Сын Астории (джен)

Февраль встретил Лондон серым небом и ледяным ветром. Астория сидела на скамье в коридоре магистратского суда и сжимала в руках папку с документами. Пальцы замёрзли, но она не чувствовала холода. Только тяжесть в груди.

Том сидел рядом. Прямая спина, сложенные на коленях руки, пустой взгляд. Он не смотрел на неё, но его пальцы чуть заметно дрожали.

— Всё будет хорошо, — сказала Астория.

— Ты не знаешь, — ответил он.

— Знаю.

Он повернул голову, посмотрел на неё долгим взглядом. Ничего не сказал. Просто смотрел.

Дверь зала заседаний открылась, и секретарь вызвала их.

Астория встала. Том тоже.

— Идём, — сказала она и протянула руку.

Мальчик взял её и сжал — крепче, чем обычно.

Зал был небольшим, с высокими окнами, через которые пробивался бледный февральский свет. Судья был пожилым мужчиной с тяжёлым подбородком и усталыми глазами. Он медленно просматривал бумаги. Рядом сидел мистер Харрис и их куратор, с неизменным портфелем на коленях.

Астория отвечала на вопросы. Чётко, спокойно, хотя внутри всё дрожало.

— Вы осознаёте, что усыновление — это навсегда?

— Да.

— Вы понимаете, что берёте на себя полную ответственность за ребёнка?

— Да.

— Вы уверены, что сможете обеспечить его?

— Да.

Судья посмотрел на Тома.

— Ты хочешь, чтобы эта женщина стала твоей матерью?

Том молчал. Секунду. Две.

Он посмотрел на пожилого мужчину с тяжёлым подбородком. Тот ждал ответа. Том знал: сейчас он решает свою судьбу. Сказать «да» — и всё изменится. Сказать «нет» — и он навсегда останется в приюте.

Мальчик боялся, что Астория захочет уйти, как все. Она скажет «да» сегодня, а завтра передумает, или через месяц, или когда увидит, какой он на самом деле. Так делали многие, он видел. Если он согласится, то потом будет ещё больнее, чем если бы он сказал «нет» сейчас. Настолько больно, что даже страшно представить.

— Да, — сказал он. И только потом посмотрел на неё.

Голос был ровным, без эмоций. Но Астория почувствовала, как его пальцы сжали её руку чуть сильнее.

Судья кивнул, перелистал бумаги и поставил подпись.

— Усыновление утверждено. Можете позже забрать документы в канцелярии.

Астория едва не заплакала. Но от нахлынувшего облегчения она выдохнула — словно гора сошла с плеч.

— Спасибо, — сказала она.

Том молчал.

Когда они вышли из здания, он спросил:

— Я теперь Гринграсс?

— Да, Том.

Он кивнул и не отпустил её руку, пока они не дошли до подходящего места для аппарации.

* * *

В Министерстве магии Астория провела почти целый день. Свидетельство об усыновлении, смена фамилии в семейной книге Гринграссов, регистрация Тома как члена рода. Бесконечные очереди, летающие бумажные самолётики, усталые чиновники. Женщина ощутила дежавю.

— Ваша подпись здесь, миссис Гринграсс. И здесь. И здесь. И на обратной стороне тоже нужно заполнить.

Она подписывала, не читая. Доверяла. Или просто устала.

В Гринготтсе гоблин с длинными пальцами и острыми зубами пролистал документы, кивнул и открыл счёт на имя Тома Марволо Гринграсса.

— Ежемесячное перечисление? — спросил он, не поднимая глаз.

— Да. Десять галлеонов.

— С какого числа?

— Сейчас. Пусть копятся.

Гоблин хмыкнул, что у него означало одобрение.

Астория вышла из банка и прислонилась к холодной каменной стене. Она не знала, что с сыном станет через двадцать лет. Не знала, будет ли он помнить её. Но она сделала всё, чтобы ему было легче.

--

Что ж, это только в сказках пишут: «И жили они долго и счастливо». В жизни Астории после всех битв за её маленького Тома, после долгожданной победы и получения родительских прав… начался ад.

Первые недели Том был идеальным. Тихим, вежливым, незаметным. Ел, что давали. Ложился спать вовремя. Не спорил. Слушался. Астория даже начала думать, что самое трудное позади.

Она ошибалась.

На третьей неделе он перестал есть. Просто смотрел на тарелку, водил ложкой по супу, но в рот не брал.

— Том, что случилось?

— Я не голоден.

— Ты не ел весь день.

— Я сказал — не голоден.

Она не стала спорить. Убрала тарелку.

На следующий день повторилось. И через день.

Астория заметила: он не капризничал. Он просто… замирал. Смотрел на еду, водил ложкой по тарелке, но в рот не нёс.

Она села рядом.

— Том, хочешь, я тебя покормлю?

Мальчик не ответил, лишь смотрел куда-то мимо неё, но и не отстранялся. Она зачерпнула суп и поднесла ложку к его губам — он принял её, не говоря ни слова. Она кормила его в тишине, а он ел медленно, не смея поднять взгляд.

Так продолжалось несколько дней. Потом раз в неделю. Потом — только иногда, когда он был особенно уставшим или тревожным.

А как-то раз Мипси нашла под кроватью Тома банку. Небольшую, стеклянную, с плотной крышкой. Внутри были свежие сухари. Видно, что он менял их каждую неделю. Находку оперативно передали Астории.

— Том, — позвала она.

Он подошёл. Встал в дверях.

— Это что?

— Запас.

— На случай чего?

— На случай, если тебя не станет.

Астория замерла.

— Если ты умрёшь, — спокойно сказал он. — Или уедешь. Или ты меня выгонишь.

Она не знала, что ответить.

— Я не выгоню, — сказала она. — И не умру.

— Ты не знаешь.

— Знаю.

Он смотрел на неё долгим взглядом.

— Тогда выбрось, — сказал Том, пожав плечами.

Астория открыла банку, высыпала сухари в мусорное ведро.

— В следующий раз, когда захочешь сделать запас, скажи Мипси. Она положит в кладовку. Но под кровать — больше не надо.

Том кивнул.

Позже банка снова появилась. В новом месте. Астория не стала ругаться: просто выбросила и обняла.

— Я здесь, — сказала она. — Я никуда не уйду.

Том не ответил. Но в тот вечер он впервые сам пришёл к ней и попросил:

— Можно, я посижу с тобой?

Она подвинулась на диване.

— Садись.

Он сел рядом. Не близко — но ближе, чем обычно.

* * *

На четвёртой неделе он разбил её любимую чашку. Ту, что ей больше всех нравилась. Разбил специально — Астория видела, как он смотрел на неё перед тем, как уронить.

— Зачем?

— Нечаянно.

Он врал. Она знала. Но не наказала.

Однажды вечером Астория спросила:

— Том, ты сделал уроки?

— Да, — ответил он, не поднимая глаз от книги.

Она не проверила. Зачем? Не было смысла врать. А успеваемость в школе у него была безупречная.

На следующий день из школы пришла записка от учителя. Том не выполнил задание по арифметике. Не просто не сделал — даже не открыл учебник.

— Ты сказал, что сделал уроки, — сказала Астория, когда он вернулся.

— Ты не уточнила, какие именно, — ответил он.

— Зачем ты соврал?

— Чтобы посмотреть, проверишь ли ты.

Она молчала.

— Ты не проверила, — продолжал он. — Значит, ты мне веришь. А зря.

— Ты хочешь, чтобы я тебе не верила?

— Я хочу, чтобы ты была внимательнее.

Астория смотрела на него. В его глазах не было злости. Только холодное, спокойное удовлетворение.

«Он играет со мной, — поняла она. — Как с пауком на подоконнике».

Астория не наказала его. Не закричала. Только сказала:

— В следующий раз я проверю.

— Конечно, — ответил он. — Я и не сомневался.

И ушёл в свою комнату.

Астория осталась сидеть на кухне. Она чувствовала себя раздавленной. Не тем, что он обманул её, а тем, как легко и естественно он это сделал. Он не защищался, не оправдывался. Том просто использовал её доверие как инструмент, чтобы доказать, что она несовершенна.

«Он бьёт не по вещам, — поняла она. — Он бьёт по тому, что я считаю своей силой. По моей любви. По моему доверию. По моей вере в него».

Ей хотелось плакать. Но она сдержалась.

Потому что если он увидит её слёзы, он поймёт, что попал в цель.

На пятой неделе он начал пропадать. Уходил в сад и сидел там часами, не откликаясь. Астория искала его, звала — он молчал. Когда она находила его сама, он смотрел на неё пустыми глазами.

— Я не хотел, чтобы ты меня искала.

— Я волнуюсь.

— Не надо.

В конце той же недели он стал использовать её самые любимые розы для тренировок магии. Стоит ли говорить, что растения не пережили таких испытаний?

Астория не знала, что делать. Выставляла границы — он злился. Давала пространство — он уходил в себя. Говорила ласково — он отворачивался. Пыталась быть строгой — он замирал и становился ещё холоднее.

Каждую неделю он придумывал что-то новое. Астория не знала, что будет завтра. Она только знала, что он проверяет её на прочность каждый день. И каждый день она должна была доказать, что не сломается.

Она не спала ночами. Ворочалась, плакала, прокручивала в голове их разговоры, искала ошибку.

Том ненавидел её? Проверял? Боялся, что она его бросит, и поэтому отталкивал первым? Она не знала. И от этого было ещё больнее.

Иногда, когда Том засыпал, Астория аппарировала в «Корону и якорь». Бар пах пивом и дымом. Она садилась в углу, заказывала эль и молчала. Иногда к ней подходила Дженни — та самая официантка, что спасла её от телефонного обмана в первый раз.

— Опять грустите, миссис?

— Опять.

Астория рассказывала. Про Тома, про его холодность, про то, что она делает, а он — нет. Про то, что она одна, что ей не с кем посоветоваться. Что она никому не нужна.

Как же она скучала по Драко, по родным. По маме и папе. И даже по Дафне, хоть они постоянно конкурировали. Она не могла признаться своей собеседнице, что все её близкие люди ещё даже не родились. Но одиночество уже топило её в отчаянии.

Дженни слушала молча, лишь изредка отвечая на слова едва заметным кивком.

— У меня есть троюродная сестра, — сказала она однажды. — Она взяла из приюта двоих. Брата и сестру. Говорит, первый год был адом.

Астория заинтересованно подняла глаза:

— И что?

Дженни пожала плечами:

— Говорила, они были как замороженные. Не умели любить, не умели доверять. И когда попали в безопасное место, начали… оттаивать. Делать гадости, проверять границы. Думаю, это нормально. Это значит, что они начинают верить.

— Верить?

— Ну да. Пока тебе всё равно — ты ведёшь себя правильно. Когда начинаешь бояться потерять — начинаешь проверять. Не уйдёшь ли ты, если я буду плохим.

Астория молчала. Слова приятельницы дали пищу для размышлений. Ведьма допила эль, поблагодарила и аппарировала домой.

Том спал, прижимая к груди дракона. Во сне его лицо было спокойным, почти беззащитным, без той вечной настороженности, что не отпускала его днём.

Она села рядом, поправила одеяло.

Но внутри всё сжималось. Впереди было только начало ещё одной бесконечной борьбы.

* * *

Это случилось в четверг. Последняя капля.

Том уже который день отказывался от завтрака. Астория уговаривала, кормила с ложки, оставляла тарелку на столе — он не притрагивался. Он прятал сухари, разбил ещё одну чашку, а накануне вечером, когда она попросила его помочь ей в саду, он посмотрел на неё пустыми глазами и сказал:

— Ты не моя мать. Не притворяйся.

Она сдержалась тогда. Проглотила обиду, убрала всё сама.

Но в четверг утром он перешёл черту.

Астория сварила овсянку — сама, без молока, на воде, как ему требовалось. Поставила на стол. Том сел, посмотрел на тарелку, потом на неё.

— Я не буду это есть.

— Почему?

— Потому что ты хочешь, чтобы я ел.

— Том…

— Ты не можешь заставить меня. Ты никто.

Она не выдержала. Ярость смешалась с горькой обидой, и слова вырвались прежде, чем она успела их остановить.

— Я никто?! — голос сорвался. — Я прошла через кошмар, чтобы вытащить тебя! Я не спала ночами, когда ты болел! Я кормила тебя с ложки, когда ты сам не мог! Я…

Слова застряли у неё в горле, когда она взглянула на него. Том не плакал и не злился — просто смотрел на неё с тем холодным, почти торжествующим спокойствием, от которого по спине пробегал холод.

Она попалась.

— Вот, — сказал он. — Ты злишься. Ты меня ненавидишь.

— Я не…

— Ненавидишь. Все ненавидят.

Он встал и вышел из-за стола.

Астория осталась сидеть. В груди колотилось что-то тяжёлое, злое, беспомощное. Она закрыла лицо руками. Слова извинения рвались с губ, но он уже ушёл в свою комнату и захлопнул дверь.

До вечера они не разговаривали.

Том не выходил. Астория не заходила. Она сидела на кухне, смотрела на остывшую овсянку и не знала, что делать.

«Я сорвалась. Я обещала себе, что не буду кричать. А я даже не кричала — я просто показала ему свою слабость».

Но она ведь живой человек. Она не железная. Невозможно так постоянно жить! Порой её на секунду накрывала страшная мысль — сожаление. Она прошла бюрократический ад, чтобы вытащить оттуда демона. Ей хотелось взять этого неблагодарного паршивца и вернуть туда, откуда его забрала! И тут же сердце пронзительно сжималось — она полюбила Тома. Всем сердцем. В такие минуты хотелось реветь от безысходности.

«Теперь он знает, что может меня задеть. И будет бить в это место снова и снова».

Мипси крутилась рядом, не зная, чем помочь.

— Хозяйка, молодой хозяин не ест.

— Знаю.

— Хозяйка, молодой хозяин…

— Мипси, оставь меня.

Домовиха исчезла с тихим хлопком.

Вечером Астория подошла к его двери и постучала.

— Том? Можно войти?

Тишина.

— Том, я… Я люблю тебя, Том. Мне очень больно, что мы поругались.

Молчание.

— Я оставлю ужин у дверей. Если захочешь есть.

Она поставила тарелку на пол и ушла.

Через час дверь открылась. Том молча вынес пустую тарелку, поставил на кухонный стол и ушёл обратно.

Астория не сказала ни слова.

На следующее утро он вышел к завтраку сам.

Он молча сел за стол, глядя в тарелку. Напротив сидела Астория — бледная, с красными глазами, которые выдавали бессонную ночь.

— Ты плакала? — спросил он.

— Нет, — ответила она. — Аллергия.

— Врёшь.

— Да.

Он помолчал.

— Я был не прав, — сказал он, слова давались непривычно трудно. — Ты не никто. Ты… моя мама.

Удивительно, как она не заплакала. Одному Мерлину было известно, каких усилий ей это стоило. Астория отвернулась к окну, губы дрожали, и ей пришлось сжать их в тонкую линию. Она лишь слегка кивнула.

— Ешь, — сказала она. — Остынет.

Он взял ложку и съел всё.

Без уговоров. Без кормления. Сам.

Это была маленькая победа. Не над ним. Его — над собой.