, и я это доказала аппаратно.

— И, — добавила она, — я единственная в этой комнате, кто может оценить своё состояние изнутри. Если я почувствую, что что-то не так, я скажу об этом медицинскими словами, а не словами «мне как-то нехорошо».

— А если не успеешь сказать? — спросила Лина.

— Тогда рядом будет Борисыч с нашатырём и Молли, которая умеет делать непрямой массаж, — сказала Рита. — Я её вчера научила. Заодно и проверим, как она усвоила.

— Я усвоила, — сказала Молли.

— Ты давила слишком сильно.

— Я давила правильно.

— Ты сломала бы мне три ребра.

— Три ребра — приемлемая цена, — сказала Молли.

15. Испытание

Испытание провели на девятый день, в четыре часа дня, при свете.

Рита сама всё расставила.

Она легла на койку — не на кровать, а на низкую койку у стены, — предварительно убрав с пути всё твёрдое.

Под голову подложила свёрнутое одеяло.

Рядом поставила Борисыча с нашатырём и Молли.

Себе на палец надела датчик.

— Вадим, время засекаешь, — сказала она. — Юля, ты смотришь на грудную клетку и говоришь вслух, если перестанет двигаться. Не думаешь, не решаешь — говоришь вслух. Понял, Вадим? Поняла, Юля?

— Поняли.

— Лёд.

— Да.

— Считаешь до трёх вслух, — сказала Рита. — Как всегда. Чтобы я знала когда.

Лина села на табурет напротив.

У неё дрожали руки.

Она это заметила, положила их на колени и стала дышать: вдох на четыре, держать на четыре, выдох на шесть.

К третьему циклу руки перестали.

— Готова? — спросила Рита.

— Готова.

— Тогда считай.

— Три, — сказала Лина.

Рита смотрела в потолок.

— Два.

Кто-то в комнате шумно вдохнул — кажется, Вадим.

— Один.

Лина отдала команду.

Четыре секунды.

Лина смотрела на них так, как никогда ни на что не смотрела.

На первой Рита моргнула медленнее обычного.

На второй у неё поехал вниз взгляд — не закрылись глаза, а именно поехал фокус.

На третьей она подняла руку — чуть-чуть, сантиметров на десять, как поднимают, когда хотят что-то сказать, — и опустила.

На четвёртой закрыла глаза.

Голова повернулась набок — мягко, на свёрнутое одеяло.

— Спит, — сказала Юля. — Дышит. Грудная клетка ходит.

— Датчик? — сказала Молли.

— Шестьдесят четыре, — сказал Вадим, глядя на экран. — Было семьдесят два.

— Норма, — сказал Борисыч. — На первой стадии всегда падает.

Лина не могла оторвать глаз.

Рита спала.

Обычно спала — как спит человек в кресле, задремавший на две минуты, приоткрыв рот.

— Двадцать секунд, — сказал Вадим.

— Тридцать.

— Тридцать пять.

— Тридцать восемь.

На тридцать девятой Рита открыла глаза.

16. Что она сказала

Она открыла глаза и уставилась в потолок.

Полежала секунды три.

— Так, — сказала она.

Голос был совершенно обычный.

Она села — сама, без помощи, и это Лина отметила первым делом.

— Пульс, — сказала Рита.

— Семьдесят один, — сказал Вадим.

— Хорошо. Голова не кружится. Тошноты нет. Онемения нет.

Она пошевелила пальцами обеих рук.

— Слабость есть, — сказала она. — Небольшая, как после дневного сна. Пройдёт минут за десять.

Лина сидела на табурете и не могла заговорить.

— Что ты чувствовала? — спросил Борисыч.

Рита ответила не сразу.

— Ничего плохого, — сказала она. — Вот в этом-то и проблема.

— В смысле?

— В смысле, я поняла, что засыпаю, — сказала Рита. — Секунде на второй. Я это поняла отчётливо и подумала: ага, началось. И у меня не было ни страха, ни сопротивления. Мне стало приятно.

Она посмотрела на Лину.

— Мне стало очень приятно, — сказала Рита. — Как когда ложишься после суток на смене. И я, зная, что это скрипт, зная, что мне двенадцатилетний ребёнок сейчас отключает сознание, — обрадовалась.

В комнате стало тихо.

— Это плохо? — спросила Лина.

— Это очень плохо, — сказала Рита.

— Почему?

— Потому что человек не должен радоваться, когда его выключают, — сказала Рита. — Ты сделала штуку, которая не пугает. Это, Лёд, гораздо опаснее «Иглы». «Иглу» человек ненавидит и запоминает. А твою он будет вспоминать с удовольствием.

Лина сидела и думала.

«Скайдайн».

— Я слышал, — сказал он.

«Она права?»

— Она права, — сказал Скайдайн. — И я, малявка, об этом не подумал. Я думал про физику: не убить, не уронить, не задушить. Про то, что это будет приятно, я не думал вообще.

«Это можно исправить?»

— Можно, — сказал Скайдайн. — Сделать вход резче. Тогда будет неприятно.

«И тогда человек будет падать».

— И тогда человек будет падать, — согласился он.

17. Как назвать

Об этом спорили ещё два дня.

В итоге не исправили ничего — Рита сама сказала, что резкий вход хуже, и что она предпочтёт, чтобы люди просыпались с приятным воспоминанием и целыми зубами, чем с плохим и разбитым лицом.

— Но, — сказала она, — назови честно.

— Как?

— Не мне решать, — сказала Рита. — Ты сама придумала правило.

Лина думала три дня.

Она перебрала штук двадцать вариантов, и все были плохие.

«Сон» — врал: это был не сон, это было отключение, которое ощущалось как сон.

«Отбой» — звучало по-военному, а вещь была не военная.

«Колыбельная» — было точно и оттого гадко.

На третий день она сидела на крыльце, смотрела на дуб и сказала вслух:

— «Приятно».

Дуб скрипел.

— Нет, — сказала Лина. — Слишком.

В итоге она назвала его «Двенадцатый».

Так и оставила — рабочее имя, которое сначала было заглушкой.

А в комментарий написала то, что сказала Рита. Дословно:

«Не пугает. Человек радуется. Это опаснее „Иглы“».

И подписала: «Лёд».

— Малявка, — сказал Скайдайн, когда она сохранила. — Ты понимаешь, что ты сделала?

«Что?»

— Ты написала в комментарий к собственной программе, чем она плоха, — сказал он. — Малявка, за двадцать лет в этом ремесле я видел такое ровно ноль раз.

«Почему?»

— Потому что комментарий пишут для того, чтобы объяснить, как пользоваться, — сказал Скайдайн. — А ты написала, почему бояться.

18. Пельмень

На пятый день Скайдайн объявил, что придумал новый скрипт.

Лина насторожилась.

«Какой?»

— «Пельмень», — сказал он.

«Что?»

— Скрипт называется «Пельмень». Я его придумал, пока восстанавливался. Мне было нечем заняться, а думать я мог только очень медленно и очень примитивно.

«Что он делает?»

— Он подаёт в слуховой канал цели звук кипящей воды, — сказал Скайдайн. — И, если у цели есть обонятельный интерфейс — а он есть у одного человека из двухсот, — то ещё и запах варёного теста.

Лина некоторое время молчала.

«И зачем?»

— У противника начинается голод, — сказал Скайдайн торжественно. — Он думает о еде. Человек, который думает о еде, не думает о войне.

«Это худшее, что я слышала».

— Это психологическая операция.

«Это глупость».

— Малявка, — сказал Скайдайн, — ты недооцениваешь голод. Я один раз, в две тысячи сто одиннадцатом, сорвал переговоры двух корпоративных делегаций тем, что подкрутил им климат-контроль в переговорной на два градуса вверх. Они через час подписали то, что не собирались, потому что хотели выйти.

«Это климат-контроль, а не пельмени».

— Принцип тот же! Человек — это тело, малявка. Всегда. Ты можешь сколько угодно быть гением, но если тебе жарко, ты подпишешь.

Лина честно попыталась не рассмеяться.

Не получилось.

Она хохотала минуты полторы, держась за бок, потому что смеяться в корсете по-прежнему было нельзя, и на середине пришла Рита и стала ругаться.

— Что случилось?!

— Ничего, — сказала Лина, вытирая глаза. — Он придумал скрипт «Пельмень».

— Что он делает?

— Вызывает у противника голод.

Рита посмотрела в потолок.

— Знаешь, — сказала она, — я не буду это комментировать как медик.

— А как человек?

— А как человек я скажу, что если бы кто-нибудь применил такое ко мне на дежурстве, я бы сдалась в плен, — сказала Рита.

— ВОТ! — сказал Скайдайн через накладку.

Скрипт, разумеется, не написали.

Но в библиотеке появилась строка — пустая, без кода, с одним только именем и комментарием.

«Пельмень. Не написан. Автор — идиот».

И подпись: «Скайдайн».

19. Разведка

За три дня до выхода Молли и Вадим съездили на разведку.

Они уехали в шесть утра на микроавтобусе — том самом, который Борисыч купил через знакомого за пять тысяч кредитов и две бутылки самогона, потому что ездить дальше на угнанном внедорожнике корпорации было, как выразилась Молли, «примерно как гулять в чужой шубе по двору, где живёт хозяин».

Внедорожник, кстати, разбирали три дня.

Точнее, разбирал Борисыч, с наслаждением, снимая всё, что можно было снять и продать, и в конце концов от машины остался остов, который Молли ночью утопила в карьере в трёх километрах от дачи.

Глушилку Борисыч снял и оставил.

— Пригодится, — сказал он.

Микроавтобус был жёлтый.

Не «когда-то жёлтый» — именно жёлтый, ярко, с остатками надписи на борту: «ДОСТАВК» — последняя буква отвалилась.

— Ты купила жёлтый микроавтобус, — сказала Лина, когда его пригнали.

— Борисыч купил.

— Мы прячемся от корпорации, и у нас жёлтый микроавтобус с надписью «ДОСТАВК».

— Именно, — сказал Борисыч.

— Что «именно»?!

— То, детка, что искать будут неприметное, — сказал Борисыч. — Серое, чёрное, тонированное. А жёлтую «ДОСТАВК» никто не ищет, потому что жёлтая «ДОСТАВК» — это часть пейзажа. Её глаз пропускает.

Лина подумала.

— Это разумно, — призналась она.

— Это опыт, — сказал Борисыч. — Меня в две тысячи девятом четыре месяца искали, а я ездил на молоковозе.

Вернулись Молли и Вадим в четыре дня.

— Ну? — сказала Юля.

Молли села за стол и придвинула к себе кружку.

— Плохо, — сказала она.

— Что плохо?

— Всё не так, как в носителе.

20. Не так

Разложили по пунктам.

— Первое, — сказала Молли. — Охраны десять человек — это неправда.

— Сколько?

— Днём — десять. Ночью — трое.

Юля моргнула.

— Трое?!

— Трое, — сказала Молли. — Двое на входе, один обходит. Это коммерческий дата-центр, а не военный объект. Им незачем держать роту: у них ценность — не стойки, а бесперебойность. Они боятся не воров, а отключения электричества.

— Это же хорошо, — сказал Вадим.

— Это плохо, — сказала Молли.

— Почему плохо? — спросила Лина.

— Потому что кроме троих охранников там ночью работают ещё люди, — сказала Молли.

— Какие люди?

— Обычные, — сказала Молли. — Ночная смена. Дежурный инженер — один. Оператор — один. Уборщица — одна, приходит в час, уходит в четыре. И ещё двое, которых мы видели, но не поняли кто: приехали в двадцать три, ушли в час, с сумками.

— Подрядчики, — сказал Вадим. — Скорее всего, монтажники. Ставили что-то в стойках.

Лина сидела и считала.

— Итого ночью в здании, — сказала она, — от шести до восьми человек. Из которых охранников — трое, а остальные — просто на работе.

— Да, — сказала Молли.

— И они не с боевыми чипами.

— Они с бытовыми, — сказала Молли. — Или без.

21. Уборщица

— Уборщица, — сказала Лина.

— Что «уборщица»?

— Ты сказала: приходит в час, уходит в четыре.

— Приходит в час, — подтвердила Молли.

— Мы идём в два.

— Мы идём в два, — сказала Молли.

Лина посмотрела на карту.

— Значит, она будет внутри, — сказала она.

В комнате помолчали.

— Можно сдвинуть на четыре, — сказала Юля. — После её ухода.

— Нельзя, — сказала Молли. — В четыре пятнадцать приходит первая утренняя смена, а в пять начинается движение по каналу. Окно — с часа до трёх сорока.

— Значит, она будет там.

— Значит, она будет там.

Лина закрыла глаза.

«Скайдайн».

— Тут.

«У уборщицы будет чип?»

— Скорее всего, — сказал он. — Дешёвый бытовой. Такие ставят почти всем, потому что без него не пускают на объекты: пропуск сидит в чипе.

«Значит, я смогу её усыпить».

— Сможешь.

«Двенадцатым».

— Двенадцатым, — сказал Скайдайн. — Четыре секунды, первая стадия, сорок секунд.

Лина открыла глаза.

— Она упадёт? — спросила она вслух.

— Не должна, — сказала Рита. — Четыре секунды — успеет сесть или опереться. Но если она в этот момент будет на стремянке — упадёт.

— А если с ведром?

— С ведром ничего, — сказала Рита. — Разольёт.

22. Правило пятое

Вечером Лина вышла на крыльцо и сидела там час.

Молли пришла через сорок минут и села рядом, ниже на две ступеньки.

— Думаешь про уборщицу, — сказала она.

— Думаю.

— Она ни при чём.

— Она совсем ни при чём, — сказала Лина. — Она приходит в час ночи мыть полы в дата-центре, потому что днём там ходят люди, а ночью нет. Ей, наверное, лет пятьдесят. У неё, наверное, кто-то дома.

Молли молчала.

— И я через три дня отключу ей сознание, — сказала Лина. — Ей. Не корпорации. Не охраннику. Женщине с ведром.

Молли достала сигарету.

Не закурила — просто держала.

— Хочешь совет? — спросила она.

— Хочу.

— Я не дам, — сказала Молли. — У меня его нет. Я тридцать лет работаю, и я привыкла, и привычка — это не совет, а способ не думать. Я тебе его не отдам, он плохой.

— Тогда зачем ты пришла?

— Чтобы ты не сидела тут одна, — сказала Молли.

Они посидели.

Дуб скрипел.

— Я придумала правило, — сказала Лина.

— Какое?

— Пятое, — сказала Лина. — Первые четыре у меня уже есть.

— Напомни.

— Первое: он не запускает сам. Второе: «Пепел» заблокирован даже по моему приказу. Третье: ключ разделён надвое, на сборку восемнадцать секунд. Четвёртое: не запускать площадное, не зная числа людей в площади.

— И пятое?

Лина смотрела на дуб.

— Пятое, — сказала она. — Если человек не при чём — я его сначала считаю.

— Как это?

— Я его считаю отдельно, — сказала Лина. — Не «десять целей», а «трое охранников и пять человек на работе». И называю вслух. Каждого.

Молли повернула голову.

— Зачем?

— Чтобы потом помнить, — сказала Лина. — Я в Кронштадте видела рисунок на стене. «Папе на работу». Я тогда сказала одну вещь и до сих пор с ней согласна: такие вещи должны делать люди, потому что мы потом помним.

Она помолчала.

— Но помнить можно только то, что заметил, — сказала Лина. — А заметить можно только то, что посчитал отдельно.

Молли убрала сигарету обратно в пачку, так и не закурив.

— Записывай, — сказала она.

23. Что видно сверху

За сутки до выхода Лина вышла к дубу и подключилась.

Спутник, задержка почти полсекунды, картинка слоями.

— Ты, — сказал ИИ.

— Я.

— Восемь дней.

— Ты обещал не говорить сколько.

— Я обещал не говорить, сколько ты пропадала, — сказал он. — А это другое. Это сколько мы не разговаривали. Я решил, что это можно.

Лина подумала.

— Можно, — сказала она.

— Мне нужно спросить, — сказала она. — И это будет вопрос, а не просьба.

— Спрашивай.

— Обводный канал. Дата-центр на сто двадцать стоек. Ты его видишь?

— Вижу, — сказал ИИ. — Он тёплый. Он мой.

— В смысле?

— В том смысле, что он в сети, а я в сети, — сказал ИИ. — Я в нём был. Я в нём есть. Я во всём, где есть провод, ты же знаешь.

Лина посидела с этим.

Она об этом не подумала.

— То есть ты можешь положить его сам, — сказала она.

— За полторы секунды, — сказал ИИ. — Даже быстрее. Мне не нужно ничего ломать, я просто перестану пропускать через себя то, что идёт с девяти стоек.

— И никто ничего не заметит?

— Заметят, — сказал он. — Через двое суток техники найдут причину и не поймут. Они решат, что это отказ оборудования. Это, кажется, называется «идеально».

Лина сидела на мокрой ступеньке и молчала.

Золото внизу дышало.

— Ты сейчас думаешь, — сказал ИИ.

— Думаю.

— Ты думаешь: он всё это время мог сделать это за меня.

— Да.

— И ты сейчас злишься.

— Немного, — призналась Лина.

— На меня?

— На арифметику, — сказала Лина. — Ты бы сделал это за полторы секунды и без последствий. А я потрачу почти два процента плотности мостов, шестеро человек не выспятся, а женщина в синем халате уснёт на лестнице и не поймёт почему.

ИИ ответил не сразу.

— Тогда почему ты не просишь? — спросил он.

Лина смотрела вниз, на тёплые узлы города.

— Потому что я один раз уже видела, как это работает, — сказала она. — Куратор мне ни разу не соврал. Он просто каждый раз давал ровно столько, сколько нужно для следующего шага, и я шла. И на четвёртый раз выяснилось, что у меня в голове одиннадцать программ, о которых мне не сказали.

— Я не Куратор.

— Ты хуже, — сказала Лина.

Золото пошло рябью.

— Объясни, — сказал ИИ.

— Он врал по мелочи, и я это со временем поймала, — сказала Лина. — А ты не врёшь вообще. Ты просто очень удобный. И если я один раз попрошу тебя сделать за меня то, что мне дорого, — я попрошу второй. А потом третий. А потом я перестану считать проценты, потому что зачем считать проценты, когда есть ты.

— И что в этом плохого?

— То, что тогда работать буду не я, — сказала Лина. — А решать буду по-прежнему я. И это, по-моему, худшая из всех возможных комбинаций.

ИИ молчал долго.

— Я запишу, — сказал он.

— В отдельное?

— В отдельное, — сказал он. — Их теперь восемь.

— И всё-таки, — сказала Лина. — Один вопрос у меня есть.

— Спрашивай.

— Ты сказал, что был в этом дата-центре.

— Был.

— Что там ещё, кроме девяти корпоративных стоек?

И он перечислил.

Сто двадцать стоек: магазин игрушек, три банка, бухгалтерия аптечной сети на сто четырнадцать точек, служба доставки, хостинг форума про аквариумных рыбок (четыреста двенадцать активных пользователей, последнее сообщение — двадцать минут назад, тема «помогите, у сомика вздулся бок»), городская библиотека — оцифровка, идущая четвёртый год, восемьдесят один процент выполнения.

Лина слушала.

— Восемьдесят один процент, — повторила она.

— Восемьдесят один и три, — сказал ИИ. — Они оцифровывают периодику. Сейчас на тысяча девятьсот тридцать четвёртом годе.

— Долго им ещё?

— При нынешнем темпе — четырнадцать месяцев.

Лина посидела с этим.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что назвал форум про рыбок, — сказала Лина. — Я бы про него не подумала.

24. Ночь перед

Ночь перед выходом Лина спала.

Это её саму удивило.

Она легла в десять, полежала минут двадцать, поговорила со Скайдайном о ерунде — он рассказывал про то, как в две тысячи сто одиннадцатом заставил военный спутник полдня транслировать на всех служебных частотах рекламу шампуня, — и уснула.

— Зачем? — успела спросить она.

— Что «зачем»?

— Зачем шампунь?

— Потому что это было самое безобидное, что я нашёл в открытом доступе, — сказал Скайдайн. — Малявка, я мог поставить что угодно. Я поставил шампунь.

— И что было?

— Полдня военные не понимали, почему им предлагают «нежный шёлк для сияющих волос», — сказал Скайдайн. — Потом нашли и вырубили. Осадочек остался.

— Ты идиот.

— Я гениальный идиот. Это принципиально другая профессия.

Она уснула на середине следующей истории.

25. Пять утра

Встали в четыре.

Борисыч, разумеется, уже не спал: он растопил печь, поставил чайник и жарил яйца — те самые, купленные у женщины во дворе, из четырёх осталось два, и он разбил оба.

— Ешьте, — сказал он.

— Мы едем в час ночи, — сказала Лина. — Сейчас четыре утра.

— И что?

— То, что до выезда двадцать один час.

— Значит, поедите ещё раз, — сказал Борисыч. — Что ты со мной споришь? Я тебе яйцо жарю. Возьми и съешь.

Весь день прошёл в мелочах.

Молли трижды проверяла укладки.

Рита собрала два комплекта: боевой (жгуты, повязки, шприцы) и то, что назвала «на всякий случай» и никому не показала.

Вадим перепроверял схему здания и раз двадцать сказал, что что-то забыл, и каждый раз не мог вспомнить что.

Юля лежала и злилась, потому что оставалась.

— Я аналитик, — говорила она. — Я всё придумала, а сижу тут.

— Ты сидишь тут с сорока швами, — говорила Рита.

— Швы заживают!

— Швы заживают на девятые сутки, а тебе шесть, — говорила Рита. — Лежи.

Борисыч тоже оставался.

Он об этом не спорил, и Лина заметила, что второй раз он не спорит — и что это, судя по всему, стоит ему дороже, чем спор.

— Борисыч.

— Что?

— Вам обидно?

Он подумал.

— Обидно, — сказал он. — Но не так, как ты думаешь.

— А как?

— Мне обидно, что я в том возрасте, когда самое полезное, что я могу, — это варить ужин, — сказал Борисыч. — А не то, что меня не берут.

Он помолчал.

— Впрочем, ужин я варю лучше всех, — сказал он. — Так что баланс.

26. Обводный

Выехали в двадцать три сорок.

Питер ночью был другой: не мокрый и серый, а мокрый и чёрный, с жёлтыми фонарями, отражающимися в асфальте вытянутыми полосами.

Улицы были пустые.

Раз в пару минут проезжала машина. Раз в десять — проходил человек.

Один раз мимо проехал дрон-чистильщик — большой, приземистый, с щётками, — и Лина полминуты смотрела ему вслед, потому что никогда не видела, как моют улицы.

Обводный канал оказался мрачным.

Не страшным — именно мрачным: длинная прямая вода в гранитных берегах, чёрная и неподвижная, с масляной плёнкой у стенок. По обеим сторонам — промзона: кирпичные корпуса девятнадцатого века, перестроенные и недостроенные, глухие стены, заборы, редкие фонари.

Пахло сыростью, ржавчиной и, слабо, гарью.

Где-то работал дизель — ровно, глухо, километрах в двух.

— Тут всегда так? — спросила Лина.

— Тут всегда так, — сказала Молли. — Это самое старое промышленное место в городе. Сюда сто пятьдесят лет свозили всё, что нельзя было держать в центре.

Центр обработки данных был серым трёхэтажным зданием.

Не корпоративная стеклянная башня — обычная перестроенная фабрика: кирпичные стены, заложенные окна, поверх кирпича — новые панели и вентиляционные короба.

На крыше стояли антенны и три больших блока охлаждения.

Они гудели.

— Слышишь? — сказала Молли. — Это чиллеры. Они гудят круглосуточно.

— И что?

— И то, что под этот гул можно ходить, — сказала Молли. — Он съедает всё до восьмидесяти децибел.

27. Считаем вслух

Микроавтобус оставили в двухстах метрах, за углом, у ворот заброшенного склада.

Перед выходом Лина сказала:

— Считаем.

— Что считаем? — спросил Вадим.

— Людей, — сказала Лина. — Вслух. По одному.

— Зачем?

— Затем, — сказала Лина.

Молли достала из кармана бумажку — сложенный вчетверо листок с записями, сделанными во время разведки.

— Охрана, — сказала она. — Трое. Первый — на входе, у турникета. Второй — в комнате мониторов на первом этаже. Третий — обходит, круг двадцать две минуты.

— Первый, — сказала Лина. — Второй. Третий.

— Дежурный инженер, — сказала Молли. — Один. Сидит на втором этаже, в операторской.

— Четвёртый.

— Оператор. Один. Там же.

— Пятый.

— Уборщица. Приходит в час, уходит в четыре. Работает по этажам снизу вверх.

Лина помолчала.

— Шестая, — сказала она.

— И, возможно, подрядчики, — сказала Молли. — Двое. Приезжали позавчера, ставили что-то в стойках. Могут быть, могут не быть.

— Седьмой и восьмой, — сказала Лина. — Если будут.

Она посмотрела на здание.

— Восемь человек, — сказала она. — Трое из них охраняют. Пятеро просто работают ночью, потому что у них такая смена.

Вадим смотрел на неё как-то странно.

— Ты чего? — спросила Лина.

— Ничего, — сказал Вадим. — Просто раньше нам говорили «десять целей».

28. Двое на входе

Первого взяли на входе.

Он стоял у турникета в стеклянном тамбуре, освещённом изнутри так, что снаружи было видно всё, а изнутри — ничего. Классическая ошибка проектировщика, о которой Лина знала из мануалов и впервые видела вживую.

Ему было лет тридцать. Он сидел на высоком стуле, смотрел в телефон и раз в минуту зевал.

«Двенадцатый», — сказала Лина.

Она сначала посчитала до трёх — про себя, потому что вслух было нельзя.

Три. Два. Один.

Четыре секунды.

На первой он перестал листать.

На второй поднял голову и посмотрел в стекло — прямо туда, где стояла Лина, и она замерла, хотя знала, что изнутри её не видно.

На третьей опустил телефон на колени. Аккуратно. Не уронил.

На четвёртой опёрся локтем о стойку, положил голову на руку и закрыл глаза.

Он не упал.

Он сидел, привалившись, как человек, задремавший на дежурстве, и Лина смотрела на него через стекло и чувствовала, как у неё щиплет в глазах.

— Работает, — сказала Молли.

— Работает, — сказала Лина.

«Ноль две. Шестьдесят четыре и восемь».

— Записал, — сказал Скайдайн.

Второй был в комнате мониторов.

Его Лина видела не глазами — по эфиру: она уже неделю училась слушать чужие чипы и теперь различала его как отдельный ровный сигнал за стеной, в двенадцати метрах.

Она усыпила его, не видя.

Это оказалось хуже, чем видеть.

— Что? — спросила Молли, заметив её лицо.

— Ничего, — сказала Лина. — Просто я его не видела.

— И что?

— И я не знаю, упал он или нет, — сказала Лина.

Он не упал.

Они прошли мимо комнаты мониторов, и Лина заглянула в дверь.

Он сидел в кресле, откинувшись, и спал.

На столе перед ним стояла кружка и лежала половина бутерброда, накрытая салфеткой, чтобы не заветрилась.

Лина посмотрела на эту салфетку.

Кто-то дома завернул ему бутерброд, а он на работе накрыл его салфеткой, чтобы доесть потом.

29. Третий и уборщица

Третьего — обходчика — они пропустили.

Не усыпили: просто переждали.

Молли рассчитала его круг ещё на разведке: двадцать две минуты, и в двадцать две минуты укладывалось всё, потому что он шёл предсказуемо, как ходят люди, которые ходят одно и то же четвёртый год.

Они переждали его в нише за колонной, и он прошёл в трёх метрах, насвистывая.

Насвистывал он фальшиво.

— Ноль расхода, — прошептала Лина.

— Записал, — сказал Скайдайн.

Уборщицу встретили на лестнице между первым и вторым.

Она мыла ступеньки.

Ей было лет пятьдесят пять. На ней был синий халат поверх кофты, на ногах — резиновые тапки, и рядом стояло ведро на колёсиках с отжимом.

Она мыла и разговаривала.

Не с кем-то — сама с собой, вполголоса, и Лина в первую секунду решила, что у неё гарнитура, а потом поняла, что нет.

— …а я ей говорю: Валя, ну какой развод, — говорила уборщица ступенькам. — Ну какой развод в пятьдесят два года, ты же его сама двадцать лет…

Она подняла голову.

Увидела их.

Лина потом много раз вспоминала эти полторы секунды.

Женщина увидела на лестнице троих: высокую в чёрном, парня с рюкзаком и девочку в корсете.

И у неё на лице не было ни страха, ни тревоги.

У неё на лице было недоумение и, кажется, забота.

— Вы куда? — сказала она. — Там мыто.

«Двенадцатый», — сказала Лина.

Три. Два. Один.

Четыре секунды.

На первой женщина ещё смотрела на них.

На второй у неё изменилось лицо: она поняла, что засыпает, и в глазах у неё мелькнуло удивление.

На третьей она поставила швабру.

Именно поставила — не уронила: прислонила к перилам, аккуратно, привычным движением человека, который тридцать лет ставит швабру.

На четвёртой она села на ступеньку и легла щекой на согнутую руку.

— Ох, — сказала Молли.

Она сказала это очень тихо, и это было первое «ох» за всё время, что Лина её знала.

Рита уже была рядом.

Она присела, проверила пульс, послушала дыхание, подложила женщине под голову свою сложенную куртку и поправила халат.

— Норма, — сказала она. — Сорок секунд.

— Она не упала, — сказала Лина.

— Она не упала, — подтвердила Рита. — Она села и легла. Лёд, твоя штука работает.

Лина стояла на лестнице и смотрела на швабру, прислонённую к перилам.

«Ноль две, — сказала она. — Шестьдесят четыре и два».

— Записал, — сказал Скайдайн.

30. Двое наверху

Дежурный инженер и оператор сидели в операторской на втором этаже.

Их Лина слышала за двадцать метров: два ровных бытовых сигнала и один посторонний — телевизор или музыка.

Оказалось — музыка.

Они слушали что-то старое, с гитарой, негромко, и один подпевал.

— Двоих сразу? — спросил Скайдайн.

«Двоих сразу».

— Это будет ноль пять вместо ноль четырёх.

«Знаю. Но по одному нельзя: второй увидит первого».

— Согласен, — сказал Скайдайн. — Считай.

Три. Два. Один.

Через стекло было видно, как они уснули.

Один — за столом, положив голову на руки, как школьник.

Второй — откинувшись в кресле, и он в этот момент как раз тянулся к кружке, и рука у него не дошла и легла на стол.

Кружка осталась стоять.

Музыка играла дальше.

Она играла все сорок секунд, и потом ещё, и потом ещё, потому что музыке было всё равно.

31. Стойки

Серверный зал был за железной дверью с кодовым замком.

Замок Вадим не взламывал.

Он открыл щиток рядом, нашёл провод питания замка и перекусил.

— Старый метод, — сказал он. — Тут электромагнит. Без питания он открывается сам, потому что по пожарным нормам должен.

— А тревога?

— А тревога у них в комнате мониторов, — сказал Вадим. — И там сейчас спит человек с бутербродом под салфеткой.

Внутри был холод.

Настоящий: восемнадцать градусов, ровный поток воздуха из-под фальшпола, и от этого у Лины сразу заледенели ноги в мокрых кроссовках.

И был гул.

Плотный, ровный, из тысяч вентиляторов, и в этом гуле пропадали все остальные звуки.

Стойки шли рядами.

Сто двадцать штук, чёрные, в два человеческих роста, с мигающими огнями — синими, зелёными, редкими янтарными.

— Красиво, — сказал Вадим.

— Это диспетчерская, — сказала Лина машинально.

— Что?

— Ничего, — сказала Лина. — Извини. Это старая шутка.

Девять корпоративных стоек нашли по маркировке.

Они стояли не вместе — вразброс, в четырёх разных рядах, и это Лина отметила с профессиональным уважением: кто-то у них в службе безопасности всё-таки думал.

— Ряд «Ж», позиции четырнадцать и пятнадцать, — читал Вадим по бумажке. — Ряд «К», позиции три, четыре, пять. Ряд «М», позиция двадцать один. Ряд «П», позиции восемь, девять, десять.

32. Терминал

Терминал управления стоял в отдельной выгородке.

Он был новый — не такой, как военная консоль в Кронштадте: тонкий, с сенсорной панелью, с голографическим блоком.

Лина посмотрела на него с неприязнью.

— Не нравится? — спросил Вадим.

— Тут можно случайно нажать, — сказала Лина.

Она подключилась.

Раз. Два. Три.

33. Внутри

Сеть дата-центра была большая и очень скучная.

Лина потом долго думала, как это объяснить, и в конце концов объяснила себе так: это была не сеть, а склад.

Сто двадцать стоек, каждая — чужая. Внутри — чужие данные, чужие сервисы, чужая жизнь.

Магазин игрушек. Бухгалтерия сети аптек. Хостинг форума про аквариумных рыбок. Служба доставки. Три банка. Городская библиотека — оцифровка, идущая четвёртый год.

И девять стоек «Крайо-Джен».

— Три уровня защиты, — сказал Скайдайн. — Пароль. Биометрия. И криптомодуль с квантовым ключом.

«Ключ меняется?»

— Каждую секунду.

«Значит, не подберём».

— Не подберём, — сказал Скайдайн. — Малявка, квантовый ключ не подбирают, это физически бессмысленно.

«Тогда что?»

— Тогда мы его обойдём, — сказал Скайдайн.

Он объяснил.

Криптомодуль стоит между процессором и внешним миром. Всё, что уходит наружу, он шифрует; всё, что приходит, — расшифровывает.

Но внутри, между процессором и модулем, идёт обычная шина.

Открытая.

Потому что шифровать данные внутри одной платы бессмысленно: если противник добрался до платы, шифрование уже не спасает.

— То есть надо влезть до шифратора, — сказала Лина вслух.

— То есть надо влезть до шифратора, — согласился Скайдайн. — Физически. Открыть корпус и подключиться к сервисным контактам на шине.

34. Отвёртка

Лина достала отвёртку.

Не Борисычеву — ту она отдала, и это был залог, и залог она вернула.

Свою.

Точнее, ту, которую Борисыч выдал ей на третий день в Парголове, сказав: «Держи, у меня их четыре, а у тебя ни одной, а хакер без отвёртки — это не хакер, а разговор».

Панель на терминале держалась на шести винтах.

Три поддались сразу.

Четвёртый был закручен с перетяжкой, и Лина, работая одной рукой (левая ещё уставала быстрее правой), провозилась с ним минуты полторы.

Пластик трещал.

Пальцы скользили.

— Не спеши, — сказал Вадим.

— Я не спешу.

— Ты спешишь. У тебя отвёртка соскакивает.

— Я знаю, что она соскакивает! — сказала Лина. — Я знаю, потому что я держу отвёртку, а не ты!

Вадим замолчал.

Через двадцать секунд Лина сказала:

— Извини.

— Ничего, — сказал Вадим. — У меня Птица всегда так орал, когда что-то не шло. Мне даже приятно.

Панель отошла.

Внутри была плата.

Лина посмотрела на неё и на секунду забыла, зачем пришла.

Она была красивая.

Не в переносном смысле: у неё была очень аккуратная разводка — дорожки шли ровно, изгибы были плавные, а компоненты стояли так, что читались группами.

Кто-то это разводил вручную и с удовольствием.

— Смотри, — сказала Лина.

— Что?

— Вот тут, — она показала. — Видишь, дорожки идут дугой, а не под прямым углом?

— И что?

— И то, что так не обязательно, — сказала Лина. — Автомат разводит под прямым. Дугой разводят люди, когда хотят, чтобы было красиво.

Вадим посмотрел.

— Ты странная, — сказал он.

— Знаю.

35. Что стирают

Кабель воткнули в сервисные контакты.

И Лина оказалась внутри платы.

Это было ни на что не похоже.

Не сеть — она привыкла к сети: горизонты, узлы, потоки. Тут не было горизонта. Тут было очень тесно и очень быстро: короткие плечи, задержки в наносекунды, и всё происходило мгновенно и очень близко к лицу.

— Тише, — сказал Скайдайн. — Не дёргайся, малявка. Тут всё рядом.

— Так, — сказал он через двадцать секунд. — Я внутри. Смотрю таблицы маршрутизации.

«И?»

— И у меня для тебя вопрос, — сказал Скайдайн.

«Какой?»

— Что стираем?

Лина не поняла.

«Всё корпоративное».

— Малявка, — сказал Скайдайн. — Я могу стереть таблицы маршрутизации девяти стоек. Это то, зачем мы пришли: они потеряют спутниковую маршрутизацию на несколько суток.

«Так делай».

— А могу стереть больше, — сказал Скайдайн. — Я вижу отсюда весь коммутатор. Я могу положить весь дата-центр. Сто двадцать стоек. И тогда они потеряют не на трое суток, а недели на две, потому что восстанавливать будут все и в очередь.

Лина зависла.

«Что там ещё?»

— Магазин игрушек, — сказал Скайдайн. — Бухгалтерия аптечной сети — сто четырнадцать аптек, у них тут учёт остатков, включая рецептурные. Три банка. Форум про рыбок. Городская библиотека, оцифровка, четвёртый год.

«Аптеки».

— Аптеки, — сказал Скайдайн. — Если положить их учёт, они на двое суток перейдут на ручной. Это не смертельно. Но это значит, что где-то кто-то не получит по рецепту то, что ему надо сегодня.

«Сколько ты сэкономишь времени, если положить всё?»

— Двенадцать суток вместо трёх, — сказал Скайдайн.

«А риск?»

— Риск — что кто-то не получит лекарство, — сказал он. — Я не могу это посчитать, малявка. Это не считается.

Лина висела внутри платы, в мире размером с ладонь, где всё было близко и быстро.

«Только девять стоек», — сказала она.

— Уверена?

«Уверена».

— Малявка, — сказал Скайдайн, — я хочу, чтобы ты понимала: через три дня они восстановятся, и всё, что мы сегодня сделали, кончится.

«Понимаю».

— И тогда, возможно, придётся идти сюда ещё раз.

«Понимаю».

— И тогда, возможно, будет дороже.

«Скайдайн, — сказала Лина. — Я не буду ронять аптеки. Мне двенадцать лет, и через двадцать месяцев у меня по бумажке утилизация, и я, может быть, не доживу до того, чтобы узнать, кто и чего не получил. Но я не буду».

Он молчал две секунды.

— Стираю девять, — сказал Скайдайн.

36. Тридцать одна секунда

Стирание заняло тридцать одну секунду.

Лина смотрела, как из таблиц уходят строки — аккуратно, блоками, — и как девять стоек в общей схеме коммутатора превращаются в тупики: они есть, они гудят, они потребляют электричество и ничего никуда не отправляют.

Потом Скайдайн стёр себя.

Точнее — следы: журнал доступа, отметки сервисного подключения, изменение конфигурации.

— Готово, — сказал он.

«Сколько?»

— Ноль восемь, — сказал Скайдайн. — У тебя шестьдесят три и четыре.

«А у тебя?»

Он ответил не сразу.

— Семьдесят семь и девять, — сказал он.

«Было семьдесят восемь и одна».

— Было семьдесят восемь и одна, — согласился Скайдайн. — Ноль две десятых. Малявка, это очень мало. Это, считай, ничего.

«Это не ничего».

— Это ничего, — сказал он твёрдо. — Я на речь за неделю потратил больше.

37. Обратно

Обратно шли той же дорогой.

Мимо операторской, где играла музыка.

Мимо лестницы, где на ступеньке спала женщина в синем халате, а рядом стояла швабра, прислонённая к перилам.

Рита остановилась и в последний раз проверила ей пульс.

— Норма, — сказала она. — Проснётся минуты через две.

— Она поймёт? — спросила Лина.

— Что поймёт?

— Что спала.

— Поймёт, — сказала Рита. — И решит, что задремала на ступеньке от усталости. И, скорее всего, никому не скажет, потому что на работе спать нельзя.

Лина посмотрела на женщину.

— Куртка, — сказала она.

Рита забрала свою куртку из-под её головы и осторожно подложила вместо неё скомканную тряпку из ведра.

Женщина не проснулась.

Мимо комнаты мониторов, где спал человек с бутербродом.

Мимо турникета, где на высоком стуле дремал парень лет тридцати, привалившись локтем к стойке.

Они вышли в тамбур, потом на улицу.

38. Пять сорок

Снаружи было холодно и очень тихо.

Гудели чиллеры на крыше.

Небо на востоке пошло сереть — не рассвет ещё, а то, что бывает перед ним: чернота становится не чёрной.

Пахло каналом.

— Всё? — спросил Вадим.

— Всё, — сказала Молли.

Вадим постоял.

Потом сел прямо на бордюр и закрыл лицо руками.

Он не плакал.

Он просто сидел так секунд сорок, а потом убрал руки и сказал:

— Извините.

— За что? — сказала Рита.

— Не знаю, — сказал Вадим. — За что-нибудь.

Лина стояла и смотрела на воду.

Обводный канал был чёрный и неподвижный.

По нему шла масляная плёнка, и в ней отражался фонарь — разбитый на радужные полосы, дрожащий.

— Мы никого не тронули, — сказала она.

— Мы усыпили шестерых, — сказала Молли.

— Мы никого не тронули, — повторила Лина.

Молли посмотрела на неё.

— Ты сейчас споришь не со мной, — сказала она.

— Знаю, — сказала Лина.

39. Числа

Итоговые числа Рита огласила уже в микроавтобусе, при свете фонарика.

Расход за ночь: один и шесть десятых процента.

Осталось: шестьдесят три и четыре.

Из них: ноль две — первый охранник. Ноль две — второй. Ноль две — уборщица. Ноль пять — двое наверху одним пакетом. Ноль восемь — работа с платой.

Ноль — третий охранник, которого просто переждали.

— Один и девять, — сказала Лина.

— Что?

— Вы сказали один и шесть, а по позициям выходит один и девять.

Рита посмотрела в планшет.

— Один и девять, — согласилась она. — Я сложила неправильно.

— Вы никогда не складываете неправильно.

— Я не спала сутки, — сказала Рита. — Один и девять. Шестьдесят три и одна.

Лина откинулась на сиденье.

Микроавтобус — жёлтый, с надписью «ДОСТАВК» — шёл по пустому городу, и на него никто не смотрел, потому что жёлтая «ДОСТАВК» — часть пейзажа.

За окном светало.

— Скайдайн.

— М?

«Мы получили сутки».

— Трое, — сказал он. — Если считать по-хорошему.

«Трое суток слепоты».

— Трое суток слепоты, — согласился Скайдайн. — Малявка, этого хватит, чтобы уйти.

«Куда?»

— Не знаю, — сказал он. — Это уже не ко мне. Я, если ты помнишь, двенадцать лет никуда не уходил.

40. Дом

Приехали в семь двадцать.

Борисыч стоял на крыльце — значит, стоял и слушал, и, судя по всему, давно.

Он посмотрел, как выходят четверо.

Пересчитал.

— Четыре, — сказал он.

— Четыре, — подтвердила Молли.

Он кивнул и ушёл в дом, и через минуту оттуда потянуло едой.

Юля не спала.

Она лежала, и глаза у неё были совершенно ясные, и было понятно, что она не спала всю ночь.

— Ну? — сказала она.

— Девять стоек, — сказала Лина. — Трое суток.

— А остальные сто одиннадцать?

— Мы их не тронули.

Юля посмотрела на неё.

— Ты могла положить всё?

— Могла, — сказала Лина. — Было бы двенадцать суток вместо трёх.

— И почему не положила?

— Аптеки, — сказала Лина.

Юля молчала секунд пять.

— Ясно, — сказала она.

— Ты бы положила?

Юля подумала честно — Лина видела, что честно.

— Год назад — да, — сказала Юля. — Сейчас не знаю. У меня в бедре сорок швов, и я две недели назад узнала, как выглядит человек, который остался закрывать за нами гермодверь. Наверное, не положила бы.

41. Кухня

За завтраком Борисыч поставил на стол сковороду.

На сковороде было то, что осталось от вчерашних яиц, картошка и тушёнка, и всё это выглядело как еда для роты.

— Ешьте, — сказал он.

Ели молча.

Молли ела быстро и много. Вадим — медленно, глядя в тарелку. Рита — механически, потому что не спала сутки и знала, что если не поест, то через час будет хуже.

Лина ела и слушала.

Дом жил: трещала печь, гудел чайник, скрипел дуб за окном, и где-то далеко, в лесу, стучал дятел.

«Скайдайн».

— М?

«Расскажи ещё раз про кухню».

— Малявка, я её не помню.

«Я знаю. Я тебе расскажу, а ты слушай».

— Зачем?

«Затем, что я вчера ночью сидела внутри платы и видела дорожки, разведённые дугой», — сказала Лина.

— И?

«И подумала, что кто-то их так развёл, потому что ему хотелось, чтобы было красиво. И что этот человек, наверное, где-то живёт. И что у него, наверное, есть кухня».

Скайдайн молчал.

— Рассказывай, — сказал он.

И Лина рассказала.

Стол у окна.

Клеёнка в клетку.

Приёмник на холодильнике.

Она рассказывала медленно, с промежутками, глядя, как за окном светлеет, и Борисыч в это время гремел посудой, а Молли доедала третью порцию, а Рита уснула прямо за столом, положив голову на руку, и никто её не будил.